Текст книги "Сестра Морфея. авантюрный роман"

Пускай курит бамбук

У него кончилась временная холостяцкая жизнь. Приехала аудитор, – так он звал жену, за её вечные замечания; не туда повесил, не туда положил, много денег потратил в магазине. С Гордеевой он стал реже встречаться, а она благоухала как весной и требовала частых свиданий. Она сильно тосковала, считала дни и ждала его в назначенноё время у себя дома. Мимолётные встречи на работе её не устраивали, так – как он совсем не выходил из бассейна. Но однажды она, отстранив от себя старые нравственные устои, не выдержав, набросилась на него в своём кабинете, склоняя его к близости. И он уже был готов расстегнуться перед ней, но в это время в интересной позе их застал директор

– Совсем обнаглели, – взревел он и посмотрел на часы, висящие на стене. Стрелки показывали двадцать один час. – Завтра оба пишем заявление на расчёт. Я такого распутства не потерплю на моей территории.

Он ушёл, зло, сверкнув глазами и громко хлопнул дверью.

– Ну вот я и добилась своего, – расплакалась она, – мало того и тебя подвела. Этого надо было ожидать, у него есть кандидатура на моё место. Ой, как мне стыдно, что же делать? Завтра весь детский дом будет знать о нас с тобой. Он Розе расскажет, а она – то уж точно разнесёт эту сенсацию в ярких красках.

– Давай пойдём ко мне в машину, – предложил он, – и там трезво обсудим его наезд на нас. У меня есть палочка выручалочка, которая нам и поможет. А потом я тебя до дому отвезу.

Она, почему-то сразу ему поверила и, вытерев слёзы, надела на себя пальто и посмотрелась в трюмо.

– Считаешь, выход есть? – прильнула она к нему.

– На девяносто девять процентов уверен победа будет за нами, а это трухлявый пень захлебнётся своей слюной. Пускай теперь курит бамбук, а мы завтра устроим себе вынужденный и неограниченный отпуск.

– Как то ты загадочно говоришь, – потёрлась она о его щёку, – но всё равно буду твоей послушницей и поэтому я сейчас на всё согласна.

…Он же в это время думал только о Людмиле Ивановне. Единственный человек, который за него пойдёт на всё. Тем более, совсем недавно её дочь стала Чемпионкой области в своей возрастной группе.

Людмила Ивановна купила себе шляпу, какую носила звезда немого кино Вера Холодная и никогда не оставляла её в гардеробе. Так – как один раз уже кто – то подшутил над ней, спрятав на целую неделю от неё ценный головной убор. С некоторых пор она стала носить на голове два небольших хвостика. Они шаловливо дёргались у неё на голове, заманчиво зазывая протянуть руки прохожих и подёргать их. И походка её стала намного мягче и изящней. От всех этих перемен весело было только Платону, он знал истинную причину в смене её имиджа, но хранил глубокое молчание. Даже своей любимой женщине Людмиле Фёдоровне, словом не обмолвился о разительной перемене своей коллеги. Другие женщины ей завидовали. На работу она теперь приходила когда ей заблагорассудиться, и по такой же модели уходила с работы. Она волейболом совсем не занималась, носила под мышкой шашки или шахматы. Заходила в группы, расставляла фигуры перед детьми, а сама садилась за компьютер. Платон знал, чем она заработала себе подобную льготу. У неё был смелый разговор с директором. Она высказала свои претензии насчёт её необоснованного увольнения из школы, открыла часть карт, компрометирующих Панкратова, а так же засветила перед ним видео съёмку. Одним словом, сильно передавила ему горло, отчего он сразу дал ей ещё полставки педагога дополнительного образования.

Сергей Сергеевич твёрдо знал, что Людмила Ивановна запросто ради него выкинет весь компромат в нужные инстанции, а вот куда именно, это он ей сам подскажет.

