Читать книгу "Кёрклендские забавы"

Возвращаясь в нашу спальню, я дрожала. Гэбриел был уже там. Он явно торопился и запыхался.

– Я забыл о времени, – сказал мой муж. – Придется выглядеть неряхой. Где вы были? О, да вы уже одеты.

Меня так и подмывало поделиться с ним услышанным, но я сдержалась. Это расстроило бы его, а он и так задыхался. Нет, я сама буду вести свою войну. Следовало преподать урок этому родственнику, кем бы он ни был. Я помогла Гэбриелу одеться, и когда мы спустились, встретилась со своим врагом.

Это был Саймон Редверс, кузен Гэбриела. Когда я оказалась с ним лицом к лицу, он не показался мне таким уж широкоплечим. Но он был необычайно высок, чего я не осознавала, глядя на него сверху.

Гэбриел представил нас друг другу, и когда Саймон взял мою руку и устремил на меня циничный взгляд, мне стало понятно, о чем он думал в ту минуту. Глаза у него были светло-карие, а кожа – темно-бронзового оттенка; уста слегка улыбались, но глаза – нет. Я знала, что мои собственные глаза горели гневом, ведь мне всегда нелегко было скрывать собственные чувства и его слова не выходили у меня из головы.

– Как поживаете? – поинтересовался Саймон.

– Хорошо, спасибо, – ответила я.

– Полагаю, я должен вас поздравить.

– Не стоит. Но если вам так сильно хочется…

Он слегка удивился, и я, не удержавшись, прибавила:

– Кажется, мы уже встречались.

– Уверен, что нет.

– Возможно, вы просто не знали об этом.

– Если бы мы с вами встречались, уверен, что запомнил бы это.

Я улыбнулась. Саймон озадаченно произнес:

– Несомненно, все дело в фамильном сходстве Рокуэллов. В наших краях часто можно встретить похожих между собой людей.

Я догадалась, что он имел в виду любвеобильность своих предков, и, посчитав эти намеки непристойными, отвернулась.

К счастью, прибытие мистера Смита с дочерью отвлекло нас от разговора.

Доктор, с которым мы уже подружились, подошел ко мне и тепло поздоровался. Я бы с удовольствием завязала с ним беседу, но девушка, которая его сопровождала, сразу же завладела всеобщим вниманием.

Дамарис Смит была одним из самых прекрасных существ, которых я когда-либо видела. Среднего роста, очень смуглая, волосы гладкие, шелковистые, иссиня-черные, такие называют «цвета воронова крыла». Глаза темные, удлиненные к вискам, томные; лицо идеальной овальной формы оливкового цвета; изящные чувственные губы; белые зубы; нос с горбинкой придавал ее прелестному лицу гордое выражение. Но мое внимание привлекло не только лицо. Стройное гибкое тело Дамарис восхищало изяществом, каждое его движение было исполнено грации. На нее приятно было смотреть. Дамарис, как и я, была одета в белое, с золотым поясом на тонкой талии, в ушах поблескивали золотые креольские серьги[9]9
  Серьги-обручи, популярные в 1850-х годах.


[Закрыть].

Когда она вошла, наступила тишина – восторженное молчание, отдававшее дань ее красоте.

Я спросила себя: почему Гэбриел женился на мне, когда такая богиня стояла у него на пороге?

Эффект, который она произвела на всех, был очевиден. Доктор явно души не чаял в своей дочери и не сводил с нее глаз. Люк, как мне показалось, сделался менее беспечным, чем обычно. Саймон Редверс смотрел на Дамарис с легкой задумчивостью. Моя неприязнь к нему уже окрепла, я видела в нем типаж, которого – я не сомневалась – не выношу. Саймон презирал чувства; он был практичен до крайности, лишен воображения и полагал, что остальные смотрят на жизнь так же расчетливо; в нем было очень много мужского. Его личность подавляла, доминировала в компании по-мужски – точно так же, как красота Дамарис доминировала по-женски. Восхищение сэра Мэтью было очевидным; впрочем, он, похоже, восхищался всеми женщинами и во время званого обеда делил внимание между мной и Дамарис.

Саму Дамарис я не понимала до конца; она была тиха, всем улыбалась и нисколько не стремилась привлечь к себе внимание, чего, конечно же, ей и не требовалось. По первому впечатлению я бы сочла ее просто невинной девушкой. Не знаю, что заставило меня почувствовать, что это невыразительное, без изъянов, но и без броскости, совершенство было лишь маской.

