Текст книги "Смерть бродит по лесу"

Глава восемнадцатая
Тримбл против Роуза

Дознание проводилось в зале собраний Тисбери. В глубине зала сидел на возвышении за столом коронер; по одну сторону от него помещалась скамья с присяжными, по другую – внушительное количество представителей прессы. Обстановка вполне соответствовала событию: именно в такой часто можно было видеть миссис Пинк, тихую и незаметную, но незаменимую особу в каждом кабинете, которая подсказывала председателю бесчисленных собраний ответы на неловкие вопросы, зачитывала протоколы заседаний всевозможных приходских обществ, скромно принимая неизбежную дань благодарностей за ценнейшую работу по организации того, другого и третьего. Жителям деревни, заполнившим зал, казалось неестественным, что миссис Пинк не пришла сама, чтобы лично удостовериться, все ли в порядке.

Помимо неизбежного отсутствия объекта разбирательства, наличествовало все требуемое для деревенского «эпохального события». Каждый житель, кто мог втиснуться в помещение, был здесь, и большинство терпеливо ждали начала заседания уже более часа, когда Петтигрю пробрался на место, оставленное за ним верным своему слову суперинтендантом. Толпа разочарованных опоздавших, которых на его глазах заворачивали у дверей, состояла, как он подметил, в основном из приезжих. Чего и следовало ожидать. В конце-то концов, это местный спектакль. Жаль, подумал Петтигрю, что заседание будет таким коротким и скучным. Слова́ «суд коронера» еще не утратили былого блеска, однако славные дни подобных судов миновали. Время ожидания он коротал, стараясь вспомнить, когда именно парламент избавил коронера от обязанности любительски дублировать работу магистратов и полиции. Вспомнить Петтигрю не смог. Не важно. Сегодня все равно не случится ничего интересного, и, хоть убейте, он не понимал, зачем сюда пришел, если не считать, что, закончив лекцию по гражданским правонарушениям, он не знал, чем заполнить сегодняшнее утро, а сидеть рядом с соседями по деревне все-таки лучше, чем пропалывать сад.

Петтигрю огляделся по сторонам, выхватывая в толпе знакомые лица. Он бросил ободряющую, как он надеялся, улыбку Годфри Рэнсому, который сидел на отведенном для него стуле неподалеку от него, и занялся извечно увлекательным делом – попытался читать газету соседа, стараясь не слишком привлекать внимание владельца. Заголовок был виден довольно ясно. «ГДЕ ХАМФРИ РОУЗ?» – значилось большими буквами на первой полосе. Расплывчатое пятно под ним, вероятно, было фотографией, но в зале царил полумрак, поэтому оставалось только гадать. Прищурившись, Петтигрю едва-едва разобрал часть абзаца жирным шрифтом: «…полагает, что сможет оказать содействие в расследовании».

Он все еще был занят этим, как вдруг сообразил, что дознание началось и присяжных уже приводят к присяге. Запинаясь на незнакомых словах, они нестройным хором пообещали, что будут настойчиво дознавать и выносить верные вердикты и так далее до конца освященной веками формулировки, как будто им действительно предстояло совершить нечто полезное.

Вопреки всем традициям коронер оказался тихим молодым человеком со скромными, почти застенчивыми манерами. Голосом, едва слышным дальше первых рядов, он сообщил присяжным, что намерен представить им свидетеля, который опознает покойную, а после перенести разбирательство. Будет ли оно созвано вновь, зависит от результатов расследования. Коронер вызвал полицейского констебля Меррета.

Выйдя размеренным шагом на середину зала, Меррет поднял Библию и звучно произнес клятву. Потом объявил, что в девять часов сегодня утром явился в морг Королевской больницы графства Маркшир в Маркгемптоне для опознания тела…

– Прошу прошения, господин коронер, могу я сказать пару слов? – прервал происходящее низкий вежливый голос, раздавшийся от входной двери.

Меррет осекся на полуслове, присутствующие повернулись к входной двери, воцарилась тишина. Петтигрю, который, как и многие люди, никогда не слышал, но втайне надеялся услышать, как некто неизвестный прерывает бракосочетание в церкви, решил, что сейчас происходит нечто похожее. Оглянувшись, он увидел лишь толкотню у двери, где человек старался пробиться вперед.