…В машине Платон опустил стекло и закурил:

– Завтра я утром к тебе заезжаю, и мы с тобой посещаем одного врача невропатолога. Только прошу без ревности, мы с ней давно друзья. Она нам выпишет больничные листы. Месяц проболеем у неё, если во времени не уложимся, то идём к другой моей хорошей знакомой главному врачу КВД. К ней тоже не ревнуй, близость постепенно угасла и перешла в статус дружеских отношений. Пока мы с тобой будем болеть, палочка выручалочка будет делать свою работу. И в наш вынужденный отпуск ни в явь, ни по телефону контактов, ни с кем из сотрудников детского дома не имеем.

– Я поняла, ты меня хочешь, познакомить со своими бывшими любовницами. А увидев меня, у твоих медиков не проснётся ревность? – спросила она. – И не отправят ли они нас с тобой восвояси.

– И думать забудь. Они меня много раз выручали. Я несколько лет назад работал на заводе инструментальщиком. Зарплата хорошая, работа не пыльная, рабочий день начинался с водки. А тут экономический кризис ударил. Хозяева с Москвы дали команду произвести сокращение. И в первую очередь касалось это пенсионеров. Ко мне утром в инструментальную приходит главный механик Бобров и требует, чтобы я написал заявление по собственному желанию. Я ему говорю, «Я пенсионер, не по возрасту, а по выработке педагогического стажа». Он мне говорит «разницы нет, команда для всех одна». Я тогда подумал, буду ему права свои качать, отвезёт меня к наркологу и уволят по статье. Взял и написал заявление. Он обрадовался, схватил заявление и больше я его в этот день не видел. А от слесарей я узнаю, что он на моё место пропихивает своего родственника из Челябинска. Думаю ну ладно, завтра посмотрим, кому чечётку выплясывать. В конце смены подошёл к его доверенному фрезеровщику и сказал, что завтра в больницу лягу. Вечером уксусом помажу бедро и к кожнику поеду. Месяц, говорю, проваляюсь, а там видно будет. Наутро первым делом заехал на завод в отдел кадров и написал отказное заявление. А через час у меня была двухместная палата с телевизором и холодильником, где я как на курорте провёл двадцать четыре дня. А после меня моя знакомая перевела на две недели на дневной стационар. Итого я у главного механика отвоевал тридцать восемь дней. И что самое интересное Бобров с официальным письмом обратился к главному врачу и написал, что я симулянт. Его же директор завода заставил замещать меня на время моей болезни. Он не учёл важной детали, что только мы вдвоём с ним материально ответственные лица в инструментальной.

Посторонних подпускать туда категорически запрещено. Если бы Бобров не написал на меня жалобу, я бы может, успокоился и вышел на работу. Но во мне взыгралось чувство собственного достоинства, и я после выписки из КВД взял второй больничный лист у невропатолога. Проболел у неё два месяца, а когда понёс Боброву на подпись свои больничные листы, его чуть Кондратий не хватил. Оказывается врач – невропатолог была его гражданской женой. Если бы он узнал, что она ещё была у меня в сексуальном фаворе, кони бы прямо в кабинете кинул. Вот такие верные женщины – медики у меня в друзьях. А ты сомневаешься.

– Уже не сомневаюсь мой милый, – улыбнулась она и ласково прижалась головой к его плечу. – Всё улетучилось, после твоего созидательного рассказа. Ты в контру всегда идёшь и обид не прощаешь. С тобой враждовать нельзя, – опасно для здоровья! Хорошо, что мы с тобой друзья, – погладила она его по щеке, – теперь расскажи о своей палочке – выручалочке?

– Эту палочку – выручалочку зовут Людмила Ивановна. Она, то нам и поможет на работу возвратиться. Что она имеет на директора, ему и не снилось. У неё собраны серьёзные материалы на него, подкреплённые фактами и уликами. По которым Панкратова вероятно закроют за решётку. Если не посадят, то с работы обязательно уберут. Тогда и мы с тобой в это время появимся. План мой сработает без осечки..

– Вот здесь у меня сомнения зародились, – убрала она голову с его плеча. – У нашего директора есть защита надёжная в лице мэра и губернатора. Весь детский дом шепчется, что у Людмилы Ивановны имеется, какая – то запись. Уверяю тебя, для Владимира Ивановича это семечки, разгрызёт и шелуху выплюнет. У него и лисья и собачья душа, где надо и падали откушает, и хвостом покрутит. В конечном итоге, выкрутится из любого положения. И его в обиду не дадут важные люди. Поверь мне, на него уже были наезды, а ему хоть бы что.