Обед был посвящен нам с Гэбриелом, поэтому тосты провозглашали в основном в нашу честь. Помимо членов семьи Рокуэлл присутствовали Смиты, Саймон Редверс, викарий с женой и еще двое местных жителей, которые, как я поняла, были соседями, но не близкими друзьями.

Меня спросили, что я думаю о доме, об этих местах, а Саймон Редверс возжелал знать, похожи ли эти земли на ту часть страны, откуда я приехала. Я ответила, что до поступления в школу жила так же близко к вересковым пустошам, как и они, поэтому большой разницы не заметила. Думаю, мой голос прозвучал резко, когда я обратилась к этому человеку; это не укрылось от Саймона и позабавило его.

Сидя рядом со мной за обеденным столом, он наклонился ко мне и тихо произнес:

– Нужно написать ваш портрет и добавить его в галерею.

– Это необходимо?

– Несомненно. Вы не видели галерею? Там вывешены портреты всех хозяев Кёрклендских Забав и их жен.

– Еще успеется.

– Вы были бы прекрасной натурщицей.

– Спасибо.

– Гордая… сильная… решительная.

– Выходит, вы разбираетесь в характерах?

– Когда они очевидны.

– Понятия не имела, что по моему лицу так легко прочитать мой характер.

Саймон засмеялся.

– Для столь юной леди это довольно необычно. Согласитесь, с возрастом судьба… жизнь… называйте как хотите… словно озорной художник, постепенно наносит на наши лица разоблачающие черты.

Он посмотрел на другой конец стола. Я не пожелала проследить за его взглядом и уставилась в свою тарелку. Манеры Саймона Редверса казались мне бесцеремонными, и я хотела, чтобы он это знал.

– Полагаю, вы со мной не согласитесь, – продолжил Саймон.

– Я считаю, что в ваших словах есть истина, но не кажется ли вам, что некрасиво… я бы даже сказала, несколько неприлично проверять эту теорию на присутствующих?

– Вы еще узнаете, что я неотесанный йоркширец, а они не отличаются тактичностью.

– Зачем говорить в будущем времени? Я уже это знаю.

Я видела, что улыбка снова коснулась его губ. Мне она показалась довольно невежливой. Саймону нравилось задевать меня, потому что я была достойным противником. Эта мысль доставила мне удовольствие; пусть в его глазах я охотница за богатыми женихами, но, по крайней мере, он не считает меня глупышкой. В тот миг я пришла к выводу, что Саймон невольно восхищался мной, отчасти потому, что считал, что я осмелилась охотиться за Гэбриелом, как он выразился, и достигла своей цели. В этом человеке была безжалостность, а у безжалостности успех всегда в почете.

Я порывисто произнесла:

– Вы ведь двоюродный брат Гэбриела. Или троюродный, не так ли? Но как же вы на него не похожи! Вы с ним полные противоположности.

Саймон снова одарил меня холодной одобрительной улыбкой. Я давала ему понять, что он мне не нравится, а он в ответ намекал, что его я бы в свои сети не поймала. Можно подумать, подобное пришло бы мне в голову! Можно подумать, я силой женила на себе Гэбриела!

– Кстати о лицах, – сказал Саймон. – Вы осмотрели галерею. Это же настоящее пиршество для физиогномиста! Взять хотя бы старого сэра Джона, который продолжал сражаться за своего короля, чем снискал гнев Кромвеля. Из-за него мы на некоторое время лишились Забав. Упорный идеализм просто написан у него на лице. Еще есть сэр Люк, игрок, который едва не пустил на ветер все наше достояние. Или, скажем, Люк и Джон… самоубийцы. Если достаточно долго всматриваться в их лица, по ним можно прочесть их истории. Вот, скажем, Люк. В очертании его губ чувствуется слабость. Можно представить, как он, стоя там, на западном балконе, размышляет о сложности жизни. Стоит, стоит и вдруг… решается…

Я заметила, что остальные сидевшие за столом замолчали и слушали Саймона.

Сэр Мэтью подался вперед и похлопал меня по руке.

– Не обращайте внимания на моего племянника, – сказал он. – Он любит рассказывать о наших предках. О тех из них, кто оказался непутевым. Это потому, что он принадлежит к Рокуэллам по женской линии… И Забавы не для него.

