Текст книги "Змееед"

Глава 9

1

– Дождь будет. И очень сильный.

– Почему, Змееед, так думаешь?

– А ты, товарищ Холованов, в небо посмотри. Облака на горы и башни похожи.

– И что?

– А то, что врежет.

– Ладно, предсказатель, посмотрим, на что способен. К делу готов?

– Готов.

– Люсь, завлекалка-отвлекалка, готова?

– Готова.

– Иди, Змееед, первым.

2

Ярославль – это место, в котором веками вершилась великая история Земли Русской. Тут люди жили всегда. За тысячи лет до того, как Ярослав Мудрый в 1010 году заложил на берегу Волги город своего имени. Символ Ярославля – медведь с золотой секирой в лапе. Медведь – это не просто сила, но сила в единстве с осторожностью, предусмотрительностью, хитростью.

Нас с вами занесла нелегкая в славный город Ярославль в 6 часов 19 минут хмурого утра 30 августа 1936 года, прямо на вокзал станции Ярославль – Главный. От Ярославля – Главного до Северного вокзала Москвы 282 километра. Это последняя остановка курьерских поездов, идущих в Москву с Урала, Сибири, Дальнего Востока. Нас угораздило тут оказаться в тот самый момент, когда, прогромыхав по мосту через Волгу, к третьей платформе плавно подкатывает курьерский поезд «Хабаровск – Москва». Курьерские от обыкновенных пассажирских отличаются тем, что идут с огромной скоростью, делая остановки только в больших городах. Расписание составляют так, чтобы все остальные поезда – товарные, пассажирские, арестантские, почтовые, пригородные – уступали путь курьерским.

На станции Ярославль – Главный 39 путей и четыре платформы – одна высокая боковая и три островных.

Курьерские поезда, идущие от Москвы, Ярославль – Главный принимает на первый путь, идущие в Москву, – на четвертый и пятый пути. Это третья высокая островная платформа.

Прямо скажу – не велика радость после бессонной ночи оказаться ранним утром на пустой, продуваемой всеми ветрами платформе. У вас, где-нибудь в теплых широтах, в конце августа – лето. А в Ярославле – осень шелестящая, моросящая, сквозняковая. Холодно, мокро, противно. Тучи над Ярославлем водой перегружены, за верхушки столбов цепляются. Они не плывут, не скользят, не бегут. Они висят на месте, словно аэростаты заграждения, закрывая небо от края до края.

На третьей платформе Змеееда в этот час не оказалось. Не знаю, почему. Может, план изменил, может, вовсе от него отрекся. Согласимся: непростое это занятие – спереть тяжеленный чемодан килограммов на тридцать, а то и больше, на платформе, спереть не у зазевавшейся сдобной удоволеной бабенки, вернувшейся из сладостного отпуска на черноморских берегах, спереть надо у двух, а то и трех вооруженных чекистов, которые головами отвечают за сохранность груза. Хорошо в толпе угол рубануть, в суматохе, а как спереть, если на платформе только дежурный со свистком в зубах, один-единственный, зевающий во весь рот, носильщик с тележкой да редкие совсем пассажиры. Вон там один. И вон еще. Хорошо бы спереть на первой платформе – тут в здание вокзала юркнуть можно да на привокзальную площадь. А как спереть на островной платформе? С нее путь только через громыхающий железный мост, который над путями навис, с тучами сцепившись. Поди, потаскай такую тяжесть по ступеням вверх к серому небу, а потом вниз к такой же серой земле. Можно бы под стоящие эшелоны нырнуть. Но все пути, от первого до десятого, сегодня пусты. А все начиная с одиннадцатого эшелонами забиты. Так ты ж попробуй до них добеги! С третьей платформы спрыгнув, два пути надо пересечь, на четвертую платформу взобраться, пересечь ее, соскочить… И все это на открытом месте. Окажись милиционер рядом, пальнуть может в воздух. Может и в загривок. Да и чекисты, хоть и наряжены в гражданских, тоже вооружены. Милиционера ждать не будут – изрешетят. Кроме того, вот прямо сейчас на пятый путь выкатывает «Хабаровск – Москва», отсекая дорогу к тем дальним эшелонам.