– Эти важные люди под кровать спрячутся, когда узнают, за что Панкратов арестован. Слишком серьёзные обвинения у Людмилы Ивановны имеются. А губернатор, как будет выглядеть, когда узнает, кого он награждал? Думаю, резонанс после ареста будет звонкий! Неужели ты не догадываешься, к какой теме я клоню?

– Почему я не догадываюсь, если об этом весь город говорит. Обвиняют его в развратных действиях уже давно, особенно за неравнодушие к мальчикам. Но я лично, ни разу за ним не замечала, что – то подобное, – разве, только массаж ему мальчики в кабинете зачастую делали. А остальное лишь догадки. Есть пару мальчиков, которых он особливо опекает и дарит им лучшие подарки, даже вот ладанки недавно подарил из благородного металла. Но я не думаю, чтобы у Людмилы Ивановны что – то получилось. Не с её головой завалить такого зубра, как Панкратов.

– На неё иногда находит оглушительное озарение, что я диву даюсь. И она в это время может любому каблуки завернуть. И ты не забывай, что я ей окажу существенную помощь. Она уже хотела однажды нажать на спусковой курок, когда ты в Москве была, да я её остановил.

Он положил ей руку на колено.

– Ну что поехали? Утро вечера мудренее. Завтра в восемь утра я у тебя.

– Хорошо! Поехали.

Женщина сказала, женщина сделала

Он подвёз Гордееву к дому и высадив её вблизи подъезда позвонил Людмиле Ивановне.

– Выйди из подъезда минут через десять? – сказал он ей. – Я за это время подъеду к тебе. Серьёзный разговор имеется.

– С великой радостью, – раздалось в ответ.

…Она запрыгнула к нему в машину в домашних тапочках и халате. Привычных в последнее время озорных косичек не было, – волосы были чуть встрёпаны. Но этот элемент её не делал, ни бабой ягой, ни красавицей. Она была в этот миг больше похожа на дворового сорванца.

– Догадываюсь, если ты без моих притязаний решил навестить меня. Значит, случилось что – то из рук вон выходящее. Просто так, да ещё ночью ты бы не стал меня тревожить. Рассказывай что стряслось?

– Стряслось, то чего не должно было случиться. Но по вине одной слабой женщины, мы должны с ней завтра написать заявления на расчёт по собственному желанию.

Она зажала коленями свои ладони и приоткрыла рот:

– Ага, попались голубки, – без злорадства произнесла она. – А я ведь предупреждала тебя, Вова не балуй с красивой женщиной, от них все беды исходят. Теперь мне напрягаться придётся, чтобы помочь тебе. Я знаю, что ты хочешь от меня. И женщина это сделает! Я ведь не совсем глупая, как считаешь ты. Я понимаю, если не помогу тебе, то вас беда ещё больше сблизит. А мне это вроде не на руку. Я жду своего часа. Поэтому объясни последовательность моих действий.

– Все свои бумаги, которые ты хотела отправить месяц назад, нужно отсылать или относить в следственный комитет. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. А после того, как ты передашь весь компромат на Панкратова, взорви Интернет своей записью, которая у тебя в телефоне храниться. Больше ничего не предпринимай и самодеятельностью не занимайся. Каждый свой шаг обсуждай со мной. А я с Людмилой завтра официально буду болен. Пускай он без неё задыхается, ведь по сути дела он ещё сам находится на больничном листе.

– Всё поняла, завтра с утра я буду в следственном комитете. И доложу тебе по уставу, что часть подрывной деятельности мною Матэй Харри проведена успешно. Жду дальнейших указаний, для завершения операции.

– Слушай, в данный момент мне не до смеха, будь серьёзней. Не ёрничай, ответственней отнесись к этой миссии.