– Тишина! – приказал коронер с неожиданной хрипотцой. – В случае дальнейших помех я велю очистить зал суда. – Он подал знак Меррету. – Продолжайте.

Но констебль не продолжил. Стоя у возвышения, он смотрел в зал с выражением полнейшего замешательства на широком простом лице. Он повернулся посовещаться с коронером, и пока они говорили, тот же голос произнес:

– У меня есть право быть услышанным, и я настаиваю на том, чтобы меня выслушали. Пожалуйста, позвольте пройти.

Через мгновение к возвышению прошествовал Хамфри Роуз, чуть помятый после столкновения с приставом у дверей, но полностью владеющий собой. Он был в элегантном голубовато-сером костюме, к которому надел черный галстук.

– Господин коронер, – продолжил он, – я должен просить прощения за вмешательство, но разве я не прав, полагая, что обычно опознание на разбирательствах такого рода проводится ближайшим родственником? Я как супруг покойной заявляю, что следовало бы вызвать меня, а не этого свидетеля.

Коронер, как с удовлетворением отметил Петтигрю, оказался на высоте.

– Могу я спросить, сэр, – спокойно произнес он, – видели ли вы тело покойной?

– К сожалению, нет. Я приехал издалека и еще не имел возможности.

– Тогда как свидетель вы не годитесь.

Роуз дружелюбно улыбнулся:

– К своему стыду, я пропустил этот важный момент. Возможно ли перенести разбирательство, чтобы я дал показания?

– Нет.

– Я в ваших руках, сэр. В таком случае, мне больше нечего сказать, разве только еще раз просить принять мои извинения.

И на этом, как часто вспоминал позднее Петтигрю, экстраординарное происшествие завершилось. Меррет возобновил дачу показаний, они были тщательно записаны и засвидетельствованы, и дознание официально отложили. Приличия были прекраснейшим образом соблюдены. В том, что касается протокола, возникла лишь маленькая заминка, продлившаяся не более двух минут, которую суд уладил единственно приемлемым образом. До самого конца короткого заседания все собравшиеся вели себя так, словно не произошло ничего необычного. Это был исключительный пример английского спокойствия – или следовало бы назвать его тупоумием? – перед лицом неожиданности.

Коронер объявил заседание закрытым, собрал свои бумаги и покинул зал. Прочие официальные лица потянулись следом. Публика уважительно стояла, пока они не прошли мимо. Затем последовали звуки отодвигаемых по деревянному полу стульев и скамей, надевание пальто и шляп, негромкие разговоры, приглушенные до полушепота, к которым жители Тисбери прибегают в общественных местах. Все они, каждый мужчина и каждая женщина, только что стали свидетелями величайшего события в их жизни, но по их поведению никто об этом не догадался бы. Очень медленно и спокойно они начали выходить, хотя путь к дверям им преградили газетчики, ринувшиеся за коронером и следовавшей за ним маленькой процессией.

Однако гнались они, разумеется, не за коронером. Группу, перед которой жители деревни вежливо расступились, замыкал констебль Меррет, чья широкая спина эффективно блокировала любую попытку обогнать его в узком проходе между скамьями. Перед ним и сразу за коронером шагал главный констебль. А между главным констеблем и Мерретом шли бок о бок, почти как старые друзья, суперинтендант Тримбл и Хамфри Роуз. Все было проделано так незаметно, так естественно, что казалось отрепетированным. Когда первый настырный репортер выбрался на улицу, дверца ожидавшей у входа полицейской машины уже закрылась. Поэтому фраза, которую на следующее утро прочитали за завтраком пять миллионов англичан, могла быть только такой: «Мистера Роуза пригласили сопроводить полицейских в участок, и он решил воспользоваться приглашением».

В медленно двигавшейся очереди на выход из зала Петтигрю оказался рядом с Годфри Рэнсомом.

– Полагаю, это решило ваши проблемы, – шепнул он.

Юноша уныло кивнул:

– В каком-то смысле да, сэр. Но разве не поставило новые?

