Текст книги "Смерть бродит по лесу"

Глава девятнадцатая
В больнице и отеле

– Можете зайти к мистеру Тодману, – произнесла медсестра. – Но, пожалуйста, помните, что ему нельзя волноваться. И вы не должны задерживаться долго. Когда я скажу, что пора уходить, вы уйдете, и никаких разговоров. Ясно?

Это была крошечная женщина с рыжими волосами и тонкими жесткими губами. Два крупных детектива перед ней съежились и кротко заверили, что прекрасно все поняли. И молча последовали за ней по гулкому больничному коридору в палату мистера Тодмана.

В лицо Тримблу злобно уставились из-под массы бинтов холодные зеленые глаза.

– Опять вы! И как я догадался! – усмехнулся Джессе Тодман.

– Я не стану вас долго задерживать, – заверил его суперинтендант. – Всего несколько вопросов.

– Можете оставить свои вопросы при себе, мистер, прямо вам говорю. Мотоциклист сигнала не подавал. И плевать мне, что говорят. Не было сигнала. Откуда мне было знать, что он собирается поворачивать?

– Мне нет дела до мотоциклиста, мистер Тодман. Нас с сержантом интересует только убийство миссис Пинк.

– Мерзкая старая гадина! – рявкнул он.

Тодман закрыл глаза, и на мгновение показалось, будто это его последнее замечание о миссис Пинк. Но он открыл их снова, и на сей раз в его взгляде читался страх.

– Э-эй! – выдавил он. – Вы опять были в доме у моей Марлен?

– На сей раз это не имеет отношения к коттеджу, мистер Тодман.

– Тогда ладно. Если Марлен устроена, мне плевать, что со мной будет. Миссис Пинк! Ха! Это была удача, вы уж поверьте. Я писал, предостерегал ее, но без толку. Если бы она уехала, когда я просил, может, ничего не произошло бы. Триста фунтов я ей предлагал, а она отказалась образумиться. А если бы миссис Пинк согласилась в «Альпах» меня послушать, я поднял бы до четырехсот пятидесяти. Но разве она остановилась, когда я позвал? Нет! Спиной повернулась к четырем с половиной сотням и побежала навстречу своей смерти. Вот вам и высший суд, а, мистер?

– Куда она пошла, мистер Тодман?

– Вниз с холма, к поляне. А то вы не знаете!

– И вы двинулись следом? – мягко спросил Тримбл.

Поначалу показалось, что Тодман его не расслышал. Он опять закрыл глаза, но теперь еще и откинулся на подушку, очевидно, измученный усилиями. Медсестра у изголовья кровати повернулась к суперинтенданту и набрала в грудь воздуха… Потом ни с того ни с сего Тодман вдруг снова ожил, и его лицо расплылось в злобной ухмылке.

– А ведь мог бы, верно? – сказал он. – Знаю, к чему вы клоните, мистер… Меня вам не подловить. Нет. Я просто сидел в машине, как идиот, ругался и чертыхался себе под нос, уж не знаю, как долго… пять минут, может, десять. На тропинку я и не ступал. Спросите миссис Рэнсом, если хотите.

– Ах вот как! Миссис Рэнсом вас там видела?

– Я не говорю, что видела. Я говорю только, что видела бы, если бы я пошел. Понимаете?

– Видела бы? Почему?

– Потому что я на пятки ей наступал бы, вот почему, – раздраженно ответил Тодман. – Насколько мне известно, та тропинка ведет лишь в одну сторону.

– Давайте проясним, – произнес Тримбл спокойно. – Вы видели, как миссис Рэнсом пошла по дорожке с миссис Пинк?

– Не с ней. За ней.

– Через какое время?

– Откуда мне знать? Но прошло не так уж много. Пара минут, чуть больше или меньше.

– Она двигалась быстро или медленно?

– Очень спешила. Достаточно, чтобы нагнать старую корову, если бы захотела.

– У нее в руках было что-нибудь? Какая-нибудь палка?

– Да я особо ее не рассматривал.