– А это не я, – это луна. Смотри, какая полная, – кивнула она головой на луну, – в такой фазе она всегда дурно влияет на меня. А к утру, она скроется, и я перелицовку сделаю, буду похожа на Мефистофеля.

– Ладно, иди, спи, завтра после следственного кабинета позвони мне.

В эту минуту он ломал голову, о правильности своего поступка.

С «одной стороны» большой беды нет, что они потеряли работу. Она в любое время может устроиться преподавателем в школу, а себя во внимание он совсем не брал. Пенсия есть, которой на жизнь вполне хватало. Жалко было только терять успешных наработок в настольном теннисе с сиротами. Всё – таки ребята засветились уже во многих серьёзных турнирах.

С «другой стороны», он полностью верил Людмиле Ивановне. И что Панкратов опасный человек и место ему только в тюрьме, он с ней был полностью согласен. Он понимал, что для директора к тому же инвалида, тюрьма может оказаться последним приютом. Там ему будет мучительно тяжко, и не исключена возможность, что сокамерники, узнав о его статье, своими унижениями посадят Панкратова на парашу, которая в камерных условиях соизмерима с удавкой. Или что тоже закономерно просто грохнут его.

И всё – таки «другая сторона», перевесила чашу весов. Они своим поступком с Людмилой Ивановной спасут массу детей от жулика и растлителя сиротских душ. И действия их не подленькие, как у анонимщиков, а открытые и весьма искренние.

Он, задумавшись, не обратил внимания, как она тихо вышла из машины. Увидал через лобовое стекло только её тапочки, разгоняющие по сторонам ворох опавшей листвы.

На следующий день утром у него и Гордеевой на руках были заветные больничные листы. Она без всякого оптимизма выписывала его в регистратуре, считая эту бумажку только отсрочкой, не больше. Он же, напротив, без капли пессимизма подул на него и положив больничный лист в бардачок, довольным голосом сказал:

– Теперь можно смело на пять деньков исчезнуть из города и погулять возле моря, но вначале примем шифровку Маты Харри. Она с минуты на минуту должна выйти в эфир.

– Странный какой – то ты сегодня, – без настроения произнесла она, – наверное, переспал или тебе в сердце впилась окаянная стрела Амура.

Он блеснул своей обаятельной улыбкой:

– Эта стрела торчит у меня с тех пор, когда одна блондинка бальзаковского возраста не терпевшая очень громкой музыки позвонила мне в дверь.

Её губы дёрнулись в улыбке:

– Приятно слышать! Но мне сдаётся что эту стрелу в скором времени не поломает твоя супруга.

Он задумался, не пряча от неё свою обаятельную улыбку, произнёс:

– Ты своим упрёком подталкиваешь меня к политическим домостроительным размышлениям.

– Выражайся яснее.

– В думу надо предложение подкинуть, чтобы они закон приняли, который разрешает двоежёнство пенсионерам. Этим законом дума изменит у народа отношение к работе и своему здоровью. Ты представляешь, как многие мужики буду оберегать своё здоровье до выхода на заслуженный отдых. Почувствовать себя даже в не совсем цветущем возрасте баем, каждому захочется. Запилила тебя вечером старая жена, – взял и лишил её сладкого ночного бонуса. Пригласил к себе в спальню жену помоложе. Эта воспитательная мера искоренит в конец жён – пильщиц.

На этот раз она рассмеялась:

– Ты знаешь, какая гуляет у женщин поговорка?

– Нет, – будь добра озвучь?

– Не бывает старых женщин, просто у большинства мужиков плохое зрение, – она без кокетства блеснула глазами. – Размечтался он! Подавай ему на старости лет двух жён! Не пройдёт в думу твоё предложение!

– Ну и пусть. Зато развеселил тебя, а то была как закопчённая кастрюля.

– Сравнения у тебя, какие – то пещерные, нет бы, сказать, как чёрная роза. А то на уровень кастрюли поставил любимую женщину.

– Стоп, – прервал он и её и взял телефон, – СМС прислала Мата Харри.

Он прочитал СМС и завёл автомобиль.