Петтигрю дал себе время подумать. Потом, когда они находились уже на улице, он повернулся к Годфри и бодро произнес:

– Самая главная моя проблема в том, что у меня есть газон, его срочно нужно подстричь, и масса сорняков, которые нужно повыдергать из цветочного бордюра. Прописывать лекарства другим всегда легко, поэтому я определил, что лучшее для вас сейчас – толика здорового физического труда. Готов предоставить вам его, если решите пойти ко мне, а вдобавок еще ленч и столько выпивки, сколько в вас поместится. Что скажете?

– Спасибо, сэр. Я согласен.

Они двинулись вместе, с трудом пробираясь через группы бурно сплетничающих жителей Тисбери. По обрывкам разговоров, какие они уловили, нетрудно было догадаться об общей реакции на утренние события. Двуличность миссис Пинк, скрывавшей существование мужа, с пылом осуждалась всеми и каждым. Ее называли хитрой обманщицей, и даже слышалось самое страшное порицание: и поделом ей. Что до ее смерти, то она получила по заслугам, тут ошибки быть не может, а те выражения сочувствия, какие можно было слышать, звучали только в адрес ее мужа, которому даже не дали взглянуть на труп жены, когда он о том попросил.

В последнем пункте деревня была несправедлива к властям. Когда полицейская машина въезжала в Маркгемптон, Роуз прервал молчание, которое хранил до тех пор, спросив с обычной своей дружелюбной вежливостью, удобно ли будет остановиться у морга. Ему пошли навстречу, и автомобиль свернул к моргу. По прибытии в больницу Роуз выбросил окурок сигары, которую, к раздражению Тримбла, курил от самого Тисбери, и вместе с суперинтендантом вошел в здание. Пять минут спустя они вернулись. Уместно серьезным тоном Роуз одобрил приготовления, сделанные к похоронам, а после, раскурив новую сигару, беспечно объявил, что он к услугам суперинтенданта.

– Давайте сразу кое-что проясним, – начал Роуз, оказавшись в кабинете Тримбла. – Я под арестом?

– Разумеется, нет, сэр.

– Прекрасно. Следовательно, я тут исключительно по собственной воле?

– Да, сэр.

– Я был бы рад, если бы это занесли в протокол. Как бывший заключенный я ценю свою личную свободу несколько выше, чем большинство людей. Итак, чем могу помочь?

– Начнем сначала, если не возражаете. Вас зовут Хамфри Роуз?

– Думаю, ответ на этот вопрос вам известен. Да.

– Ваш адрес?

– У меня нет постоянного места жительства, суперинтендант. Неприятно, конечно, такое говорить, поскольку у этого выражения довольно унизительные ассоциации. Я снял комнату в отеле «У тиса» на ближайшие несколько дней. Это вас устроит?

– До недавнего времени вы гостили в «Альпах»?

– Совершенно верно.

– К этому я еще вернусь. Теперь о другом. Вы называете себя мужем убитой.

– Да. Чтобы окончательно прояснить положение дел, я имею при себе свидетельство о браке и копию одностороннего обязывающего удостоверения, подтверждающего, что я сменил фамилию. Кстати, надеюсь, мое маленькое объявление на дознании утром не стало для вас неожиданностью?

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, мистер Роуз. Когда вы в последний раз видели свою жену?

– Примерно неделю назад. Я забыл точную дату. Мы случайно встретились на шоссе. Она упала с велосипеда, и я проводил ее домой.

– Именно тогда вы забрали у нее портрет, который находился у нее дома?

– Вы про карикатуру на Спайсера работы Лесли Уорда? Совершенно верно. Вы читали, конечно, что я подарил ее местному музею? В тот момент это было безобидное тщеславие, однако теперь я жалею, что так поступил.

– Почему?

– Ну… – Роуз развел руками. – Боюсь, тут вам придется разбираться самому, но у меня такое ощущение, что это имело плачевные последствия. Так о чем вы спрашивали?

– Тогда вы в последний раз видели свою жену?

– До сегодняшнего утра… да.

– Я хочу вернуться к прошлому четвергу – дню, когда было совершено убийство. Вы в то время гостили в «Альпах»?

– Да. Они были моей штаб-квартирой. Но ночь со среды на четверг я провел в Лондоне. У меня были деловые встречи в четверг утром. Хотите знать, какие именно?