– И вы не заметили, как она вернулась?

Тодман покачал головой.

Медсестра пощупала больному пульс и нахмурилась.

– Думаю… – начала она.

– Всего несколько минут, мадам, пожалуйста, – взмолился Тримбл. – Мы недолго, обещаю. Мистер Тодман, – поспешно продолжил он, – что вы сделали после того, как увидели миссис Рэнсом спускающейся с холма?

– Поехал домой.

– А теперь подумайте хорошенько, потому что это может быть важно. Спускаясь, вы кого-нибудь видели на склоне?

– Нет.

– Вообще никого?

– Никого, кроме мистера Роуза, конечно.

– Не понимаю, почему вы говорите «конечно», мистер Тодман.

– Потому что я оставил его у подножия идти пешком, вот почему. Логично, что он поднимался, когда я спускался, так?

– Где вы его видели?

– На гребне холма. Я поворачивал на другую сторону долины, ну и взглянул мельком на холм.

– Еще кого-нибудь видели?

– Я вам уже сказал.

– Вы видели машину мистера Уэндона?

– Да.

Речь Тодмана становилась невнятной и слабой. Вопрос в том, подумал Тримбл, дошел ли он уже до той стадии, когда согласится с чем угодно просто из-за усталости. Стремясь опередить время и отчаянно избегая встречаться глазами с сестрой, он задал еще один наводящий вопрос:

– И мистер Уэндон был в автомобиле?

– Нет, его там не было. – Ответ прозвучал слабо, но вполне решительно.

– Откуда вы знаете?

– Потому что посмотрел, – сказал Тодман, усмехнувшись. – Хотел спросить про его счетец, достаточно ведь долго ждал оплаты. Автомобиль был на стоянке, под деревьями. Ни следов Уэндона. Ни следа. Ни сигнала. Как у того чертова мотоциклиста. Он сигнала не подавал. Все они одинаковы, педальные… моторные велосипеды, моторные… Никаких сигналов. Спросите миссис Пинк, что́ я сделал с ее велосипедом. Она…

– Довольно, – твердо сказал сестра.

– Куда теперь? – спросил сержант Брум, когда автомобиль суперинтенданта свернул на объездную дорогу, которая, огибая узкие улочки Маркгемптона, вела на север, в долину Диддер.

– В отель «У тиса», – ответил Тримбл.

Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как они покинули больницу.

Хамфри Роуза они нашли в шезлонге на лужайке позади гостиницы, под большим буком. Изо рта у него торчала неизменная сигара, он читал «Файнэншл таймс». Когда детективы приблизились, он не встал, но кивнул на дружелюбный и чуть покровительственный лад поверх газеты, которую не потрудился опустить.

– Мистер Роуз, – начал Тримбл, – вы не против ответить еще на несколько вопросов в связи с тем, о чем мы говорили вчера?

– Ни в коей мере, – милостиво отозвался тот.

– Тогда не могли бы вы пройти с нами в гостиницу?

Роуз задумчиво оглядел сад. Единственными людьми, кроме них, была престарелая пара, сидевшая на старинной скамье так далеко, что не могла слышать разговор. Он поднял голову к чистейшей голубизне неба.

– Нет, благодарю, – сказал он, стряхивая пепел с сигары, – мне и тут вполне удобно.

Поскольку в пределах досягаемости никаких скамей или стульев не было, офицерам оставалось либо сесть на землю, либо остаться стоять – иными словами, оказаться сидящими у ног подозреваемого, точно ученики перед наставником, или стоящими перед его шезлонгом, как слуги в ожидании распоряжений. В такой рассчитанной грубости Роуз поднаторел. Распознав ее, Тримбл лишь с трудом взял себя в руки.

– Пусть будет по-вашему, – кивнул он. Посмотрев на траву, Тримбл понял, что она сыровата, и предпочел утомительную, зато не столь унизительную альтернативу. – Я только что снял показания с мистера Тодмана, – продолжил он, глядя в безмятежное лицо Роуза.