– Поедем на встречу с резидентом, – подмигнул он Людмиле Фёдоровне, – молодец баба! Я верил в неё. Знал, что она не подведёт меня.

– Неужели ты питаешь, какие – то иллюзии в отношении её. У неё интеллект на уровне детей из детского дома. Она же пробка, выдумщица.

– Это ты напрасно, у Людмилы Ивановны обострённое чувство справедливости. И когда вопрос стоит ребром она может такие перлы выдать, что многим истинным трибунам и не снилось. Я заметил, когда она сильно нервничает, у неё происходит провал памяти, а когда она злиться, то её остановить невозможно.

– Посмотрим, посмотрим на её талант, – скептически произнесла она.

Людмила Ивановна стояла рядом с памятником, Александру Невскому. На этот раз на ней не было её козырной смешной шляпки. Она была в парике и тёмных очках. Вела себя как шпионка, подозрительно озираясь по сторонам. Узнав на кольце машину Платона, наперерез бросилась к ней.

– Вот наша шпионка себя и выдала, – сказал он, – я её так бы и не узнал, но эту неповторимую хоккейную походку и противогаз не спасёт.

Людмила Фёдоровна поправила рукой причёску и иронически улыбнувшись, сказала:

– Боже мой, сплошной детский сад.

…Шабанова запрыгнула в машину, поприветствовала кивком Гордееву и закурила

– Ну что ребята я вам скажу, – выпустила она струю дыма изо рта, – женщина сказала, женщина сделала! С вас коньяк, лимон и ананас. Шоколад у меня уже в горле стоит. Не зря же провела целый час в кабинете старшего следователя. Он был обходителен со мной. Помог плащ снять, кофе напоил с лимонными дольками.

– Давай ближе к делу, – сказал Платон, – нас на взятку не раскрутишь, тебе спиртное противопоказано. Ты плохая после него становишься.

– Шучу, конечно, я. А если серьёзно, то обрадую и вас и себя. Их было двое. Бумаги мои взяли и, ознакомившись с ними, подшили в толстую папку. Там на нашего Панкратова целый воз жалоб и поэтому они нисколько не удивились моему сигналу. Он у них давно в разработке и думаю, без меня им кто – то докладывает о каждом шаге директора. С меня сняли показания про эпизод в летнем домике.

– Поподробнее можно, пожалуйста? – попросила заинтригованная Гордеева.

– А что вам Сергей Сергеевич, разве не рассказывал?

– Не очень – то он разговорчив.

– Я не буду повторяться, напомните ему позже, он вам в деталях всё изложит. А вам скажу, что на протяжении долгих лет вы работали рядом с педофилом и со всем не мужчиной. Таким как он в определённых местах юбку надевают. И этот факт не оспорим.

– Боже мой, какие страсти вы рассказываете, – загорелись от стыда щёки Людмилы Фёдоровны, – я четыре года работаю в детском доме, но мне и в голову не приходила такая жуть, которую вы сейчас поведали.

– А когда эта жуть может вам прийти в голову. Вы же отработали до семнадцати часов и домой ушли, а что после вашего ухода твориться вам и невдомёк. Самая жуть будет на судебном процессе, но вас туда не пустят. Он потерял себя, как мужчина давно, поэтому свой половой стимул подымал с помощью мальчиков. Что у него впереди будет, мне известно. Холодная камера, охранник с ледяными глазами, а ещё миска погнутая и ложка с дыркой. Считайте, он утратил свободу. Поздно будет ему плакать и рыдать и тем более грехи замаливать.

– И когда он свободу потеряет? – подал голос Платон.

– Я тебе, что прокурор, который выдаёт санкции на арест. Со мной в кабинете не особенно откровенничали. Они от меня откровения вытягивали.

– Это понятно Людмила Ивановна, – покачал головой Платон, – надеюсь, ты свой телефон не показывала им.

– Указаний таких не поступало.

– Вот и умница, сейчас мы тебя подвезём до дому, там садись за компьютер и заряжай интернет. Выкладывай смело свой ролик. Этим мы ускорим его арест.