– Меня интересует то, что случилось после вашего возвращения из Лондона. Вы приехали поездом, прибывающим в Тисбери в четыре тридцать пять, который в тот вечер опоздал на шесть минут?

– Я не знал, что поезд опоздал, но не сомневаюсь, что ваши сведения точны.

– Тодман встретил вас на автомобиле, однако вы решили пойти пешком, поручив отвезти ваш багаж?

– Почти точно. На самом деле я доехал до подножия холма и там вышел. Не люблю ходить по шоссе.

– В котором часу вы явились в «Альпы»?

Роуз на мгновение задумался.

– Трудно точно сказать. Надо полагать, в четверть шестого. Может, двадцать минут шестого. Я хожу медленно.

– Очень медленно, если вам понадобилось так много времени, – заметил Тримбл. – Вы останавливались по пути?

– Да. Насладиться видом, перевести дух и так далее.

– Вверх на холм ведут несколько тропинок. По которой вы шли?

– Разумеется, по самой легкой.

– Но не самой прямой, через тисы?

– Нет.

– Хорошо. Вы сказали, что шли по самой легкой тропинке. Это та, которая ведет по главному склону. Вы по пути кого-нибудь встретили?

Роуз с запинкой, резко контрастирующей с обычной беглостью его речи, произнес:

– Право, не помню.

– Вы говорите серьезно, мистер Роуз? Подумайте. Это важно.

– Я не обращал внимания. Возможно, кого-то встретил, а возможно, и нет. Затрудняюсь ответить.

– Если вы шли там, где говорите, вам хорошо было видно шоссе у вершины холма. Автомобили какие-нибудь вверх или вниз ехали?

– По-моему, я видел спускающуюся машину… Вероятно, даже не одну. Не могу сказать точно.

– Значит, вы не можете представить никаких доказательств того, что находились в десять минут шестого на указанной вами тропинке, а не среди тисов на противоположном склоне холма?

– Не знаю, почему так важны десять минут шестого, – улыбнулся Роуз, – хотя рискну выдвинуть догадку. Но вы должны принять мои показания. Хотелось бы вам напомнить, что они являются добровольными и сделанными без давления и предупреждения о том, что сказанное может быть использовано против меня. Любые замечания, какие вы сочтете нужным к ним присовокупить, – ваше право.

Тримбл внезапно сменил тему:

– Не могли бы вы сказать, куда поехали в пятницу?

– Даже сам собирался, – отозвался Роуз. – Я уехал по делам в довольно отдаленное местечко на севере Англии. Дальнейшие подробности я разглашать не намерен.

– По делам, мистер Роуз? В пасхальные каникулы?

– А как по-вашему, сэр, – возразил пренебрежительно тот, – когда решаете дела? Я говорю о тех, которые имеют значение, затрагивают важных людей и важные интересы. Они делаются, разумеется, когда конторы закрыты и когда те, кто действительно обладает влиянием, могут встретиться и обсудить свои проблемы без опасения, что их прервут. Я не могу вас в них посвящать, как не собираюсь раскрывать имен своих компаньонов. Вся эта история, вероятно, уже нанесла моим проектам непоправимый ущерб. Как только я узнал о случившемся, приехал сюда, чтобы оказать вам содействие. А вместо благодарности меня обвиняют – да, согласен, не буквально, для этого вы слишком умны, – практически обвиняют в убийстве моей жены. Любой здравомыслящий человек увидел бы, насколько нелепо предполагать такое относительно персоны в моем положении!

Тогда Тримбл разыграл свой козырь.

– Когда вы говорите про персону в вашем положении, – вкрадчиво произнес он, – что вы имеете в виду? Не расплатившегося с долгами банкрота, вся собственность которого переведена на имя его жены?

– Это неверная формулировка. Я человек – или, лучше сказать, был таковым – вообще без всякой собственности, но с женой, у которой ее было немало.

– Во всяком случае, такой, которая с готовностью предоставляла мужу распоряжаться ее деньгами так, словно они его собственные?

– Женой, которая была щедра по отношению к своему мужу.

– Предположим, мистер Роуз, жена передумала и решила пустить имеющиеся у нее на руках деньги на уплату некоторых долгов банкрота. Это могло бы повлиять на ее ценность в глазах мужа?