Скрипнул тормозами курьерский из Хабаровска, плавно замер. Проводник шестого вагона дверь распахнул, выпускает тех, кто сходит в Ярославле. Их только двое. С четырьмя чемоданами. Третий их попутчик дальше едет до самой Москвы. Он помогает чемоданы вынести на платформу. Загораживая проход, в вагон лезет небритый, вонючий, веревкой подпоясанный субъект с огромным, неподъемным самодельным фанерным чемоданом, явно «Made in GULAG»:

– На Арзамас?

– Нет, это поезд в Москву.

– А мне на Арзамас!

– Значит, не сюда!

– А где на Арзамас?

– Да пошел ты…

Вытолкнул проводник субъекта из тамбура. Помог гражданам чемоданы на платформу вытащить. (Уж больно щедро всю дорогу эти граждане услуги проводника вознаграждали.)

К шестому вагону уже спешит носильщик в фартуке, с блямбой на груди, с тачкой о двух колесиках.

В этот самый момент и появилась возле группы граждан девушка лет шестнадцати. Одета по моде. Аромат духов заграничных. Личико симпатичное, в чем-то – немного совсем – порочное. Не уловишь, в чем именно. Глаза – два тихих глубоких омута, в которых известно кто водится. Во всей Европе и в Америке мода последняя требует от женщин и девушек коротко волосы стричь. Но наша шалунья в этом вопросе требований моды не соблюдает. Да и жалко было бы роскошь эту ножницами кромсать: волосы ее – густая, пышная, чуть небрежная копна, с прядкой через лоб. То ли папу-начальника девочка встречает, то ли большого дядю-покровителя. Ух, аппетитна. Так бы и скушал ее. С косточками. Сыроежка – ни дать, ни взять. Остановилась. Капризно папироску с золотым ободком к губам поднесла. (Некому малолетнюю по заднице драть за курение!) Трое мигом сунули руки в карманы. Три огонька зажигалок разом перед нею вспыхнули. Каждому в глаза она внимательно посмотрела, выбирая, от какой зажигалки прикурить. Улыбнулась, как бы извиняясь: не могу же от всех трех сразу! Выбрала один огонек, потянула в себя, раскуривая, затянулась, струйку дыма картинно пустив над собою. И пошла мимо, чуть покачивая изящной кормой. Вздохнули трое мужиков, за долгий путь по радостям жизни истосковавшись.

И обернулись к своим чемоданам. И взвизгнули все трое разом. Аккуратный чемоданчик, тот, который поменьше, но тяжелее остальных, пропал. Просто вот так – взял и пропал.

Первый порыв: проклятая девчонка!

И заорали все вдруг. И смолкли. Обернулась она удивленно. Нет в ее руках ничего, кроме папироски с золотым ободком. Да и не подняла бы она тот чемодан!

И тогда все трое обернулись к проводнику: где чемодан, падла!? Но проводник – в дверях вагона. В тамбуре. В метре от них. Если бы и прыгнул к ним незаметно, если бы и отпрыгнул назад с тяжеленным чемоданом в руке, то рядом с ним в тамбуре сейчас должен быть чемодан. Но нет его. И тогда все трое враз обернулись к вонючему, веревкой подпоясанному типу. Он тоже рядом. Выпихнули его только что из тамбура, объяснив, что поезд этот совсем не в Арзамас идет. Так он и стоит, рот раззявив, с немым вопросом на глупой небритой харе: так где же на Арзамас?

Смотреть на него противно. Воротит от мерзкого вида. До рвоты. На нем грязный, рваный тюремный ватник, явно вшивый. Смрад от него – словно помойка ходячая. Чемодан его фанерный тяжеленный весь веревками перевязан, два ржавых висячих замка на нем, ручка – из веревок растрепанных, лохматая вся, вроде той собаки, у которой под шерстью и глаз не видно.

Выхватил пассажир, тот, который до Москвы ехать должен, аккуратный маленький заграничный пистолетик: убью к чертовой матери!

Тип придурковатый глазами моргает: я тут при чем? Мой чемодан заберите, граждане хорошие, только меня не трогайте. Последнее с себя сниму, если у вас нужда. Вот сапоги кирзовые, вконец, правда, стоптанные. И портянки снимать?

Девушка та подбежала: что за шум?

Ее отшили вежливо: цыц, лахудра! Вали кулем, ноги выдернем!

Обиделась девушка, губы надула, отошла надменно.

Двое пассажиров, те, которым в Ярославле сходить, глазами платформу обшарили. Но пусто кругом. Верьте на слово: пусто там было, противно и мокро. Хляби небесные разверзлись, мелким дождиком лица секли.

Тот, с пистолетом который, в тамбур заглянул. Но нет там чемодана. Под вагон завалился? Да не мог он туда завалиться. Платформа высокая, между бортом вагона и стенкой платформы окурок не пролетит. Только туда окурки и валятся, где вагонов сцепка. Но и там чемодана нет.

Тут одного осенило: да не выносили мы его из купе! И туда понесся, проводника от двери отшвырнув. Начальник поезда появился, зевая, глаза протирая, мундир на ходу застегивая. Следом за ним – тот пассажир, только что идеей спасительной озаренный, а теперь словно телегой раздавленный: нет чемодана в вагоне. Нет!!!

Но это и так ясно было. Все помнят, что тот самый чемодан из вагона вы-нес-ли. Тут он должен быть!

– Доку́мент, – орет пассажир с пистолетом. – Доку́мент!

Полез вонючий субъект за пазуху, оголив грудь в картинках синих, минимум пару лет не мытую. Долго разные штуки из кармана в карман перекладывал, силясь найти то, что требовалось. В недрах его штанов, рубах и ватника оказался когда-то красный, а теперь неясного цвета кисет с махоркой, зажигалка из вертухайской гильзы, два куска сахара, черных от грязи, луковица, наполовину сгрызенная, колода карт с бабами голыми, настолько замусоленная, что бабы те только по очертаниям угадываются. Наконец нашел и требуемый доку́мент – вчетверо сложенный, на сгибах потертый, раньше белый, а теперь серый с желтыми подтеками и разводами потрепанный лист.

Из доку́мента с расплывшейся фиолетовой печатью и подписью заместителя начальника ГУЛАГа, начальника Дмитлага НКВД СССР старшего майора Государственной безопасности товарища С. Фирина, следовало, что гражданин Свинаренко Паисий Евлампиевич освобожден из учреждения ФК 15/5 по окончании срока заключения. Справка удостоверяла, что гражданин Свинаренко, осужденный по статье 153, самой пакостной во всем УК–26, срок отбыл от звонка до звонка, и выдана бумага сия администрацией учреждения для предъявления в местные органы власти, иначе новый паспорт не дадут.

– Групповое изнасилование?

– Не виноватый я, – завопил гражданин Свинаренко. – Она сама!

– Где, падла, чемодан?

– Да заберите мой! Не брал я вашего чемодана! Я вот с вам стою. – И заревел, грязной лапой слезы по небритой харе размазывая. – Опять в зону, да? Опять? Я же с вами стою! Опять, да?

Тут только и догадались трое на носильщика внимание обратить. Он давно подскочил, замер в позе «чего изволите». Все внимание на него: ты, гад? Разводит тот руками: обыщите граждане, может, я за пазуху ваш чемодан спрятал.

Самое тут мне время было бы сказать, что носильщик этот что-то видел и уж хотел было словечко молвить, но напоровшись на взгляд…

Но не скажу я вам, граждане, этого, ибо ни черта носильщик не видел. Стоял он смирно в почтительной позе, ожидая, когда доверят ему навьючить на горб и тащить на себе груз. Не горел он желанием кому-то что-то сказать. И не пытался. И вовсе не потому, что на чей-то свинцовый взгляд напоролся. Не было того взгляда. Я вам прямо об этом заявляю.

Он просто понял, что происходит: работает залетный. А в таком деле по одному не работают. Рядом партнеры, хотя их и не видно. Молви словечко – повяжут мусора гастролера, но тем же днем от евойных партнеров пику в печень схлопочешь. Вокзал – он и есть вокзал. «Бан». А на бану и девушки непотребные промышляют, и щипачи по карманам шарят, и те работают, которые углы рубят. Носильщику в эти дела нос совать не рекомендовано. Меньше знаешь – лучше спишь. А берегущий язык да сбережет голову.