Он искоса посмотрел на Гордееву:

– А у нас с тобой Людмила Фёдоровна морские прогулки отменяются на неопределённое время. Здесь могут возникнуть неотложные дела, особенно у тебя.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– А то, что тебе завтра нужно выходить на работу. Если директор будет настаивать на увольнение, покажешь ему больничный. До обеда пообщаешься там с персоналом и пойдёшь домой продолжать болеть. И так каждый день, пока на него не наденут наручники.

– Зачем всё это? Я не хочу видеть этого скунса, – воспротивилась она. – После того, что я сейчас услышала мне с ним под одной крышей противно находиться.

– Поверь мне, так надо, – убедительно сказал он ей, – ты его заместитель. Его арестуют, ты сразу становишься «ИО» и берёшь бразды правления в свои руки.

На заднем сиденье зашевелилась Людмила Ивановна.

– Послушай царица Платона, он дурного не посоветует, – сказала она. – Я его знаю дольше, чем вы.

– Наверное, придётся, – улыбнулась Людмила Фёдоровна и добавила, – дольше это не значит, что ближе и лучше.

Не грози мне пальчиком

Она зашла в свой кабинет спокойно без излишнего трепета и нервозности. Скинула с себя пальто и включила электрический чайник. Подошла к окну и пальцем раздвинула жалюзи. Небо местами было рваное, но ровное, как стекло. Лоскуты облаков лежали на горизонтальной плоскости, и создавалось впечатление, что они вот – вот, лягут на крыши домов.

Панкратов влетел к ней без костылей с одной тростью. Сильно припадая на левую ногу, он сел на диван и поняв, что Гордеева с ним ни здороваться, ни смотреть на него не хочет, постучал тростью по столу.

– У вас милейшая за вчерашний день прогул стоит, – сказал он, – изволь объясниться, по какой причине ты не явилась на работу?

Она опустила жалюзи и, подойдя к столу, показала ему в развёрнутом виде больничный лист, но в руки не дала, а только произнесла.

– Достаточно вам этого или в письменном виде изложить, как посещала врача, как выписывала больничный лист в регистратуру.

– Понятно, – промычал он, – решила, значит на сохранении побывать. Я тебя в замы произвёл, а ты кочевряжилась передо мной. Ну, погладил бы тебя раз, другой, что у тебя убыло бы. Судьбу свою загубила! Так вот я авторитетно заявляю, что больничный тебе не поможет! Всё равно уволю, вместе с твоим нестареющим нарциссом! Мне нужны здесь покладистые сотрудники а, не легкомысленные бабёнки, которые глазки каждому новому мужику строят.

– Давайте не будем говорить о вашем авторитете и моей судьбе. Вам не известны такие понятия, как чувства между мужчиной и женщиной. И пока я болею, прошу ко мне не приставать с вашими разговорами. Отболею, – напишу собственноручно заявление на расчёт, а вы пока о своей судьбе побеспокойтесь. На опасном перекрёстке судьбы стоите.

– Ты что меня пугать вздумала, – заверещал он. – Запомни, я никого не боюсь. Включайте все свои телефоны и фотокамеры, мне они, что слепому очки. Не забывайся я человек владыки. Так что и думать забудь грозить мне пальцем. Смету с лица земли, как динозавров.

Он покинул кабинет и тут же вернулся назад.

– Придёт эта пигалица – певица, – сказал он, – пускай тоже пишет на расчёт. Подпишешь заявление и направляй её в бухгалтерию. Нечего ей задарма хлеб в детском доме кушать.

– Ничего я говорить не буду. Вы её принимали на работу, а недавно она от вас полставки в виде взятки за своё молчание получила. Вот вы сами с ней и разбирайтесь. А я сегодня лицо не юридическое и моя резолюция будет не действительна.

– Людка одумайся? Выкинь больничный лист и приступай к работе. Считай, что я погорячился с тобой, а вот твой рыцарь пускай уходит к чертям собачим. Мне неприятно осознавать, когда всё внимание моих женщин переключилось на него. Меня они уже не замечают, пока я их к себе не дёрну в кабинет на промывку мозгов.