– На что вы, черт побери, намекаете?

– На то, что за три дня до смерти ваша жена написала своему стряпчему. Дескать, она только что осознала, какие беды навлекло ваше банкротство на многих людей и на одного в особенности, и осведомлялась, какие ценные бумаги он предложил бы для продажи, чтобы она могла немедленно выплатить сумму в восемь с чем-то тысяч фунтов, за которой последуют другие выплаты. Это для вас неожиданность?

Роуз не ответил на вопрос, зато тихо и зло пробормотал:

– Хотелось бы мне посмотреть на это письмо.

– Оно будет представлено со временем. Сейчас у меня его нет, но мне зачитал его сегодня утром по телефону человек, которому оно было адресовано. Имеете что-нибудь по этому поводу добавить, мистер Роуз?

Бледные щеки Роуза приобрели почти зеленоватый оттенок. Он с трудом выдавил улыбку.

– Это все меняет, не так ли? – сказал он, а потом встал. – Если нет других вопросов, мне бы хотелось уйти.

– Вы свободный человек, сэр, – нелюбезно ответил суперинтендант, – но мне хотелось бы знать, куда вы идете.

– Я уже назвал вам адрес. Отель «У тиса».

– В таком случае, может, вы согласитесь подождать? Я договорюсь, чтобы вас туда отвезли на машине.

– Такая договоренность, надо полагать, устроила бы нас обоих. – Роуз уже успокоился. – Надеюсь, вы не заставите меня ждать долго. Я начинаю испытывать потребность в ленче.

– Нет, я позабочусь, чтобы на ленч вы успели.

Тримбл нажал кнопку звонка у себя на столе и велел явившемуся на зов полицейскому:

– Отведите этого джентльмена в комнату ожидания и закажите ему автомобиль, как можно скорее.

Отдав честь, полицейский пробормотал что-то на ухо суперинтенданту.

– Вот как? – удивился Тримбл. – Тогда проводите его сюда немедленно.

– Да, сэр.

Полицейский вышел из кабинета, и Роуз последовал за ним в помещение, которое суперинтенданту было угодно называть комнатой ожидания. Штаб-квартира полицейского ведомства Маркшира, подобно большинству полицейских зданий, была старой и безнадежно устаревшей для задач, какие возлагали на силы правопорядка современные обстоятельства. Даже если бы ее пригодную для использования площадь не уменьшили прямые попадания снарядов во время войны, помещения были слишком малы, чтобы в них можно было удобно или эффективно работать. А потому единственным местом, где размещали посетителей, являлась каморка не более освещенного буфета, отделенная перегородкой от рабочей комнаты отдела уголовных расследований. Эта каморка неприятно напоминала камеру.

Распахнув перед Роузом дверь этого убогого помещения, провожатый сказал:

– Подождите тут, пожалуйста. – И, обращаясь к кому-то внутри, добавил: – Суперинтендант вас сейчас примет, сэр.

Входящий и выходящий столкнулись нос к носу.

– Надо же! – расплылся в улыбке Роуз. – Неужели это мой старый друг Уэндон!

– Дайте пройти, грязный негодяй! – воскликнул Горацио Уэндон.

Сержант Брум, мрачно складывавший в отделе уголовных расследований стопы бумаг, с интересом поднял голову и отметил эту стычку.

– Ну, мистер Уэндон? – сказал Тримбл.

Уэндон явно был в возбуждении, и прошло некоторое время, прежде чем он заговорил.

– Послушайте, вы совершили страшную ошибку, – наконец произнес он.

– О чем именно вы говорите?

– Я об аресте Роуза. Вы совершенно не по адресу.

– А кто вам сказал, что я арестовал мистера Роуза?

– Черт побери, я же был на дознании сегодня утром… Видел, как вы это делали. И говорю вам, вы абсолютно не по тому следу идете. Он, возможно, самая большая свинья на свете, но я не намерен стоять в стороне и смотреть, как его вешают за преступление, которого он не совершал. Это не шутки.

– Ну же, успокойтесь, сэр. Полегче, и мы гораздо лучше поладим. Никто пока не арестован. Мистер Роуз приехал сюда по моему приглашению, чтобы ответить на несколько вопросов и дать показания. В точности как давали показания вы. Вот и все. Вам вовсе незачем делать скоропалительные выводы и говорить про то, как вешают невинных людей или другую ерунду.

– Но в газетах печатали…

– Если в вашем возрасте вы верите всему, что пишут в газетах, мистер Уэндон, вы наивный человек. Так или иначе, в газетах сообщалось только то, что мы разыскиваем мистера Роуза. И мы его действительно разыскивали. Теперь мы его нашли. Будет ли он арестован, это мы еще посмотрим.

– Но вы можете его арестовать… А я случайно знаю, что он невиновен.

– Вот как, мистер Уэндон? И могу я спросить откуда?

– Именно это я и пытаюсь вам рассказать. Когда мы виделись позавчера, вы просили меня прийти, если я еще что-нибудь вспомню.

– Я это прекрасно помню. А еще помню, вы сказали, что это без толку, поскольку память у вас дырявая.

– Ну так вот, я вспомнил. Вспомнил, когда увидел Роуза на дознании.

– Что именно вы вспомнили?

– Я видел Роуза на холме в четверг.

– Что он делал?

– Шел пешком. – Уэндон говорил теперь медленно и спокойно. – Он поднимался наверх пешком по главной тропинке. Как я уже говорил, я возился с машиной на шоссе и видел его издалека. Потом я завел мотор и поехал осторожно, из-за тормозов. Я видел его практически всю дорогу. Роуз направлялся к гребню холма. Он и близко к деревьям не подходил.

– Вы как будто в этом уверены, мистер Уэндон.

– А я и уверен. Черт побери, вам незачем думать, будто я все сочинил, чтобы спасти шкуру этой грязной крысы Роуза. Просто я не могу стоять в стороне и смотреть, как вешают…

– Да, это вы уже говорили. Жаль, что вы не смогли вспомнить эти важные факты, когда я был у вас в субботу.

– Прошу прощения, но такая уж у меня память. Ее просто надо чуток встряхнуть, а когда я увидел, как вы уводите Роуза после дознания, меня и встряхнуло. Вот и все.

– Прекрасно. – Тримбл вздохнул. Вид у него стал вдруг очень усталый. – Я прикажу записать все, что вы сказали, мистер Уэндон, и, когда подпишете свои показания, можете идти.

Он на минуту вышел из кабинета. В общей комнате Тримбл подал знак сержанту Бруму.

– Роуз уже уехал? – спросил он.

Сержант выглянул в окно:

– Как раз садится в машину, сэр.

– Бегите вниз и остановите его, ладно? Я должен еще раз с ним переговорить после ухода Уэндона. Потом пошлите ко мне в кабинет машинистку.

Когда Уэндон удалился, Роуза снова привели в кабинет суперинтенданта. На сей раз разговор вышел короткий.

– Один, последний, вопрос, мистер Роуз. Вы сказали, что видели, как с холма спускается автомобиль. Можете его описать?

– Да, – без заминки ответил Роуз. – Похож на грузовичок с тупым носом.

– Вот так-то, – сказал Тримбл сержанту, – вот так-то. Если Уэндон говорит правду про свою странную память, Роуз чист как стеклышко.

– А зачем ему лгать? Если кто и ненавидит ближнего хуже чумы, так это Уэндон Роуза. Видели бы вы их, когда они столкнулись в комнате ожидания.

– А Роуз со своей стороны только что подарил Уэндону отличное алиби. Почему-то я сомневаюсь, что он стал бы так поступать из чистой любви к ближнему. – Суперинтендант пожал плечами. – Какие-нибудь новости из Богнора есть? – вдруг спросил он.

– Пока нет, сэр.

– Позвоните в больницу и узнайте, достаточно ли Тодман оправился, чтобы с ним можно было поговорить завтра. Скажите, дело срочное.

Срочное… Срочное… Слово барабанным боем отдавалось в голове Тримбла, когда он, вернувшись за свой стол, принялся заново перечитывать все растущую папку, документы из которой – со всеми их пробелами и изъянами – рано или поздно придется положить перед добрыми, но ехидными глазами главного констебля.