Заметив непонятный блеск в глазах Саймона, я сказала:

– Полагаю, у вас есть собственный дом.

– Келли-Грейндж! – Сэр Мэтью едва не поморщился, произнося эти слова. – Семья Редверсов всегда завидовала Забавам. – Он указал на Саймона: – Его дед женился на одной из моих сестер, но та не захотела навсегда покинуть Забавы. Она то и дело возвращалась и приводила с собой сначала сына, потом внука… Ты мог бы наведываться сюда и почаще, Саймон.

– Это нужно исправить, – ответил молодой человек, иронично мне улыбаясь.

Сэр Мэтью издал громкий смешок, что, казалось, повергло в изумление викария и его жену.

Разговор продолжался в том же духе, и, несмотря на неприязнь, которую я испытывала к соседу за обеденным столом, мне было немного жаль, когда беседу пришлось закончить. Мне нравилось идти в бой, и я наслаждалась этим противостоянием… пусть даже лишь словесным. Я напомнила себе, что особенно не люблю людей, которые готовы осуждать других, не зная правды, и я не сомневалась, что Саймон Редверс – один из них.

После обеда дамы удалились в гостиную, и я попыталась познакомиться с Дамарис поближе, но это оказалось нелегко. Она была приятна в общении, но так сдержанна, что никоим образом не помогала мне поддерживать разговор, поэтому я решила, что за ее прекрасным лицом скрывается недалекий ум. К моей радости, скоро к нам присоединились мужчины, и когда Саймон Редверс оказался рядом с Дамарис – к явному неудовольствию Люка, – я облегченно вздохнула и заговорила с викарием, который рассказал мне, что на земле, принадлежащей Забавам, ежегодно проводится церковный праздник под открытым небом, и поделился своими планами – устроить вместе с женой на руинах аббатства театрализованное представление в канун Ивановой ночи. Он надеялся, что я поддержу их в этом начинании, и я сказала, что с радостью сделаю все, что в моих силах.

Вскоре после обеда сэр Мэтью почувствовал себя плохо.

Он откинулся на спинку кресла, его лицо побагровело более обычного. Мистер Смит тут же оказался рядом с ним и с помощью Саймона и Люка отвел сэра Мэтью в его комнату. Это происшествие, разумеется, нарушило мерный ход вечера, но вскоре доктор вернулся с известием о том, что с сэром Мэтью все в порядке. Мистер Смит отправлялся домой за пиявками, поскольку сэр Мэтью потребовал, чтобы ему, как когда-то его отцу, произвели кровопускание.

– Через день-другой он поправится, – заверил нас доктор и ушел.

Но настроение у всех было испорчено, и дальнейший разговор протекал довольно бессвязно.

Когда мы с Гэбриелом ушли к себе, было около половины двенадцатого. Муж обнял меня, сказал, что все прошло прекрасно и он гордится мной.

– Не уверена, что я так уж всем понравилась, – заметила я.

– Кого же вам не удалось очаровать?

– Вашего кузена, например.

– О, Саймон! Он родился циником. Мой кузен ревнив. Он хоть сейчас готов отказаться от Келли-Грейнджа ради Забав. Подождите, вы еще увидите это поместье. Оно в два раза меньше нашего. Обычная старая усадьба.

– Не понимаю, как его мечты о Забавах могу влиять на отношение ко мне.

– Возможно, он ревнует меня по нескольким причинам.

– Это нелепо!

В этот миг Пятница бросился к двери и начал яростно лаять и прыгать на нее, будто хотел сломать.

– Что это с ним?! – воскликнула я.

Гэбриел побледнел.

– Там кто-то есть, – прошептал он.

– Кто-то, кто явно не нравится Пятнице. – Я повернулась к собаке. – Тихо, Пятница.

Но на этот раз пес меня не послушал; он продолжал лаять и яростно прыгать у двери.

Тогда я взяла его на руки и открыла дверь.

– Кто здесь? – спросила я в темноту.

Ответа не последовало; Пятница вырывался из моих рук.

– Что-то его взволновало, – сказала я. – Возьму-ка я его на поводок. Не хочу, чтобы он спрыгнул с балкона.