– Тодмана? Ах да, владельца гаража. Весьма темпераментный водитель. Кстати, я рассказывал, что он пытался на днях задавить мою бедную жену? Парнишка Рэнсом вам подтвердит, если хотите.

– Тодман, – произнес Тримбл, не позволяя себя отвлечь, – повез ваш багаж в «Альпы» в четверг, а вы вышли, чтобы пойти пешком.

– Вот именно. Но мы ведь это уже обсуждали, верно?

– Не обсуждали мы вот что, мистер Роуз. Если вы, как говорите, поднимались на холм, то почему не видели друг друга, когда он ехал с холма вниз?

Роуз покачал головой.

– Ну почему же это не пришло вам в голову вчера, суперинтендант? – укоризненно сказал он.

– Я спрашиваю вас сейчас. Вы видели, как машина Тодмана спускалась с холма?

– Если Тодман ехал прямо из «Альп» и если я случайно посмотрел бы в тот момент в его сторону, несомненно, заметил бы.

– Значит, вы видели его машину, а не Уэндона?

– Сдается, вы самым безответственным образом делаете скоропалительные выводы. Я не говорил, что не видел машину Уэндона. – Роуз зевнул и взглянул на свою газету.

– Послушайте, мистер Роуз. Сомневаюсь, что вы внимательно меня слушаете. Тодман сказал, что видел вас на гребне холма. Еще он добавил, что машины Уэндона в тот момент вообще не было на дороге – она стояла на парковке, и в ней никого не было. Если это так, следовательно, вы не могли видеть ее на дороге, потому что перевалившая за гребень дорога не заметна. Вы следите за ходом моей мысли?

– Естественно. Насколько я понимаю, вы пытаетесь – довольно путано – дать понять, что Тодман говорит одно, а Уэндон – другое.

– Истории Уэндона мы пока не касаемся, – возразил Тримбл, теперь основательно задетый. – Меня интересует ваша.

– Если память мне не изменяет, в моей истории, если так ее можно назвать, Уэндон не фигурирует.

– В ней фигурирует машина, которая легко опознается как его.

– Совершенно верно.

– И это было сказано в ответ на мой вопрос после того, как вы узнали, что я разговаривал с Уэндоном в участке.

– Совершенно верно, – любезно согласился Роуз.

– Полагаю, вы намеренно дали ответ, укладывающийся в показания Уэндона.

Роуз поднял брови.

– Чересчур умно было бы с моей стороны догадаться, что привело его к вам вчера, – заметил он.

– Не сомневаюсь в том, что вы умный человек, мистер Роуз.

Тот кивнул.

– Да, верно, – согласился он.

– Если Тодман говорит правду, ваш ответ был полнейшей выдумкой.

– Так может оказаться.

– В последний раз, мистер Роуз. Вы готовы сказать, чью машину видели на холме?

Роуз выпустил ароматное облачко дыма и очень неспешно вдавил окурок в траву у шезлонга.

– Нет, – произнес он. – Не готов. По зрелом размышлении я не готов утверждать, что вообще видел какую-либо машину. Как я предполагаю, – продолжил он, не давая открыть рот суперинтенданту, которому уже все опротивело, – вы, по сути, предлагаете мне определить, что является правдой: то, что сказал вам Тодман, или то, что сказал Уэндон и о чем, по вашему предположению, мне хватило ума догадаться. Так вот, я не полицейский, и меня совсем не интересует, кто из этих двух индивидуумов говорит правду, если не лгут оба. Как вы уже заметили, меня вообще не слишком интересует правда. Меня волнует одно и только одно: спасти… собственную… шею. – Он дал суперинтенданту отвлечься от грубости фразы и лишь потом продолжил в обычной своей приятной манере: – Вчера вы заявили, что есть только мое слово, что я был в данном месте в данное время. Теперь мою историю подкрепляют показания не одного, а двух независимых свидетелей. Для меня этого вполне достаточно. Факт, что они настолько не связаны друг с другом, а их показания противоречат друг другу, меня нисколько не беспокоит. Мне хватит и того, что вместе они дают достаточно, что любому и в голову не придет пытаться преследовать меня. Я ясно выразился?