– Насчёт женщин мне понятно, но непонятно, какова ваша должность в нашем дворце, султана или евнуха. Скорее всего, евнуха скопца. – Оберегать женщин от других мужчин входит в его обязанности.

– Проститутка, – тихо сказал он и так же тихо закрыл за собой дверь.

После него в кабинет не зашла, а влетела как ракета Людмила Ивановна. В чёрном элегантном пальто, новой, как у мальчишки стрижке, перевязанной чёрным шарфом и выщипанные извилистой змейкой брови делали её похожей на мадам из Парижа. В таком виде она выглядела намного лучше и экстравагантней, чем прежде. Одним словом это была не прежняя Людмила Ивановна с тупым взглядом, а созревшая жемчужина из раковины с перламутровым переливом.

– Ты зачем сюда явилась? – почти шёпотом спросила у неё Людмила Фёдоровна, – ты знаешь, что он намерен тебя сегодня уволить.

– Поздно. Здесь я не по своей воле. Меня пригласили важные люди, которые надеюсь, арестуют с минуты на минуту нашего демона. Я вчера Платону не стала говорить всей правды, чтобы он с радости не явился сюда. Не хочу его в эту катавасию втягивать. Пускай он для детей останется только тренером. А у меня грудь шире, чем у Александра Матросова и я вчера дала согласие показать все места, где хранятся не оприходованные товары. А там их вагон и маленькая тележка.

Людмилу Фёдоровну от волнения обдало всю потом. Она осмотрела стол и не найдя рядом ничего подходящего, вытерла пот с лица подолом платья.

– Что прямо сегодня это произойдёт? – спросила она.

Людмила Ивановна посмотрела на часы:

– Сегодня и сейчас. В девять тридцать они должны быть здесь. Вас тоже потревожат, но вы не волнуйтесь. Это для проформы. На вас там даже намёков не делали, вы чиста, как бриллиант.

– Это я и так знаю, но мне что – то страшно. Чувствую в себе неведомую вину.

– Такое чувство нередко возникает у честных людей, а вот преступники себя никогда виноватыми не чувствуют, пока их за кадык не возьмут, – для убедительности она слегка сдавила двумя пальцами своё горло

– Людмила Ивановна, – сжалась в кресле Гордеева. – Меня осенило, никакой вы не тренер, – вы работник органов. У вас разговор, какой – то правоохранительный, веет уголовным кодексом. Скажите, я в точку попала?

– Вы попали в моего мужчину, у которого я как дьяволица хотела купить душу, но она оказалась непродажной, отдал её вам без денег. Но, не взирая, на это я всё равно люблю его, пускай без ответа. Но это моя любовь и ей я дорожу. А вы всё равно сломаетесь. Он не безвольный тюфяк, а исполин. Сильные мужчины тем более с правильными мозгами не могут долго любить слабых женщин. Позабавятся и идут искать себе подобных дурёх. Запомните слабая женщина, не может быть верной по жизни. Это кстати его выражение.

– А почему вы решили, что я слабая женщина?

– А где вы видали сильных блондинок? – парировала она.

– Так сразу ответить трудно, но, наверное, Екатерина вторая была очень сильной?

– Катька была властной, но не сильной, а вот в отношении плотской любви была очень слаба. И стыдно вам этого не знать.

– Людмила Ивановна, вы меня поражаете сегодня своей эрудицией. У меня такое впечатление, что вы до этого времени носили на себе маску чудачки. А сегодня её решили снять с себя.

– Это не маска, а моя истинная личина. Признаюсь, я не совсем житейская и коммуникабельная женщина. Хотя дикаркой себя не считаю. Мне сорок три года, выгляжу, наверное, на тридцать пять. И у меня до сих пор нет подруг. С родственниками живу, как собака, – даже с отцом иногда враждую. Вчера вечером у меня брат умер, и я не могу понять жалко мне его или нет. Скорее всего, нет. Мы с ним вылезли только из одной дырки, а жили по своим правилам. Это примерно выглядит так. Два червяка живут в одном яблоке, набираясь силы для рывка, а как скушали его, поползли в разные стороны.