Держа пса на руках, я вернулась в комнату и надела на него поводок. Как только я поставила Пятницу на пол, он потянул меня за собой по коридору. Но, когда мы были уже перед балконной дверью, кинулся к другой двери, расположенной слева. Я дернула за ручку, и дверь легко открылась. За ней был пустой просторный чулан. Пятница вбежал туда и принялся взволнованно нюхать воздух.

Я открыла дверь на балкон; там тоже никого не оказалось.

– Видишь, Пятница, – сказала я, – пусто. Почему ты так разволновался?

Я вернулась с псом в спальню. Когда я вошла в комнату, Гэбриел стоял ко мне спиной. Когда он повернулся, я увидела, что он сильно побледнел; и тогда мне пришла в голову ужасная мысль: он испугался того, что было за дверью, и отпустил меня одну. Не был ли человек, за которого я вышла замуж, трусом?

Мысль эта была неприятной, и я отбросила ее почти сразу же, как только она появилась.

– Много шума из ничего, – легкомысленно обронила я.

Пятница, казалось, совершенно успокоился; когда я сняла с него поводок, он прыгнул в свою корзину и свернулся калачиком.

Готовясь ко сну, я пыталась понять, что же так обеспокоило Гэбриела?

Затем вспомнила разговор за обедом и спросила себя: а вдруг мой муж думает, что это призрак бродит по дому? Балкон определенно вызывал у него какой-то нездоровый интерес.

В таком доме, как этот, очень легко может разыграться воображение.

На следующий день, под вечер, я обнаружила, что Пятница пропал. Я вспомнила, что не видела его с утра. Утро было хлопотным, вчерашние гости снова стали собираться, чтобы выразить благодарность за устроенный прием.

В окно я заметила Саймона Редверса верхом на великолепном сером коне и решила остаться в своей комнате, пока он не уедет. Самого его отъезда я не видела и боялась, как бы он не решил остаться на обед, но, когда спустилась, его уже не было. Мистер Смит и Дамарис приехали в коляске. Доктор хотел проверить, как чувствует себя сэр Мэтью после приступа, а Дамарис явилась просто из вежливости. С появлением гостей этот день стал походить на продолжение праздника.

Незадолго до обеда меня начало беспокоить отсутствие Пятницы. В тот вечер обед проходил в торжественной обстановке и разговоров было мало. Сэр Мэтью не выходил из своей комнаты, и я догадалась, что все обеспокоены его состоянием, хотя меня уверяли, что такое с ним случается нередко.

Когда с едой было покончено, а Пятница так и не появился, я встревожилась не на шутку. Я поднялась в нашу комнату и осмотрела корзину пса. Одеяльце было аккуратно сложено. Неужели Пятница потерялся?

У меня появилась мысль о том, что его украли, и когда я вспомнила, как жестоко обходилась с псом цыганка, мне стало дурно от беспокойства. Кто знает, возможно, где-нибудь недалеко от Кёрклендских пустошей живут цыгане, ведь болота всегда их привлекали.

Я накинула легкое пальто и сбежала вниз, намереваясь попросить Гэбриела пойти со мной и поискать пса, но, не найдя мужа, вышла из дому одна и стала звать Пятницу.

Поиски привели меня к аббатству. В любое другое время от его вида у меня бы перехватило дыхание, но в тот вечер все мои мысли были о собаке.

Я продолжала звать ее по имени и, напрягая слух, ожидала ответного лая. Но его не было.

Жутковато было стоять там, среди этих руин… в одиночестве. Было солнечно, и, судя по всему, следующий день обещал быть не менее приятным. Мне вспомнилась старая поговорка: «Если небо красно к вечеру, пастуху бояться нечего».

А потом мной внезапно овладел страх. Я почувствовала, что не одна, что из этих узких щелей, некогда бывших окнами, за мной наблюдают невидимые глаза. Небесное сияние коснулось камней, и они стали розовыми, а мне пришла в голову нелепая фантазия: так в них вдыхают жизнь.

Я не знала, что со мной случилось, но была совершенно уверена, что вот-вот раздадутся напевные голоса монахов, идущих по нефу. Мое сердце заколотилось, когда я посмотрела на арки, за которыми багровело небо. Мне почудилось, что где-то неподалеку стукнул сдвинутый камень, а вслед за этим раздались шаги.

– Кто здесь? – крикнула я, и глухой звук собственного голоса поразил меня.

Я огляделась. Вокруг не было ничего, кроме каменных груд, кирпичных полустен и прямоугольников, внутри которых росла трава. Когда-то давным-давно здесь жили люди, и мне с большим трудом удалось справиться с ощущением, что я возвращаюсь в далекое прошлое, что остатки стен сейчас начнут расти, возвращая себе былое величие, что крыша вот-вот закроет небо, а вместе с ним и весь этот девятнадцатый век.

Я снова стала звать Пятницу и обратила внимание на то, что с тех пор, как я пришла сюда, заметно стемнело. Вечернее небо меняется быстро, и к красному уже примешивались оттенки серого. Солнце скрылось; скоро тьма опустится на меня… и на аббатство.

Я попыталась вернуться тем же путем, которым пришла – по крайней мере, я думала, что шла тем же путем, – но через несколько минут поняла, что оказалась в незнакомом месте, куда никогда прежде не заходила. Я увидела часть лестницы, уходящей в темноту. Я развернулась и поспешила прочь, но вдруг споткнулась о край большого камня и едва успела выставить ногу, чтобы не потерять равновесие. Мне стало страшно от новой мысли: а что, если бы я сломала лодыжку и мне пришлось бы провести ночь здесь… будто в плену? У меня задрожали колени.

Это было так не похоже на меня. «Что это со мной? – попыталась одернуть я себя. – Здесь нет ничего, кроме кирпичей и травы. Чего мне бояться?» Не помогло. Мое сердце по-прежнему сжималось от страха.

Я продолжила путь, двигаясь почти на ощупь. Моей единственной мыслью, моим огромным желанием было сбежать из руин аббатства Кёркленд.

Только теперь, сбившись с пути, я полностью осознала необъятность этого места. Во время вечернего приключения я пару раз подумала о том, что никогда не выберусь из этого каменного лабиринта. С каждой секундой свет угасал, и мне так хотелось покинуть это место, что я запаниковала и совершенно перестала ориентироваться в пространстве.

Наконец, когда мне все же удалось оттуда выбраться, оказалось, что я стою у дальней стены аббатства, которая теперь была между мной и домом.

Ничто не заставило бы меня вернуться тем же путем, которым я пришла, да и в любом случае это было бы крайне трудно, поскольку я непременно опять заблудилась бы в этом нагромождении камней. Я побежала вокруг развалин и нашла дорогу. Рассудив, что она должна вести к дому, по ней я и направилась, то и дело переходя на бег.

Когда я подошла к рощице, в которую углублялась извилистая тропинка, из-за деревьев возникла фигура, и на мгновение я похолодела от ужаса. Затем фигура приобрела узнаваемые черты и знакомый голос произнес:

– Добрый вечер! За вами что, дьявол гонится?

Легкая насмешка в этом голосе вызвала во мне раздражение, и оно заглушило страх.

– Я заблудилась, мистер Редверс, – призналась я. – Но, по-моему, наконец вышла на правильную дорогу.

Он засмеялся.

– Да, но я могу показать вам короткий путь… если позволите.

– А разве эта дорога не приведет меня к дому?

– Да… в конце концов приведет. Но если пойти напрямую через деревья вот здесь, вы сократите путь на полмили. С вашего позволения я вас проведу.

– Спасибо, – неохотно согласилась я.

Мы шли бок о бок, и он старался приноровиться к моему шагу.

– Как вы оказались здесь одна в такое время? – спросил Саймон Редверс.

Я рассказала, что моя собака весь день не появлялась и я волновалась за нее.

– Не стоит уходить слишком далеко от дома в одиночку, – укорил он меня. – Видите, здесь очень легко заблудиться.

– Будь сейчас день, я бы быстро нашла обратную дорогу.

– Но сейчас уже вечер. Что же касается собаки, то я уверен, что она где-то нашла себе маленького друга. Собаки остаются собаками.

Я не ответила. Мы прошли через рощу, и я увидела дом. Через пять минут мы были рядом с ним.

Гэбриел, Руфь, Люк и мистер Смит были во дворе. Все они искали меня. Доктор пришел навестить сэра Мэтью и узнал, что я исчезла.

Гэбриел так разволновался, что впервые за нашу семейную жизнь чуть не рассердился на меня.

Я торопливо объяснила, что искала Пятницу, заблудилась среди руин и на обратном пути встретила Саймона Редверса.

– Нельзя было выходить из дому одной в сумерках, – вежливо вставил мистер Смит.

– Кто-то из нас пошел бы с вами! – добавил Люк с упреком.