Достав из футляра новую сигару, Роуз обрезал ее золотыми ножничками и раскурил. Потом посмотрел на стоявшего перед ним детектива, который все еще не мог обрести дар речи, кивнул так, что можно было расценить лишь как «вы свободны», и красивым жестом развернул газету. Оглянувшись у края лужайки, Тримбл увидел белое полотнище «Файнэншл таймс» с тонкой струйкой голубого дыма над ним, а ниже – облаченные в превосходные брюки ноги Хамфри Роуза, вытянутые в блаженном покое.

Глава двадцатая
Два потрясения Петтигрю

– Следовало бы рассказать об этом раньше, – укоризненно произнес Петтигрю.

– Но, сэр, – возразил Годфри с вызовом, прозвучавшим сквозь его очевидное расстройство, – вы же сами предложили изложить покороче, когда я обратился к вам в первый раз! Вы так убедительно говорили, что мне не о чем волноваться, и…

– Помню, – кивнул Петтигрю. – Я был чересчур самоуверен. Рассуждал о ситуации исходя из неполной информации. Это так просто получается в чужих делах. Кто-то однажды сказал: храбрость в чужой беде, доброта к своей собственной[13]13
  Афоризм А. Гордона.


[Закрыть].

– По-моему, – серьезно заметил Годфри, – вы не совсем точно цитируете.

– Конечно, не точно. Но так гораздо ближе к фактам человеческой природы. Однако дело не шуточное. Знай я про сережку вашей матери, когда вы со мной заговорили, не отнесся бы ко всей истории столь легкомысленно. Во сколько полиция заявилась сегодня к вам домой?

– Довольно рано. Мы даже не закончили завтракать.

– Здравый психологический подход с их стороны. Все мы не в лучшей форме в это время суток. Наверное, надо поблагодарить их, что не явились до рассвета, как бывает в некоторых странах. Они действительно уверены, что ваша мама потеряла сережку в четверг вечером?

– Да. Они вытянули это из Греты прежде, чем взялись за нас с матерью. Когда мама вернулась, Грета первой заметила, что одной серьги не хватает.

– А она пришла уже после того, как в доме объявился Роуз?

– Насколько я понял, да. Это со слов Греты. Я находился наверху, у себя в комнате, поэтому не мог им помочь.

– Но до определенной степени все же помогли – вспомнили, как сразу после ухода миссис Пинк ваша мама сказала, что пойдет встретить мистера Роуза?

– Да… На самом деле я не собирался им ничего говорить, как-то само выскользнуло.

Петтигрю сочувственно вздохнул.

– Вам незачем извиняться, – произнес он. – Это было вполне естественно. Работа полиции как раз в том и состоит, чтобы подлавливать людей. Тут они поднаторели. И вообще, ваши показания – фактор незначительный. Важна история Тодмана. Будьте уверены, именно она снова привела их в «Альпы».

Годфри мрачно кивнул.

– Да уж, Тодман там был, – сказал он. – Поднявшись наверх, я из окна видел, как он сидит в своем катафалке у самых ворот.

– Тодман – неприятный субъект, – задумчиво протянул Петтигрю. – Конечно, он может лгать, чтобы спасти собственную шкуру, но если так, то это чертовски неудобная ложь. Слишком хорошо укладывается в известные факты. А что ваша матушка?

– Послала полицейских куда подальше и заявила, что обратится к своему адвокату.

– Понимаю.

– Разумеется, она и в первый их приход это говорила. Только… только на сей раз это будто произвело меньшее впечатление.

– Понятно. Они заверили ее, мол, она абсолютно вправе вести себя так, может не помогать полиции, если не хочет, и они не будут ее больше расспрашивать. И все это время задавали вопросы, на которые просто необходимо было дать ответ. Так все происходило?

– Примерно.

– Подобная методика мне знакома. И какой она дала результат?