– Людмила Ивановна примите мои искренние соболезнования. Всё – таки родной брат скончался. Может вам помощь, нужно, какую – то оказать?

– От помощи не откажусь. Но он сам виноват в своей смерти. Ему в конце сентября надо было в больницу ложиться, а он проигнорировал это правило здоровья, какое ему предписали врачи. Вот и нашёл себе смерть в сарае. У него начался приступ эпилепсии, а там у него моток колючей проволоки лежал, вот он и упал на неё, пробив себе сонную артерию.

– Слушать про смерть всегда печально, а сколько ему лет, было? – спросила Гордеева.

Людмила Ивановна задумалась, – затем неприятно задвигала своими выщипанными бровями. Как показалось Гордеевой, этот мимический жест возник именно от её вопроса. И она сразу пожалела, что спросила про возраст брата.

– Он на год старше меня, – произнесла Шабанова. – Платон мне всегда говорил, что если прохожий интересуется возрастом покойного, и узнав, что усопший старше его – завидует, а если младше, – радуется. Говорил, что некоторые бабки без персонального приглашения ходят на чужие похороны и на поминки, не ради ритуала, а для подпитки своего дряхлого организма. Они словно пиявки, мысленно отсасывают трупную кровь у долгожителей. И вспрыскивают свою лимфу молодым, чтобы им жилось на том свете уютней. И вы знаете, он хоть и балагур, но я ему верю. Обладать такой тонкой проникновенностью, дано только людям оттуда, – подняла Людмила Ивановна величественно палец к небу. – Это не пережёванная философия, это божий дар!

В это время у неё, губы сжались до посинения, а на глазах отразилась бесовская ухмылка, от которой Гордеева просто-напросто напугалась.

– Я не прохожая, и мы виртуально с вами возможно молочные сёстры, – оправилась Людмила Фёдоровна от секундного испуга. – И мой интерес о возрасте вашего брата не пропитан даже близко, как вы говорите к божьему дару Платона. Это всего лишь капелька сожаления человеку преждевременно ушедшего в иной мир. И вы сами сказали, что Сергей Сергеевич, балагур. Я хочу добавить к вашему определению, не просто балагур, а балагур – импровизатор. У него одновременно могут быть глаза мыслителя, а сердце неукротимого шкодника. Вот таков наш с вами Платон.

– Вижу, вы успели его до конца раскусить, но запомните, вас он распознал раньше. Он даже при суете ловит флюиды человека, который находится рядом. И читает телепатически ваши мысли.

А теперь скажу главное, только прошу не распространяться об этом никому, – даже Платону ни слова. Хотя у меня полной уверенности нет, что он меня насквозь не пронзил своим ясным умом. В общем, начальник областного следственного отдела – отец моей дочери. Мужем он мне никогда не был, но роман у меня с ним был долог. Мы с Георгием Кнутовым вместе учились в Ореховской школе. Вместе уехали поступать в Москву. Правда, он в Юридический институт пошёл, а я в Институт физкультуры. Он себе бешеную карьеру на работе сделал, а я по его волеизъявлению Людкой Мутовкой стала. Присосал он меня к своему органу и платит моей Янке алименты, только если я ему ценные сведения с работы приношу. А я по жизни праведница и без этого могу тявкать на тех, кто не дружит с законом. Вот он мне и предложил, чтобы я была не пустолайкой, а служебной собакой.

– А с дочкой – то он встречается?

– Если бы, – он живёт в областном центре. Ему не до неё. У него свои две дочки есть. И моя Янка не знает о его сосуществовании. Мой гражданский муж в Москве был мужик ушлый, сразу определил, что Янка не его дочь, связал мне узелок с вещами и привёз сюда, сдав отцу на попечение. А Жору Кнута вы сразу узнаете по росту. Выше его в прямом и переносном смысле слова здесь сегодня никого не будет.

В коридоре в это время раздались несогласованные аккорды многоступенчатых ног и разноголосый разговор. К Гордеевой, словно мышка через узкий проём в двери пронырнула секретарша Флёра, и перекрестившись, сказала: