Текст книги "Генезис и структура квалитативизма Аристотеля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/genezis-i-struktura-kvalitativizma-aristotelya-241577.jpg)
Автор книги: Виктор Визгин
Жанр: Философия, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
«Всегда, – говорит Аристотель, – отношение тела, находящегося выше, к тому, что находится ниже, есть отношение формы к материи» (О небе, 310b 14–15). В контексте анализа свойств легкости и тяжести, при космологическом анализе проблемы движения существенную роль играют понятия материи и формы: нижнее относится к верхнему, как материя к форме. Кроме того, естественное место, по сути дела, понимается Аристотелем как собственная форма соответствующей стихии. Поэтому движение тела к его естественному месту оказывается самореализацией этого тела, осуществлением его собственной формы, содержащейся в нем потенциально и обнаруживающейся в акте естественного движения. Таким образом, механизм движения стихий объясняется им как на языке понятий материи и формы, так и на языке понятий потенции и акта в полном соответствии с общим пониманием движения как «энтелехии подвижного» (Физика, III, 2, 202а 7–8). Элемент, благодаря естественному движению, достигает актуализации своей природы и своей формы: естественное место и есть его форма, как сосуд есть форма в нем находящегося (жидкого) тела. Только находясь в своем естественном месте или двигаясь к нему, элемент является самим собой. И именно это стремление к самоактуализации есть, по Аристотелю, теоретически ясная причина явлений тяжести. «То, что производит движение вверх и вниз, – говорит Аристотель, – есть то, что производит легкое и тяжелое, и то, что движется, является в потенции легким или тяжелым, и перемещение каждого тела к своему естественному месту есть движение к его собственной форме (τό αὐτοῦ εἶδός) (О небе, 310а 32–310b1).
Не случайно, что примером для разъяснения естеcтвенного движения тела как перемещения Аристотель выбирает качественное изменение, а именно процесс выздоровления. Этот пример несколько раз используется им как аналогия: «Искать причину движения огня вверх, а земли – вниз, – говорит Аристотель, – все равно, что искать причину, почему выздоравливающий, когда он движется и изменяется, будучи выздоравливающим, движется к здоровью, а не к болезни» (IV, 3, 310b 16–18). Каждое движущееся или изменяющееся тело движется к своей форме: в этом смысле нет различия между качественным изменением и перемещением. Однако движение легких и тяжелых тел тем отличается от качественного изменения, что эти тела «имеют в самих себе, как это обычно считается, начало изменения (άρχήν τῆς μεταβολῆς), в то время как в других случаях, а именно в случае выздоравливающего и растущего, начало движения не находится в них самих, а приходит извне» (310b 24–26).
Одной из важных задач, решаемых аристотелевской теорией веса, является дедукция четырех элементов. В основании этой дедукции лежат космологические предпосылки, которые, как мы уже сказали, составляют основу различения абсолютно тяжелого и абсолютно легкого. «Тяжелое и легкое, – говорит Аристотель, – существуют как два тела, так как имеются два места, центр и периферия. Отсюда следует, что существует также промежуточная область между двумя этими местами, которая получает каждое из своих двух определений по отношению к другому крайнему месту: так как то, что является промежуточным между двумя крайностями, является сразу и периферией и центром» (там же, IV, 4, 312а 7–10). Аристотель здесь формулирует космологические предпосылки для последующего вывода на их основе необходимости существования двух промежуточных по свойствам (качествам) легкости и тяжести тел. Характерная особенность этого рассуждения в том, что оно содержит ярко выраженный принцип космологической детерминации тел и их свойств: специфическое тело, обладающее определенными свойствами, существует как функция системы естественных мест в космосе. «Место» мыслится Аристотелем вполне конкретно – это место как собственная форма тела или элемента. Эта же логика «космологической матрицы»; присутствует и в дальнейшем рассуждении, вводящем в круг предпосылок для вывода остальных двух элементов существование промежуточной области или посредников (μετξύ или μέσον). Аристотель, не выходя из горизонта качественно-космологического анализа, определяет двойственный характер этой промежуточной области именно в силу ее промежуточности или срединности, посредничества. Эта область, область относительных космологических определений, объединяет в себе и относительный центр и относительную периферию.
Эта космологическая структура естественных мест является основанием для характеристики свойств легкости и тяжести тел, которые ее заполняют. В частности, космологическая двойственность промежуточной области повторяется – на уровне следствия – в двойственности свойств промежуточных элементов. Это означает, что промежуточные элементы по отношению друг к другу обладают как тяжестью, так и легкостью (IV, 5, 312а 23–25). То, что промежуточных элементов именно два, фактически предопределено космологической двойственностью промежуточной области. Один элемент, наделенный абсолютным качеством, как бы «отражается» в другом относительном элементе, элементе с относительным качеством. Так как абсолютных тел только два – об этом ясно свидетельствует опыт, – то относительных тел тоже должно быть два. Это рассуждение по сути дела завершает дедукцию четырех элементов: «Так как, – говорит Аристотель, – имеется только одно тело, которое размещается в основании всех тел, и только одно тело, которое поднимается выше всех тел, то необходимым образом должны существовать два других тела, которые помещались бы в основании одних тел и поднимались бы на поверхность других» (312а 28–30).
Основу этой дедукции образует феноменологическая аналогия, проводимая на базе космологических расчленений, о которых мы уже говорили. Феноменологическая аналогия требует именно двух промежуточных элементов: один из них имитирует в относительном модусе абсолютную тяжесть земли, а другой в том же самом модусе имитирует абсолютную легкость огня. Первый из этих элементов – вода, второй – воздух. Конечно, это не вывод, впервые открывающий для Аристотеля четыре стихии: Аристотель предполагает их существование независимо от своей теории тяжести. Однако эта теория, опирающаяся на качественный космологический подход, оправдывает концепцию четырех элементов, идущую к Аристотелю от Эмпедокла. Эта дедукция стихий, как мы видим, строится на космологических предпосылках, на понятии естественного места. Ее отличие от соответствующей дедукции Платона (Тимей, 31b – 32b) состоит в том, что она свободна от математических соображений. У Платона четырехэлементный состав космоса обосновывается соображениями числовой пропорции между стихиями, так как только в этом случае космическая связь стихий оказывается «прекраснейшей». У Аристотеля же мы находим не математические соотношения, а феноменологическую аналогию на базе качественных космологических допущений, основу которых составляет идея естественных мест. Как справедливо отмечает Сольмсен, сравнивая характер платоновской и аристотелевской дедукций элементов, вывод стихий у Платона носит скорее физико-математический, чем космологический характер [124, с. 285–286]. К этому замечанию мы должны только добавить, что сам космологический подход Стагирита является качественным подходом.
Действительно, качества легкости и тяжести выступают как основные космологические качества. В этой теории тяжести, являющейся продолжением анализа проблемы движения, качества сильно объективированы. Действительно, даже у Платона мы видим, что дедукция элементов предполагает субъективный характер основных качеств космоса. Космос, по Платону, есть прекрасное тело, которое должно быть видимым и осязаемым (Тимей, 31b – с). Из необходимости видимости следует стихия огня, а из необходимости быть осязаемым – стихия земли. Такой «субъективности» в качествах у Аристотеля мы не находим. Во-первых, кинематический аспект (проблема движения) приводит к абстрагированию от большинства качеств, обычно связываемых с элементами и телами. «Исчезают» из поля зрения даже такие качества, как теплота огня и холод земли, как влажность и сухость, которые составляют основу теории элементов в книгах «О возникновении и уничтожении». Аристотель упрощает многообразие качеств, оставляя в поле зрения только два качества-свойства – тяжелое и легкое. Космолого-кинематический подход придает этим качествам вполне объективное содержание универсальных характеристик конкретного космологического движения.
Отмеченные нами моменты говорят о том, что качества подвергнуты строгой селекции и объективированы. Однако дальше этого «обработка» качественного многообразия не идет. Аристотель целиком подчиняет количественный фактор (масса элемента) качественной природе элементов.
Качественные различия (легкое – тяжелое) выступают как абсолютные различия: они не сводимы ни к чему другому, ни к количеству и фигуре, ни друг к другу. Последний момент важен. Это означает, что Аристотель разделяет традиционную концепцию противоположностей, характерную для ранних натурфилософов и пифагорейцев. Она служит у него заслоном на пути сведéния одной качественной противоположности к другой.
Другим характерным моментом аристотелевского качественного космологического подхода является апелляция к наблюдению вместе с отсылкой к здравому смыслу и общепринятым суждениям.
Наконец, последняя по счету, но не по важности, черта этого подхода состоит в том, что весь анализ вписывается в новый, созданный Аристотелем, метафизический язык (понятия материи и формы, потенции и акта).
Итак, заключая наш анализ формирования качественного подхода Аристотеля, перечислим его основные черты, ярко проявившиеся в теории тяжелого и легкого: отбор и относительная объективизация качеств, абсолютность и взаимная несводимость отобранных качественных различий, подчинение количественного фактора качественной природе элемента, принцип противоположностей и, наконец, специфический универсальный понятийный аппарат (форма – материя, потенция – акт), сочетающийся с опорой на наблюдение и феноменологическое описание явлений.
Глава вторая
Качества в мире становления[29]29
Частично и применительно к историко-химической проблематике некоторые результаты исследования, представленного в данной главе, были опубликованы [9].
[Закрыть]
§ 1. Качества и генезис
Специфичность проблемы генезиса (возникновения «вещей») в плане его отличия от движения осознается Платоном. Его отношение к досократическим представлениям о генезисе в известной степени двойственное. Платон пытается преодолеть механистическую трактовку генезиса, в основе которой лежит представление о процессах соединения и разъединения частиц первовещества («агрегационный подход», по выражению Сольмсена [124, с. 573]). Математический подход, исходящий при объяснении физического генезиса из представлений об элементарных геометрических формах, несомненно казался Платону и более эффективным и, главное, более удовлетворительным с философской точки зрения. Вместо физического вещества на первый план у Платона выступают формы, грани, границы, пределы тел, т. е. их геометрия. Недаром, когда он описывает процессы превращения и преобразования тел, физические процессы генезиса, то использует такие слова, как разрезание, разделение, рассекание и т. д. (Тимей, 56d – е). Однако Платон, описывая эти процессы, пользуется также и представлением о разъединении и соединении (διακρίνεσϑαι, συγκρίνεσϑαι; например, Тимей, 58b 7). В своей классификации видов движения в X книге «Законов» он сохраняет соединение и разъединение в качестве видов движения, имеющих здесь, вообще говоря, механический смысл. Именно поэтому мы сказали о двойственности отношения Платона к досократическим «механистическим» истолкованиям генезиса.
Платоновское различение генезиса и простого соединения начал дает основание для органической концепции генезиса, развитой Аристотелем не на математической, а на физической «качественной» основе. Как и для Аристотеля, для Платона возникшая вещь есть нечто большее, чем сумма исходных компонентов или их механическая смесь. Хотя Платон в отличие от Аристотеля не критикует «механистические» концепции генезиса досократиков, однако он много сделал для их позитивного преодоления, для выявления их ограниченности, что, конечно, не осталось не замеченным Аристотелем.
Если платоновский математический подход к генезису был чужд Аристотелю, то некоторые метафизические и физические попытки объяснения генезиса Платоном были ему значительно ближе, несмотря на то что и они были объектом его критики. Это относится к представлениям Платона о первоматерии. Прежде всего именно эти представления служат ему для объяснения генезиса: «Теперь же нам следует мысленно обособить три рода, – говорит Платон, – то, что рождается, то, внутри чего совершается рождение, и то, по образцу чего возрастает рождающееся» (Тимей, 50с – d). Эти представления Платона ближе к концепции генезиса Аристотеля, в которой первоматерия также принимает формы первокачеств, чем его математические построения. Правда, и им не удается избежать суровой критики (GC, II, 1, 329а 12–329b 1). Первоматерия у Аристотеля – носитель противоположностей, понимаемый как чувственно воспринимаемое тело вообще, в его потенциальности (там же, 329а 33). Его первоматерия не отделена от вещей, и эта неотделенность материи от вещей отличает Аристотеля от Платона. Согласно Аристотелю, эти платоновские представления плохо стыкуются с его математической теорией вещества. Если тела состоят из треугольников, а треугольники – из плоскостей, то значит, рассуждает Аристотель, материя есть плоскость, но невозможно, чтобы «кормилица» (первоматерия) была плоскостью (там же, 329а 23–24).
Отталкивание от досократовских концепций генезиса является общим для Платона и Аристотеля. Мы уже упомянули об этом в связи с неудовлетворенностью Платона «механистическими» концепциями. Но есть и другие моменты, сближающие позиции Платона и Аристотеля. В частности, Платон отверг представление Эмпедокла о неизменности элементов. Порождение элементов, по Платону, – это генетический цикл. Аристотель стоит на той же позиции. Правда, для него в отличие от Платона генезис невозможен вне схемы (принципа) противоположностей, являющейся важным оперативным средством при построении теории генезиса. Во-первых, она подключается на уровне самого общего задания начал генезиса: эти начала – первоматерия и противоположность формы и лишенности (εἶδος и στέρησις) (Физика, I, 6–9; GC, II, 1, 329а 25–30). Во-вторых, эта схема организует содержательное оформление элементов в качествах, которые прямо называются Аристотелем противоположностями (GC, I, 3, 318b 11; 319а 29; 319b 1; 11, 1, 331а 1).
У Платона генезис объясняется на основе геометрической теории вещества. Разработка этой теории сопровождается его отказом от традиционной схемы противоположностей, которую мы находим у него, однако, в ранних диалогах, например в «Фе-доне». Математический подход вытесняет схему противоположностей из физики генезиса, потому что в области фигур и чисел противоположности играют гораздо меньшую роль, чем в сфере физических качеств. Действительно, что противоположно треугольнику или шару? Аристотель использует это обстоятельство для критики атомистической и платоновской редукций качеств к элементарным началам – атомам и геометрическим фигурам (атомы, прежде всего, сами фигурны). Количественный рост в отличие от качественного изменения не замкнут в противоположных определениях. Таково же и пространственное перемещение. Определенный синтез традиционной натурфилософской схемы противоположностей с математической концепцией природы мы находим и у пифагорейцев. Платон, развивая свой подход, модернизирует взгляды пифагорейцев, освобождая математический – геометрический – подход от этой схемы. У него взаимное превращение элементов не есть переход одной качественной противоположности в другую, как у Аристотеля. У него частицы одного элемента разламываются на исходные треугольники, из которых они состоят, а затем эти треугольники воссоединяются в новые частицы, что соответствует образованию нового элемента.
Если у Платона мы можем обнаружить три трудносогласуемых между собой подхода к генезису: метафизический, математический и физический, – то у Аристотеля эта сложная иерархия планов анализа упрощается за счет отбрасывания среднего математического плана. Действительно, «эмпирический» процесс превращения воздуха в воду (конденсация), согласно Платону, можно обсуждать на уровне метафизики, математики и просто как непосредственное физическое превращение одной стихии в другую. Метафизическое объяснение состояло бы в констатации отпечатывания формы воды на первоматерии; математическое объяснение трактовало бы этот процесс как перегруппировку треугольников с образованием нового правильного многогранника, характерного для воды; а физический подход просто бы констатировал факт превращения воздуха в воду как проявление общего цикла взаимопревращаемости стихий.
Аристотель несколько упрощает этот плюрализм подходов, стремясь, устранив математический подход, сблизить метафизический и физический подходы, разработать особый механизм их сочленения, отсутствующий у Платона. Благодаря этому высокое напряжение между полюсами мира идей и мира физических явлений, существующее у Платона, снимается в какой-то мере аристотелевским подходом. До конца снять этот дуализм Аристотелю все же не удается: мы его констатируем, рассматривая, в частности, его космологическую теорию элементов («О небе») и физическую или «химическую» теорию элементов и гомеомерий («О возникновении и уничтожении»). Этот дуализм поражает и саму космологию («надлунный» и «подлунный» миры).
Сложность представлений Платона о генезисе, их поисковый характер проявляется в том, что хотя их содержание в первую очередь математическое, однако язык описания процессов остается физическим, становясь тем самым, – имея в виду это содержание, – метафорическим. Преодоление одних видов треугольников другими, их борьба, взаимопроникание, рассекание и т. п. (Тимей, 56d–57с и др.) – все эти обороты речи могут быть только метафорами по отношению к математическим фигурам. Конечно, это обусловлено тем, что Платон не может принять в качестве первоначал космоса физические элементы: точка зрения досократовских «физиков» подвергнута им радикальной критике. Например, у него в «Федоне» Сократ прямо говорит: «Этот способ исследования мне решительно не нравится» (Фе-дон, 97b). Он имеет в виду прежнюю натурфилософию, исходящую при объяснении физического мира из физических же начал. Однако такое словоупотребление неизбежно возникает, так как математические объекты должны как-то вписаться в объясняемый ими мир. Несовершенство этой стыковки ясно и самому Платону: недаром все познание природы оказывается для него не более чем «правдоподобным мифом» (Тимей, 29d).
О сложности платоновских конструкций говорит и то представление о генезисе, которое мы будем обсуждать в связи с вопросом о месте качественного изменения в классификации видов движения у Платона. Как справедливо замечает Сольмсен, упоминаемое в X книге «Законов» «первоначало» и его «переходы» «являются слишком фундаментальными, чтобы их природа объяснялась в рамках агрегационного подхода» [124, с. 57]. Это представление о ступенчатом генезисе вещей через «приращение» «первоначала» является представлением скорее метафизического, чем физического плана.
По отношению к Платону Аристотель физикализирует, или натурализирует, генезис, стремится рассматривать его как основной природный процесс, избегая при этом введения математических представлений. На этом пути его ждал ряд трудностей. Действительно, одна из них состояла в том, что абсолютный генезис, мыслимый как возникновение сущностей, плохо совместим со схемой противоположностей. В самом деле, сущности не подчиняются схеме противоположностей: одна сущность не может рассматриваться как противоположность другой. Только введение категории потенциального бытия спасает дело, восстанавливая возможность применения этой схемы (конкретное «бытие» и конкретное «небытие» как возможность определенного другого).
Основное определение выдвигаемой Аристотелем концепции генезиса состоит в том, что он является органическим процессом. Это означает, что он захватывает всю вещь, целиком. Генезис не есть ни сложение частей возникающей вещи, ни перераспределение элементарных математических форм, как у Платона. Генезис – это возникновение новой вещной целостности с новыми качествами, ранее отсутствовавшими. Как в сочинении «О небе», так и в трактате «О возникновении и уничтожении» Аристотель критикует математический подход к проблеме; генезиса прежде всего за его неспособность объяснить возникновение качеств (GC, I, 2, 316а 4). В свете органического подхода переопределяются понятия всех видов движения: роста, убыли, качественного изменения, которое здесь получает полные права гражданства. Подчеркнем, что задачей Аристотеля, как он ее определяет в начале первой книги GC, является изучение генезиса, а точнее, возникновения и уничтожения, совершающихся естественным образом, без всякого вмешательства извне со стороны человека. Аристотель анализирует генезис всех природных вещей вообще, а не только организмов. Поэтому органичность его концепции генезиса не означает прямого «биологизма» или биоморфизма, хотя, конечно, связь между органическим и биоморфным имеется.
Под генезисом понимается прежде всего генезис элементов. Эту мысль Аристотель высказывает неоднократно. В третьей книге «О небе» он говорит, что «рассматривать элементы – значит исследовать возникновение и уничтожение, так как если возникновение не вымысел, то оно происходит в этих элементах и в их соединениях» (III, 1, 298b 9–12). Приступая к рассмотрению контакта как условия генезиса, Аристотель сразу же замечает: «Нужно прежде всего рассмотреть материю и то, что называют элементами» (GC, I, 6, 322b 1–2). Генезис элементов оказывается ключом к генезису подобочастных тел (гомеомерий) и всех тел более высокого строения. Поэтому вполне понятно, что теория генезиса должна прежде всего быть теорией возникновения и превращения элементов. Следующий этап этой теории состоит в объяснении возникновения гомеомерий. Возникновение гомеомерий объясняется теорией миксиса (смешения), являющейся, таким образом, частью общей теории генезиса.
Рассмотрим теперь несколько подробнее то, что мы назвали органической теорией генезиса Аристотеля, которую он выдвинул в трактате «О возникновении и уничтожении» вместо подвергнутых им критике «механистических» концепций[30]30
«Действительно, – говорит Аристотель, – абсолютное возникновение (γένεσις ἀπλῆ) и уничтожение сущностей существуют, но не благодаря соединению и разъединению (συγκρίσει καί διακρίσει), а благодаря полному изменению одной определенной вещи в другую» (GC, I, 2, 317a 20–22).
[Закрыть] досократиков и математической теории Платона. Прежде всего теория генезиса строится Аристотелем в определенных понятийных рамках, образованных его системой категорий. Теория категорий применяется здесь для классификации видов движения, для анализа их соотношения с генезисом, для разработки понятия абсолютного, или простого, генезиса (GC, I, 3, 317b 5–11) и в других случаях.
Важную роль в построении теории генезиса играют также такие универсальные оперативные понятия аристотелевской философии, как понятия материи и формы, дейтвительности и возможности. В наиболее затруднительных случаях Аристотель прибегает к понятию возможного бытия, к понятию возможности вообще. Так, немалую трудность представляет проблема абсолютного генезиса, т. е. генезиса самих сущностей. Трудность эта обусловлена тем, что в сфере сущностей, как уже было замечено, нет противоположностей. Убыль, рост, качественное изменение легко и естественно укладываются в схему противоположностей, так как носитель этих изменений задан в противоположных определениях (большое – малое, белое – черное, здоровое – больное и т. д.). Введение понятия возможного бытия интегрирует генезис в общую схему его понимания – схему противоположностей. Аристотель говорит: «Возникновение происходит из не-сущего вообще (έκ μή ὄντος ἁπλῶς), но, с другой стороны, оно всегда происходит из бытия. Действительно, это есть бытие в возможности, являющееся в действительности небытием, оно необходимым образом предшествует и его называют сразу и бытием и небытием» (GC, I, 3, 317b 15–17). Понятие материи (вместе с формой) служит Аристотелю для проведения различия между генезисом и качественным изменением: при наличии только одной материи такое различие трудно провести. Введение же различных материй для разных элементов позволяет рассматривать взаимные трансформации элементов как их генезис (возникновение сразу целой вещи, всего комплекса со специфической материей и формой).
Категория материи служит также для различения абсолютного генезиса, или генезиса вообще (γένεσις άπλῶς), от определенного генезиса (γένεσις τίς) (GC, I, 3, 318b 14–18)[31]31
Абсолютный генезис Аристотель называет еще простым и завершенным возникновением (ἡ ἀπλῆ καί τελεία γένεσις) в противоположность определенному генезису как частичному возникновению (γένεσις κατά μέτρος – GC, 318b 35).
[Закрыть]. Категории и универсальные понятия служат Аристотелю для упорядочения поля высказываний о генезисе в физическом мире. Многие различия, ясно фиксируемые Аристотелем благодаря этому логическому аппарату, ранее «спутывались», так, например, качественное изменение не было четко отделено от генезиса. Мы можем сказать, что на смену «механистическим» концепциям натурфилософов Аристотель выдвигает логико-грамматический категориальный подход, опирающийся на определенные метафизические и онтологические основания. Таким образом, органическая концепция генезиса у Аристотеля не остается чисто физической конструкцией, а становится метафизической концепцией, хотя, конечно, и служащей для объяснения явлений физического мира.
Важнейшими содержательными моментами этой концепции выступают понятие носителя или субстрата изменения (и генезиса) и схема противоположностей, разработанные в первой книге «Физики». Эти содержательные моменты связывают выдвинутую Аристотелем органическую концепцию генезиса с особым статусом качеств. Действительно, понятие субстрата необходимым образом вводит представление о качествах, присущих субстрату. Здесь действует трактовка качества в плане теории категорий. С другой стороны, качества легко и «естественно» описываются схемой противоположностей. Элементарные качества, отбираемые Аристотелем для конструкции элементов, являются, как он говорит, «противоположностями осязания».
Рассмотрим особую роль и статус качеств в концепции генезиса более подробно. Прежде всего сравним статус качеств у Платона и Аристотеля. Платон в «Тимее» (61d–62d) рассматривает качества в их субъективной проекции, т. е. как определенные ощущения, вызываемые действием тел на органы восприятия: «Ощущение от огня – пронзительное», – говорит Платон (Тимей, 61е). Он стремится объяснить пронзительность (качество огня) как ощущение, возникающее в результате действия «режущих граней и колющих углов» треугольников, присущих огню. Выше Платон говорит, что вещам, о которых речь идет в «Тимее», нужно приписать «одно свойство – постоянно быть ощущаемыми» (там же, 61с). Поэтому весь его вывод качеств оказывается объяснением ощущений на основе геометрической теории вещества. Качества – это не объективные характеристики тел, внутренне присущие самой природе элементов и вещей, а субъективные состояния или впечатления, производимые ими. По верному замечанию Сольмсена, «в «Тимее» холодное и теплое, подобно сладкому и горькому и многим другим качествам, не производят состояния, а сами являются состояниями, возбуждениями и ощущениями или, по крайней мере, их именами» [124, с. 360].
У Аристотеля в какой-то степени этот момент истолкования качеств как ощущений сохраняется. Но он является второстепенным: на передний план у него выступает качество как объективное свойство вещей, причем объективный статус качества проявляется у него в двух планах: качества как конституенты элементов и качества как силы (δυνάμεις). В дедукции элементов качества выступают как виды ощущений, как противоположности чувственного восприятия вообще. Но однако те определения, которые Аристотель дает качествам, указывают на их объективный статус: тепло обеспечивает разрежение первоначала, а холод – его сгущение (GC, II, 3, 330b 10–14).
Связь органической концепции генезиса и изменения вообще с качественным подходом, с особой ролью и статусом качеств при анализе этих процессов легче всего уяснить на примере рассмотрения Аристотелем проблемы количественного роста, возрастания тел. Рост вместе с убылью (αὔξησις καί φϑίσις) является таким видом движения, или кинезиса, который определяется категорией количества (κατά ποσόν). Поэтому процесс возрастания тел можно назвать количественным ростом. Аристотель выдвигает три условия возрастания тел. Первое условие он определяет так: «Любая часть возрастающей величины становится больше, например, если это мясо, то [любая часть] мяса [увеличивается]» (GC, I, 5, 321а 18–21, пер. Т.А. Миллер). Рассматривая это условие, мы видим, что рост понимается как органический процесс. Механический подход объясняет рост простым количественным прибавлением нового к старому. Здесь же имеется в виду целостный рост: любая, сколь угодно малая и произвольно выбранная часть растущего тела растет, т. е. растет целое. Это условие сразу же ставит теорию роста в один ряд с теорией генезиса, в частности с теорией миксиса. Все они – теории органического процесса.
Второе условие состоит в том, что возрастание происходит благодаря доступу некоторого другого тела к растущему телу, а третье условие требует сохранения, устойчивости возросшего. Модель, на основе которой Аристотель вырабатывает эти условия и всю свою теорию роста, – это процесс питания, т. е. типично органическая функция. С этой же моделью связан фигурирующий здесь момент борьбы, преобладания одного тела над другим, т. е. динамический момент, характерный для описания элементов на языке элементарных качеств-сил. Аристотель спрашивает, что именно растет: орган (нога) или питающее его вещество? Он отвечает, что растет орган (нога), так как «сущность одного остается, а другого – нет, как, например, пищи» (GC, 321а 34–35, пер. Т.А. Миллер). Это означает, что более прочное бытие органа тела преодолевает привходящие вещества питания, одолевает их, придавая им свою форму. Пища выступает как материя по отношению к растущему телу или органу как форме. Аналогичный процесс происходит при смешении вина с водой: смесь в целом действует как вино, значит, вино доминирует над водой, ассимилирует ее (там же, 321а 35–321b 2). Этот процесс, протекающий в «неорганической» природе, мыслится Аристотелем по образу органического процесса – питания.
Органическая и динамическая теория роста Аристотеля контрастирует с неорганической «количественной» концепцией роста, кратко намеченной в X книге «Законов» Платона. Здесь Платон говорит следующее: «Если же встречаются между собой предметы, несущиеся с двух противоположных сторон навстречу друг другу, они сливаются воедино, образуя нечто среднее между прежними двумя. При такого рода объединении предметы увеличиваются» (Законы, X, 893е). Во-первых, мы здесь видим механическое смешение: «нечто среднее между прежними двумя». Это механическое смешение означает суммирование качеств исходных компонентов с образованием из них некой арифметической усредненности. Механическое смешение означает, что новое качество не возникает. Свойства механической смеси в отличие от органического смешения всегда предсказуемы: нужно просто усреднить свойства исходных компонентов. При анализе механической смеси применим принцип аддитивности. При анализе органической смеси он недействителен. Во-вторых, мы видим, что рост обусловлен простым слипанием частей, которые при этом не преобразуются, не претерпевают изменения, не ассимилируются одни другими. Моделью для этих представлений о росте служит механический процесс, а не органический как у Аристотеля. Его органическая теория роста может быть названа качественной в том смысле, что качество растущего целого не сводится к качествам компонентов, а, напротив, качество целого доминирует и определяет качественное изменение входящих в него частей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?