– В целом получилась довольно гадкая сцена, – нехотя признал Годфри. – Я никогда не видел, чтобы мама по-настоящему выходила из себя, и мне это не понравилось. Как правило, она спокойный человек. Мама рассказала им с полдюжины разных историй и ни одной не могла придерживаться до конца. Ее подлавливали, и она говорила другое. Это было отвратительно. Сначала она сказала, что вообще не выходила. Разумеется, это не помогло. Потом объясняла, что вышла встретить мистера Роуза. Суперинтендант за это уцепился и заставил ее сначала сказать, что она его встретила, потом – что не встретила, а под конец она уже не могла вспомнить, встретила или нет. Они совершенно запутали мать с разными тропинками вокруг холма и все это время возвращались к той треклятой сережке. Я думал, они никогда не замолчат. Но потом вдруг все бросили и ушли с самодовольными минами. Уверен, они не обошлись бы с ней так скверно, если бы мама не выставила их дураками, когда они приходили в первый раз.

– Вероятно. И где ваша матушка сейчас?

– В постели. Во всяком случае, сказала, что пойдет приляжет. После их ухода она и поговорить с собой не позволила. Практически выставила меня из дома.

– Поэтому вы явились ко мне. Мудро с вашей стороны. Вы ведь останетесь на ленч, верно?

– Огромное вам спасибо. Вообще-то миссис Петтигрю меня уже пригласила.

– Отлично! И оставайтесь, сколько пожелаете. После полудня нам с женой нужно в Маркгемптон, но сад в полном вашем распоряжении: отдыхайте и заварите себе чаю.

– Благодарю вас, сэр. И еще, если это не слишком большое нахальство. Можно мне остаться и к ужину тоже?

– Осмелюсь заметить, как-нибудь справимся. Но вы уверены, что вам не следовало бы к тому времени вернуться? В конце концов, ваша мама пережила потрясение. Она будет совершенно одна и…

– В том-то и дело, сэр. Мама не будет одна, и дома ее тоже не будет. Перед уходом я слышал, как она договаривалась по телефону с мистером Роузом поужинать сегодня вечером «У тиса».

– О! – только и сказал Петтигрю и, помолчав, добавил: – На данной стадии это мало что меняет, тем не менее неприятно. Не поймите меня превратно, я не про то, что вы останетесь у нас. Конечно, вопрос, выдержит ли это кладовка, остается открытым. Возможно, нам придется пойти куда-нибудь перекусить. Однако большая ошибка – планировать наперед дольше одной трапезы. Думаю, ленч почти готов. Что скажете насчет бокальчика хереса?

Если ленч не оказался самым унылым на свете, то лишь благодаря Элеанор Петтигрю. Ее муж по большей части молчал, погруженный в собственные мысли, которыми не мог или не желал поделиться. К счастью, Элеанор, поискав наугад тему, случайно упомянула, что сегодня собирается на репетицию оркестрового общества Маркгемптона, и поняла, что Годфри достаточно интересуется музыкой, чтобы поддерживать беседу. Живого, пусть и не слишком глубокомысленного спора о достоинствах Бенджамина Бриттена хватило, чтобы протянуть до того часа, когда хозяевам пришло время уезжать.

Перед самым уходом Петтигрю отвел Годфри в свой кабинет.

– Не знаю, как вы намереваетесь провести эти часы, – произнес он, – но у меня есть предложение. Надеюсь, тот факт, что оно противоречит всему, что я предлагал раньше, не помешает вам им воспользоваться. Вот вам стол, ручки, чернила и бумага. А еще отличный вид на Тисовый холм. Предлагаю вам сесть и, решительно отводя взгляд от вида за окном, записать подробно и точно все до последней мелочи, какие вы сможете вспомнить с того момента, как миссис Пинк привезли в «Альпы», и до того, как вы поднялись к себе в комнату. Все – понимаете? Все, каким бы мелким оно ни было. Задача покажется вам чрезвычайно скучной, и не могу обещать, что даст хотя бы что-то ценное. Но по возвращении я обещаю прочитать то, что вы напишете, и, может статься, сумею найти там…

– Найти что? – спросил Годфри.

– Не могу вам ответить. Сделай я так, то просто внушил бы вам свои идеи, а мой план состоит в том, чтобы заручиться вашими незамутненными воспоминаниями. Но если я не поистине глупый старик, каким вы, вероятно, меня считаете, правда об этом деле мне известна, и есть шанс, что, сами о том не зная, вы можете дать мне способ доказать ее. Вы готовы попробовать?

Годфри молча сел за стол. Не успел Петтигрю выйти из комнаты, как он начал писать.

Если суперинтендант Тримбл имел, как выразился Годфри, «самодовольную мину», когда выходил из «Альп», то его удовольствие несколько поблекло к концу совещания, которое главный констебль неожиданно созвал тем утром. Мистер Макуильям, как всегда, вежливо похвалил за проделанную работу, однако энтузиазма его словам решительно не хватало.

– Итак, все сводится к одному подозрению, верно? – произнес он. – Улика в виде сережки, которая была у нас с самого начала расследования, наводит на мысль, что миссис Рэнсом находилась где-то поблизости в тот момент, когда совершалось преступление. Свежие показания, какие вы раздобыли (хочу в связи с ними вас поздравить, действительно ценные показания), всего лишь превращают это подозрение практически в уверенность. Но все же достаточно ли этого, чтобы привлечь миссис Рэнсом к суду?

– Я… ну, я бы думал, что да, сэр, – ответил Тримбл.

– Вот как? Когда поблизости находились еще по меньшей мере трое других подозреваемых? У любого из них было достаточно времени избавиться от миссис Пинк и незаметно спуститься с холма до того, как миссис Рэнсом вообще там появилась. Предположим, она скажет: «Я находилась там, но не видела ни миссис Пинк, ни кого-либо еще, поэтому вернулась домой», – и как тогда прокурору, не имея ничего большего, строить обвинение? Кстати, она говорила так, когда вы ее допрашивали?

Тримбл посмотрел на Брума.

– Да, – кивнул сержант. – И еще много чего. Она всякого наговорила, что только попадало ей на язык, и все очевидная ложь. На мой взгляд.

– Вот именно, сэр, – продолжил Тримбл. – Если позволите сказать, во время допроса миссис Рэнсом нагородила кучу лжи: о том, как пошла по верхней тропинке, о том, как встретила Роуза, тогда как в действительности они вернулись по отдельности, и так далее. По-моему, это достаточно доказывает ее вину.

Главный констебль покачал головой:

– Боюсь, мистер Тримбл, вам грозит опасность забыть великолепный абзац в труде «Тейлор о показаниях».

Тримблу, насколько было известно Макуильяму, никак не грозила опасность забыть то, о чем он никогда не слышал, но в присутствии сержанта суперинтенданту пришлось делать все возможное, чтобы скрыть данный факт. Начальник потянулся за потрепанным томом на полке у себя за спиной, нашел нужный отрывок и зачитал вслух:

– «Невиновные под воздействием страха перед опасностью своего положения иногда доходят до моделирования оправдательных фактов. Несколько примеров этого приводится в книгах».

– Каких книгах? – набрался смелости спросить суперинтендант.

– Понятия не имею, – ответил Макуияльм, захлопывая том и возвращая на место. – Но я часто задавался этим вопросом. Однако, поскольку Тейлор давным-давно умер, я об этом, наверное, никогда не узнаю. Уверен, его нынешние издатели уж точно не знают. Однако это не отменяет того, что его фраза должна быть высечена в сердце каждого полицейского. Лгущий свидетель не обязательно виновен! Это приводит меня к следующему вопросу. Если в данном деле лгут не все главные свидетели, то кто из них не лжет и почему?

Тримбл заелозил на стуле:

– К сожалению, я вас не понял, сэр.

– Моя вина. Разноплановый вопрос подобного толка не имеет ответа. Разделим его на части и обсудим их по отдельности. Ваше обвинение против миссис Рэнсом опирается главным образом на показания Тодмана?