Так что и от носильщика проку нет. Молчит. И нет у него пропавшего чемодана. И ничего интересного он сообщить не способен, да и не желает говорить, если бы и было что сказать.

Звякнул тут колокол. Поплыл унылый звон над платформой.

Вы знаете, как раньше поезда отправлялись? Объясняю. Сначала три удара в колокол: дзинь, дзинь, дзинь. С расстановочкой. Потом долгий пронзительный свисток дежурного по станции. На боку у него вместо сумки – два цилиндра кожаных для флажков, желтого и красного. Это самые различимые издали цвета. (А в темноте фонарь у него с красным и зеленым светом.) Желтые флажки не разворачивали никогда. Потому получалось, что это вроде и не флажок, а палочка в руке. Перед собою он ту палочку держит, давая знать, что все в полном порядке. Проводники на ступеньках вагонов застыли, желтыми флажками о порядке сообщая. Если у кого-то в одном вагоне что-то не так, он красный флажок развернет, и все остальные тут же его сигнал повторят, чтобы и машинисту, и дежурному по станции видно было. Если же порядок везде, если только желтые флажки вверх, тогда гудит паровоз протяжно и потихоньку, как бы нехотя, отходит, тянет состав за собой, скорость набирая. Ради зазевавшихся на перроне машинист расписания нарушать не будет. Зазевавшиеся картины порядка не нарушают. Зазевавшиеся – не в счет, пусть догоняют. Пусть в следующий раз по первому звонку места занимают.

Отзвенел колокол, отсвистел дежурный, отгудел паровоз, и «Хабаровск – Москва» мягко и плавно, степенно, с достоинством, как курьерскому поезду и надлежит, тронулся.

Тот, с пистолетом, не вскочил, но влетел в тамбур, стоп-кран рванул. Не только проводника, но теперь еще и начальника поезда с пути своего отшвырнул. Заскрипел-заскрежетал курьерский, замер.

Тут уж начальник поезда власть употребил: да ты кто таков, со шпалером шастать? А какое у тебя право нарушать расписание? А штраф за такие дела знаешь какой? Я милицию вызываю, и не маши шпалером перед носом моим.

Пришлось красную корочку с мечом и щитом в нос ему сунуть: знай, собака, с кем дело имеешь, – ГУГБ НКВД СССР!

Двое с чемоданами на платформе тоже давно бы пистолеты свои выхватили, но понимают: милиция нагрянет, а скандал затевать ой как не хочется. Не рекомендовано внимание привлекать к себе и к грузу. Тем более – к пропавшему. Потому третьему, который в тамбуре, руками машут: тихо, не надо шума, отправляй!

Снова тронулся курьерский. На этот раз рывком, нервно как-то.

Мимо того пассажира в тамбуре, у которого удостоверение Государственной безопасности в одной руке и шпалер в другой, поплыла платформа с надписью золотыми буквами «Ярославль – Главный», поплыли двое его товарищей с искривленными от ужаса и непонимания мордами, поплыла девчонка с папироской, носильщик с коляской своей, и тот, вонючий, веревкой подпоясанный. Рожа у него от слез чумазая. Губы от страха дрожат.

А глаза наглые.

3

Прошлый раз на Северном вокзале Москвы пропал курьер с Колымы. Его так никогда и не нашли. Поэтому на этот раз сделано все для того, чтобы курьер не пропал. На этот раз курьера ждут сразу две машины – если у одной лопнет колесо, есть вторая.

Вот и «Хабаровск – Москва». Торжественно и величаво курьерский поезд делает последнюю остановку в своем долгом на многие тысячи километров пути.

До самой Москвы пассажир из ГУГБ, потерявший чемодан в Ярославле, просидел в своем опустевшем купе, уставившись в одну точку.

Ознакомившись с содержанием небольшого алого удостоверения, умолк начальник поезда. И проводник тоже. Осмелились оба в девять утра в дверь стукнуть, поинтересоваться, не нужно ли чаю. Но были посланы…

Что все это происшествие означает? Куда пропасть мог чемодан? Куда?

Хорошая мысля приходит опосля. Девчонка явно отвлекала внимание. Надо же было ее тут же схватить за пышные волосья и затащить в вагон. Эта девчонка – ниточка! Отчего же мысль эта не пришла там, на перроне? Или же не надо было в поезд садиться! Надо было в Ярославле остаться и разбираться на месте. Нет! Нельзя было этого делать! Почему? Потому, что чемодан вот прямо сейчас может находиться в поезде. Если он мог вот так с платформы исчезнуть, то мог и в поезд вернутся.

А те два лоботряса, что в Ярославле остались, догадаются ли девчонку схватить? Сумеют ли с милицией объясниться, не привлекая внимания ко всему случившемуся?

И кто утащил чемодан? Носильщик? Или все-таки проводник? Или этот вонючий групповой изнасильщик? Ух, какие наглые глаза у того вонючего. Почему наглые? Да просто потому, что холопы всегда рады, когда пан в беде. Или все же он? Но куда он мог чемодан спрятать?

Мысль ищет спасения. Мысль уводит человека от горьких переживаний. Вот ведь – самый конец пути. Сдать груз, доложить, и – в Сандуны! Выпариться. Потом в ресторан шикарный! В «Арагви»! И к друзьям! К подругам! А отоспавшись – в театр, в кино. Какой фильм на экраны вышел! Называется «Цирк». Любовь Орлова и Сергей Столяров! Народ кинотеатры штурмом берет. Еще не дошел фильм до окраин, а песня из фильма уже и во Владивостоке, и в Хабаровске, и на Колыме звенит: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»

В кино бы. В цирк бы. Да по подругам! Когда много денег в карманах, много и подруг. Только выбирай, какая слаще. А погуляв по Москве – в обратный путь. Две недели без забот и хлопот, сиди в окошко смотри, в карты играй да водочкой закусывай. То-то жизнь!

И вот все сорвалось. Что будет с нами? Что будет со мной? Расстреляет ведь Железный Генрих. Пришьет дело о шпионаже в пользу Гондураса. Может, застрелиться? Эх, страна моя, где так вольно… Эх, цирк! В цирке… В цирке… А ведь в цирке прячут что угодно. Прямо на арене, прямо под пристальными взглядами сотен пар глаз одновременно со всех направлений…

Что означает все это? Просто ворюга взял да и украл? Тогда ведь ничего особо страшного. Золота на Колыме вон сколько. Следующая группа курьеров уже в пути, а за ней – еще и еще.

Но если это чья-то целенаправленная работа? Чья? Четыре часа горестных размышлений до Москвы. И никакого просвета. И никакой светлой мысли.

Тут и грянуло из всех динамиков: «Граждане пассажиры, наш поезд прибывает в столицу нашей великой Родины и всего мирового пролетариата город Москву!»

Гонец с Колымы решил пока в висок не стрелять. Авось пронесет.

– Здрасьте, Михал Борисыч, как доехали?

– Спасибо, хреново.

– Для поездки в Ярославль сразу две машины готовы.

– Не надо в Ярославль. Везите меня в Коммунарку, на дачу товарища Ягоды.

4

Я вам рассказал, что не было Змеееда на третьей платформе станции Ярославль – Главный в момент пропажи чемодана. Это я ошибся. Обманулся. Обмишурился. Маху дал. Считаю, настаиваю и всем рекомендую ошибки свои признавать немедленно и решительно. Не упорствуя в глупости. Начинаю с себя, беру свои слова обратно: был Змееед на той платформе в тот самый час. Просто я его не узнал. Он в Арзамас путь искал. Но Арзамас ему был вовсе не нужен. Нужно было угол рубануть. А потом нестись в Москву. И как можно быстрее. На то машина заграничная. «Форд» шестиместный. Водителем сам товарищ Холованов. Змееед с Люськой – Сыроежкой – пассажиры.

Но прежде, чем мчаться в Москву, надо себя в порядок привести, следы участия в хлопотном деле зачистить.

У Холованова заранее место выбрано – по течению Волги, ниже славного города Ярославля. Вырулил Дракон с дороги, в густом ивняке мотор заглушил. Снимай, Змееед, всю грязь с себя. Все тряпки – в чемодан фанерный. И ты, Люська, раздевайся. Жалко парик? Жалко. Роскошь-то какая. Такие в магазине не продаются. И наряд заграничный жалко? Ничего, жизнь дороже. Застукают с этими тряпками – не пожалеют. А в Большом театре все это добро правильные люди в конце года спишут.

Загрузили чемодан, Холованов еще что-то типа куска серого мыла хозяйственного внутрь сунул. Выплыли Змееед с Холовановым далеко на стремнину, за плывущий чемодан держась, как за плотик, и пустили его в дрейф по течению. Места тут дикие. Никого вокруг. Да и недолго тому чемодану плыть. Фукнуло тут что-то в недрах фанерных. Пламя клокочущее из всех щелей вырвалось. Вот и плыви да гори синим огнем.

Вымылся Змееед, Холованов машину внутри чем-то побрызгал, вонь тюремного ватника выветривая. А чемоданчик тот аккуратный тут? Тут он. Его голыми руками не трогать, только в перчатках. Пальчики-то снимем. Для истории увековечим!

А что внутри? Внутри фляги солдатские. Тяжеленные, вроде свинцовой дробью набиты. Золотые песчинки в бутылках возят. Но чтобы случаем бутылки не побились, лучше для этой цели фляги подходят. А в коробке – самородки комочками.

Тут и врезал дождь, Змееедом предсказанный, но все равно внезапный, густой, беспощадный, как артиллерийский обстрел. Капли шрапнелью ударили, ветровое стекло заливая потоками. Но все трое уже в машине. Все уже вымытые и просушенные. Разлил Дракон в три стопочки. Выпили за успех и рванули к Москве.

5

Гонцу, который принес плохую весть, во все времена принято было голову рубить. Оттого владыке как-то легче становилось. Сам гонец понятия не имел, что за весть везет. Он только гадал, что его ждет: золота горсть, соболья шуба с царского плеча или плаха с застывшими на морозе сосульками крови.

Незваный гонец, который без вызова и приглашения явился на дачу НКВД в Коммунарке, знал, что за весть он привез. Мало того, он не чью-то дурную новость доставил, но сам он – главный виновник. Надежда одна: повинную голову меч не сечет. Виноват, Генрих Григорьевич! Виноват! Виноват, товарищ Генеральный комиссар Государственной безопасности.

А быть может, и не товарищем Железного Генриха величать теперь положено, а гражданином начальником?

Генрих Григорьевич Ягода никогда не кричал на подчиненных. Он знал, что криком делу не поможешь. Он слушал молча, изредка постукивая ногтем указательного пальца по зеркальному орехового дерева прямоугольнику крышки письменного стола, когда-то стоявшего в кабинете Александра Третьего.

Понимает гонец, что дело плохо. Так ведь он всего не знает. Он знает только, что прошляпил чемодан с золотым песком. Если бы только это! Золотого песка на Колыме немерено. Сколько хочешь намоют. Но в прошлый раз пропал курьер. Вырисовывается весьма неприятный узор.

В одной группе курьеров пропадает старший с портфелем документов, пропадает бесследно, в следующей группе – пропадает груз. Значит, пропажа чемодана – не случайное воровство, а чья-то мастерская, заранее продуманная и тщательно подготовленная работа. Чья?

Колька Ежов, заморыш, мерзкий карлик, секретаришка в Центральном Комитете, он, что ли? Или свои подсиживают? Дальстрой – часть ГУЛАГа. Начальник Дальстроя Берзин прямым путем снабжает Ягоду золотом, минуя начальника ГУЛАГА комиссара Государственной безопасности 3-го ранга Матвея Бермана. Если Берман пронюхал, то может воспользоваться случаем. Он давно перед Гуталином выслужится грезит.

Или работает кто-то выше рангом? Яшка Агранов! Первый зам Ягоды! Комиссар Государственной безопасности 1-го ранга! Неужели он? А ведь в подчинении Агранова ГУГБ. Это НКВД внутри НКВД. Агранов мог пронюхать. Может, поделиться с ним? Поделиться чем? Колымской добычей? Или планами на будущее? Так ведь Агранов на место Ягоды метит. И давно. С ним поделись, он Гуталину доложит и сам сядет в кресло наркома.

Ясно, что работает кто-то из ближайшего окружения. Не привыкать. Такую свинью Трилиссер в 1930 году подложил! А ведь был заместителем, гад ползучий!

Да, ситуация. Что делать? Что же делать? Первым делом остановить все поставки. Шифровку на Дальстрой: гонцов задержать и вернуть, больше пока не слать, быть готовым к появлению ревизоров. Это первое. А во-вторых, надо рассчитать ход врага, хотя пока и не ясно, кто он.

Итак, кто-то – Ежов, Берман, Агранов, неважно кто, – каким-то образом вычислил схему, после этого украл гонца на Северном вокзале, где-то его спрятал, через него узнал даты прибытия следующих групп курьеров. Первая пропажа в Москве, вторая в Ярославле, третья, если логике следовать, будет где-то еще дальше от Москвы, вплоть до Хабаровска и Владивостока. Первый раз украден человек, второй раз – груз, в третий грядущий захват – возьмут всю группу.

Поднял глаза Железный Генрих и только теперь вспомнил, что перед ним уже давно, все доложив, молча вытянулся начальник группы курьеров капитан Государственной безопасности Давыдов Михаил Борисович.

– Что делать будем, товарищ капитан Государственной безопасности?

– Не знаю, товарищ Генеральный комиссар.

– Будем анализировать ошибки. Какие ошибки вами допущены?

– Не задержал девчонку.

– Правильно. Еще?

– Надо было арестовать носильщика, дежурного по станции и того вонючего типа, затолкать в купе и везти с собой в Москву. Тут бы разобрались.

– Тоже правильно. Как того типа звали?

– Не то Паисий Свинаренко, не то Никифор.

– Не то Паисий, не то Никифор… Вы держали в руках документ, вы его читали, вы имени не запомнили. И после этого вы, товарищ капитан Государственной безопасности, смеете себя величать чекистом?

– Виноват, товарищ Генеральный комиссар.

– Поступим так: я сейчас звоню заместителю начальнику ГУЛАГа, начальнику Дмитлага товарищу Фирину. Поедете к нему. Он представит все списки всех освобожденных из Дмитлага в этом году, если надо – и в предшествующем. Найдете дело этого веревкой подпоясанного. Народу в Дмитлаге – многие тысячи, да только выходят оттуда немногие. Потому работа вам легкая. Не вздумайте Фирину или кому другому рассказать, кого и зачем ищите. Только боюсь я, что никакого веревкой подпоясанного вы в делах Дмитлага не найдете. Но мы другой вариант применим. Идите. Будете ударно работать – все забуду и прощу.

Ягода знал, что лучшие работники – провинившиеся. Дай возможность искупить – горы свернет, каналы пророет, льды на полюсе раздробит, разгребет и растопит.

И еще Железный Генрих понял давно: ничто так не унижает начальника, как необузданный гнев. Начальник всегда спокоен. Даже на краю пропасти.

6

Несется огромный шестиместный «Форд» сквозь дождь проливной, сначала фарами непогоду и мрак режет, и тут же лбом своим носорожьим стену дождя дробит.

По брезентовому тенту стучит вода так, словно с самосвала дробь свинцовую тоннами сыплют.

– Ты, Змееед, молодец. Никогда не думал, что в тебе таланты такие – тебе что погоду предсказать, что чемодан тяпнуть. И ты, Люська, молодец!

Молчала Люська от самого Ярославля, но раз уж к ней сам Дракон обратился, заговорила и она.

– А ведь никто не знает, что мы совершили.

– Никто.

– Я, конечно, шутю, но если на троих чемоданчик поделить, так ведь на всю жизнь хватит. Если, понятно, сразу все в карты не продуть.

Ничего на это Дракон не сказал. Так до самой Москвы и молчали.

7

Если работница на швейной фабрике украла двести метров пошивочного материала, то самая гуманная и справедливая в мире рабоче-крестьянская власть отмеряет ей полновесный гулаговский срок. А то и вышак.

Двести метров пошивочного материала – это так в приговор вписывают. Это чтобы грозно звучало. Двести метров пошивочного материала – это катушка ниток.

Закон от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении социалистической собственности» предусматривает расстрел с конфискацией имущества за хищение грузов с железнодорожного транспорта, а так же государственного, колхозного и кооперативного имущества. При смягчающих обстоятельствах расстрел может быть заменен тюремным заключением сроком не менее десяти лет с конфискацией имущества. Так что тот, кому за кражу двухсот метров пошивочного материала впаяли десять, пятнадцать или двадцать лет ГУЛАГа, должен радоваться: повезло, могли бы и шлепнуть.

В народе сия забота рабоче-крестьянской власти о сохранении социалистической собственности именуется «Законом о трех колосках». В тот жуткий 1932 год в самых хлебных районах страны люди миллионами в диких муках умирали от голода, потому как хлеб шел на экспорт. А тот, кто осмеливался собирать в поле упавшие с комбайна, никому не нужные колоски, получал расстрел. Или, при смягчающих обстоятельствах, как минимум десятку с конфискацией…

Что же говорить о начальнике Дальстроя, который ворует не пошивочный материал и не брошенные в поле колоски? В одном только перехваченном чемодане обнаружено и взято на учет 32 килограмма 263 грамма золотого песка и шесть самородков общим весом 413 грамм. А сколько всего тех чемоданов начальник Дальстроя Ягоде переправил? И сколько для себя притырил? Где у него смягчающее обстоятельство? У него не смягчающее, у него – отягчающее. Он начальник. Он на службе. А получателем является сам товарищ Ягода. Ему сколько за такие дела надо влепить?

– Ну что, Дракон, попался товарищ Ягода?

– Нет, Сей Сеич, не попался.

– Как так?

– Да все так же. Ягода этот груз не получил, доказать, что груз был адресован ему, у нас не получится. Кто знает, может быть, получателем является один из заместителей Ягоды, а он сам об этом деле ничего не знает.

– У нас все получится! Пропал курьер, об этом знает только Ягода и его личный секретарь Буланов. Только они ищут пропавшего курьера. Значит, груз – для них.

– Хорошо, Сей Сеич, докажешь ты Сталину, что во главе всего этого воровства стоит Ягода, да только ничего Сталин делать не будет. За Ягодой и не такое числится. В 1930 году заместитель Ягоды товарищ Трилиссер собрал документы. Из документов следовало, что Ягода свою героическую биографию сочинил и выдумал. А еще из документов следовало, что революционер Ягода – провокатор царской полиции.

– И…

– И товарищ Сталин документы Ягоде показал, сказал, что документам не верит, а Трилиссера сбросил с высокого поста. Доносчику – первый кнут! Сейчас Трилиссер – мелкий начальник в какой-то комиссии по контролю над чем-то. Это глубочайшее падение с должности заместителя главы тайной полиции. Падение не завершилось. Трилиссер все еще летит вниз. Со свистом. И, думаю, до самого дна ему лететь. Вот и мы с тобой соберем доказательства, все их выложим Сталину и получим по шее. А Ягода добавит.

– Но почему же?

– Потому, что главная опасность для Сталина сейчас не в НКВД, а в самой партии, от всех мастей троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев. У Ягоды свои планы, свои интересы, но они пока совпадают с интересами Сталина. Вся система власти предельно шаткая. Партия, Армия, НКВД – как три снопа в поле, друг на друга опираются. Убери один – остальные завалятся. А Сталин сверху – на трех шатающихся. Как только кто-то уберет Ягоду, так товарищи по партии съедят Сталина. Да и в Армии желающих в достатке.

– Но если сам Ягода готовит заговор?

– А вот этому Сталин не верит.

– Да почему же?

– Да потому, что у Ягоды не меньше врагов, чем у самого Сталина. И единственный способ борьбы против Ягоды – пустить слух, что он готовит переворот. Сталин и это понимает. Потому слухам не верит. Доказательства нужны.

– Доказательств у меня нет. Но есть у нас еще одна зацепка.

– Говори, Сей Сеич.

– Надо такое против Ягоды выдвинуть, чтобы никто не посмел его защищать. Даже Сталин.

– Что же ты выдвинешь?

– В 1918 году Ягода был участником покушения на Ленина.