– Знаю, – сказала я и с облегчением улыбнулась, потому что была счастлива вернуться. Я повернулась к Саймону Редверсу: – Спасибо, мистер Редверс.

Он с насмешливым видом поклонился и обронил:

– Не стоит благодарности.

– Пятница появился? – спросила я у Гэбриела.

Он покачал головой.

– Завтра придет, никуда не денется, – вставил Люк.

– Очень на это надеюсь, – ответила я.

Гэбриел взял меня за руку.

– Сегодня мы больше ничего не можем сделать. И вы совершенно выбились из сил. Пойдемте в дом.

Все, кто был рядом, смотрели на нас. Я повернулась и сказала:

– Доброй ночи.

Ответный хор голосов пожелал и нам доброй ночи, и Гэбриел повел меня в дом.

– Никогда не видел вас такой бледной и усталой, – сказал он.

– Я думала, что уже никогда не вернусь.

Муж засмеялся и обнял меня. А потом вдруг сказал:

– Разве не чудесный медовый месяц у нас был? Но как же быстро он закончился. Надо его продлить. Я подумываю, а не съездить ли нам в Грецию?

– «О, светлый край златой весны, где Феб родился, где цвели искусства мира и войны, где песни Сафо небо жгли!»[10]10
  Из поэмы Дж. Байрона «Дон Жуан». (Перевод Т. Гнедич.)


[Закрыть] – процитировала я, и голос мой задрожал.

Хотя тревога о Пятнице меня не покидала, я была очень рада оказаться в безопасности – чувство необъяснимое и глупое.

– Велю принести горячего молока. Оно поможет вам уснуть, – сказал мой муж.

– Гэбриел, я не перестаю думать о Пятнице.

– Он вернется. Ступайте к себе, а я пойду на кухню и попрошу принести молоко.

Я пошла дальше, думая о том, как он заботлив, как внимателен к слугам. В домах, подобных этому, так много лестниц, что ходить по ним вверх-вниз – настоящее испытание.

Когда я вошла в комнату, первым, на что я обратила внимание, была пустая корзина Пятницы. Я снова почувствовала себя несчастной.

Я вышла в коридор и позвала его еще раз. Я пыталась утешить себя мыслью о том, что пес охотится на кроликов. Это было его любимое занятие, и я знала, что, преследуя кролика, он забывает обо всем на свете. Может быть, утром Пятница все-таки вернется домой.

Я понимала, что и правда уже ничего не смогу сделать этой ночью, поэтому разделась и легла в постель.

Я была так измучена, что уже почти провалилась в сон, когда вошел Гэбриел. Он сел у кровати и снова заговорил о поездке в Грецию. Эта идея, похоже, приводила его в восторг. Вскоре вошел слуга с молоком на подносе.

Мне не хотелось пить молоко, но я сделала это, чтобы доставить удовольствие Гэбриелу, и через несколько минут погрузилась в глубокий сон.

Меня разбудил стук в дверь. Просыпаться было тяжело и неприятно. Я редко спала так крепко. Сев в постели, я обнаружила, что в комнате стоит Руфь. Глаза у нее были огромные, лицо – белое, как бумага.

– Кэтрин, – сказала она. – Вставайте! Пожалуйста, проснитесь!

И я поняла, что случилось нечто поистине ужасное.

Я поискала взглядом мужа, но его не было в комнате.

– Дело в том, что Гэбриел… – сказала Руфь. – Мужайтесь.

– Что… Что-то случилось с Гэбриелом? – спросила я так, будто мне было очень трудно подобрать слова.

– Он мертв, – сказала Руфь. – Покончил с собой.

Я ей не поверила. Мне казалось, что я до сих пор не вырвалась из фантастического мира снов.

Гэбриел… мертв? Это невозможно. Совсем недавно он сидел у моей кровати, смотрел, как я пью молоко, и говорил о нашей поездке в Грецию.

– Вам следует знать, – продолжила Руфь, пристально глядя на меня, и в ее глазах было некое подобие обвинения. Или мне это показалось? – Он бросился с балкона. Только что его нашел один из конюхов.

– Не может быть. Я не верю.

– Лучше одевайтесь, – сказала Руфь.

Я вскочила с постели; меня всю трясло, и лишь одна мысль пульсировала в голове: это неправда. Гэбриел не мог покончить с собой.