– Да, сэр.

– Прекрасно. Если показания Тодмана правдивы, то Роуз и Уэндон лгут. Оставим на время Роуза. Зачем лгать Уэндону?

– Наверное, чтобы обеспечить себе алиби, сэр.

– А зачем ему алиби, если виновна миссис Рэнсом?

– Полагаю, он, как и любой другой, способен моделировать оправдательные факты, сэр?

– Ловко, суперинтендант. Я это заслужил. Но таково ли положение вещей? Уэндон стремился обеспечить алиби не себе, а кому-то другому. Он никогда не говорил, что Роуз его видел. Все было наоборот. И Роуз тоже – если исходить из того, что Уэндон лжет, – смоделировал оправдательные факты, чтобы они соответствовали заявлению Уэндона. Зачем Уэндону моделировать факты, чтобы выгородить человека, которого он просто ненавидит? Вдумайтесь! Либо он лжет, либо история Тодмана выдумка, а тогда ваше обвинение против дамы развеивается как дым.

У Тримбла голова пошла кругом, но он цепко держался за свои предположения.

– Не понимаю, какие у Тодмана причины лгать, – заметил он.

– У него есть причины лгать относительно миссис Рэнсом. Из всех наших подозреваемых у него самый весомый мотив убить миссис Пинк – гораздо более серьезный, чем у нее, и такой же весомый, как у Роуза. Кстати, какой мотив может быть у Уэндона? Кто-нибудь подумал? В настоящий момент я таковых не вижу. Но я согласен, что нет известной причины, почему Тодман так старался обеспечить Роузу алиби. А вам не приходило в голову, какой удачливый малый этот Роуз – ведь у него два свидетеля, которые из кожи вон лезут, чтобы его обелить? В конце концов, с его судимостью и в его положении он самый вероятный кандидат на роль убийцы. Не побоюсь сказать, что мне бы очень хотелось, чтобы в нашем преступлении виновным оказался Роуз. При поддержке миссис Рэнсом или без нее.

– Прошу прощения, сэр, – робко вмешался Брум, – у меня есть версия. Предположим, Уэндон и Тодман оба лгут. Значит, Роуз вполне мог подняться на холм с противоположной стороны и помочь миссис Рэнсом убить миссис Пинк.

– Неплохая версия, – печально отозвался главный констебль. – Но до тех пор, пока вы не представите что-нибудь новое и убедительное по части доказательств, боюсь, ей суждено навечно остаться в области предположений.

На этой ноте совещание прервалось на ленч.

Репетиция, на которую приехала Элеанор, проводилась в длинном запущенном манеже при конюшнях, располагавшемся в проулке позади Рыночной площади. Петтигрю попрощался с ней у двери, ощутив укол зависти. Час или два она проведет в ином мире, где ценности исключительно эстетического порядка, а проблемы – чисто технические; в мире, к которому он не имеет ключа. Неожиданно перспектива бесцельного времени его ужаснула. Ленивый и любопытный одновременно, он обычно не испытывал потребности в том, чтобы какой-то конкретный предмет занимал его в часы поездок в Маркгемптон. Сам городок, такой привычный и живописный, полный исторических ассоциаций и личных воспоминаний, обычно давал достаточно пищи для ума и глаз, однако сегодня Петтигрю хотелось прогнать из головы неприятные мысли, которые ее затуманивали, а он не знал, на что бы отвлечься. Петтигрю прошел мимо суда графства, где судья Джефферсон, поправив здоровье, боролся с какой-нибудь неразрешимой проблемой «больших лишений» или альтернативного жилья, и поймал себя на немилосердной мысли: жаль, что его язву так быстро вылечили. Он заглянул в парикмахерскую ради давно необходимой стрижки и испытал разочарование, когда его всего через двадцать минут выставили на улицу побритым и подстриженным. Петтигрю зашел в собор и обнаружил, что прекрасному зданию нечем его порадовать. Наконец он решил поискать утешения у единственного в городке букиниста и зарылся в плесневелых недрах старого магазина.

Петтигрю уже провел там какое-то время, уныло переходя от одного стеллажа к другому, снимая тома, лишь чтобы вернуть их на место после самого поверхностного осмотра, когда наткнулся на другого покупателя, занятого похожим делом по противоположную сторону узкого коридора из книг. Рассеянно извинившись, он двинулся дальше. Неожиданно у него за спиной раздался голос:

– Нашли что-нибудь интересное?

Повернувшись, Петтигрю заметил главного констебля.

– Странно тут вас увидеть, – произнес он. – Что ищете?

– Порнографию, – весело ответил Макуильям.

– Неужели? Вот уж не думал, что ее тут можно найти. Повезло!

– Зависит от того, что вы называете везением. Я бы сказал, да. Понимаете, ко мне поступила жалоба от одной дамы, что в данном магазине публично выставлены на продажу непотребные и непристойные так называемые литературные произведения, дабы развратить жителей этого города и возбудить нечистые мысли и чувства у молодого поколения. По-моему, я верно ее процитировал. Она не стала марать бумагу, перечисляя грязные книги, которые имеет в виду, но была так добра, что указала, на каких именно полках их найти. Она, наверное, провела приятный день, выискивая их все.

– Так вы шли по ее стопам?

– Да. Подобную работу мне не хотелось доверять своим сотрудникам, сами понимаете. Они хорошие люди, но у них есть ограничения, и отправить их бродить среди литературных произведений с заданием выискивать непристойности – только накликать неприятности на свою голову. Англичане, – в голосе Макуильяма появился акцент горной Шотландии, – в общем и целом не слишком образованный народ.

– Верно. Не более чем шотландцы, или ирландцы, или валлийцы, надо полагать. Но если оставить это, что вы нашли?

– Что и ожидал. Сплошь старые приятели непотребных подлецов: Рабле, «Декамерон», драматурги эпохи Реставрации, «Тристрам Шенди» и недурной перевод Апулея, который я намерен купить себе. По меньшей мере от одного этого орудия разврата жители Маркгемптона будут избавлены. В остальном же, насколько дело касается моего ведомства, им придется рисковать, справляясь самим. А что же вы, сэр? Нашли что-нибудь интересное? – Он посмотрел на книгу в руках Петтигрю. – Вижу, вы читаете историю процесса Аделаиды Барлетт.

– Вот как? – рассеянно промолвил Петтигрю и вернул книгу на место.

– Тут неплохая подборка протоколов старых разбирательств, – заметил Макуильям, глянув на верхнюю полку. – Полагаю, они вас интересуют?

– Не слишком, если вы про суды над убийцами. По-моему, в одной судебной баталии из-за спорного завещания истинной драмы больше, чем в половине этих грязных историй. Однако есть и исключения. Возможно, я ошибаюсь, но, сдается, убийства моей юности были более волнующими, чем те, какие совершаются сейчас. Возьмем, например, Криппена. Вот это был спектакль!

– Криппен, – повторил главный констебль. – Криппен! Да… погоня через Атлантический океан и так далее. Криппен! – сказал он снова, и на сей раз его глаза заинтересованно блеснули. – Было какое-то разбирательство в связи с его завещанием, верно?

– Да, было. И по-своему весьма любопытное. Но почему вы…

– Господи! – внезапно воскликнул Макуильям. – Кажется, я понял!

Он схватил Петтигрю за локоть, да так, что тот поморщился.

– Тут нельзя говорить, – быстро произнес он. – Куда бы нам пойти? Клуб графства через дорогу… В это время дня там, скорее всего, пусто. Проскользните туда, а я войду следом. Не хочу, чтобы мой суперинтендант видел нас вместе. Я только расплачусь за моего Апулея и вас догоню. Не спорьте, дружище, идите! Если вы не поможете мне сейчас, я арестую вас за помехи следствию! Криппен! И почему, скажите на милость, я не подумал о нем раньше?