Текст книги "Сестра Морфея. авантюрный роман"

Клептоманка или воровка

Директор ушёл догуливать свой отпуск. Для Людмилы Ивановны наступило приволье. Единственный возмутитель её спокойствия был директор Владимир Иванович. Теперь не было надобности прятаться по углам и приходить вовремя на работу. Она вошла в свободный режим, который нравился ей, и приходила в детский дом на два часа и то если с ней была дочка. Без неё она оббегала детский дом, здоровалась с людьми, которые могли зафиксировать её отсутствие, и через запасной выход в спортивном зале незаметно покидала территорию детского дома. Когда она стала обладательницей ключей, которые ей отдала Роза Викторовна, то проверила все двери, находящиеся в стенах спортивного комплекса. А там было чем поживиться, – это и новая спортивная обувь и костюмы и разный спортивный инвентарь, который лежал не распакованным. Поэтому первым делом Людмила Ивановна стала наводить там порядок. Она сама себе стала ревизионной комиссией. Единогласно оценивала пригодность, каждого инвентаря, думая, что она отныне полновластная хозяйка всего спортивного комплекса. Ненужные вещи, выбрасывала на помойку, хорошие на стеллажи. А приглянувшиеся ей новые вещи складывала в большую сумку и несла на рынок, где всё сдавала по дешёвке оптом торгашам. Она так сильно увлеклась наведением порядка, что не заметила, как заметно поредели стеллажи. Не забыла она и о своём «любимом» мужчине Платоне. Подобрала ему по размеру кроссовки и спортивный костюм, затем пригласила его в инвентарную комнату.

– Примерь добротную форму для себя, – сказала она, – зимой всё сгодится. Если не нравится, подбери себе, что душа желает. Тут барахла полно всякого.

Вела она себя, как хозяйка спортивного магазина.

Он сразу почувствовал, что Людмила Ивановна это помещение не хило почистила.

– И много ты отсюда товару вынесла? – спросил он.

– Ненужный инвентарь в мусор отнесла, а хороший на стеллажи уложила. Себя конечно не обошла. Но кому это нужно, проверять меня. Я лицо не материально ответственное. Пускай Роза Викторовна за всё отчитывается.

– Да ты же настоящая воровка, – ужаснулся он. – Ты понимаешь, что выкинула не списанный инвентарь. Придёт Роза Викторовна и подымет страшный шум. Тебе ключи дали, чтобы мячи волейбольные взять для работы. А ты, как гигантский пылесос всосала всё в себя. Я же помню, когда ты открыла эту каптёрку первый раз. Здесь ступить было негде, и до потолка были забиты все стеллажи. КАМАЗОМ вывозила всё? – допытывался он, – или оптовиков сюда приглашала?

Его монолог Людмилу Ивановну ни сколько не смутил. Ни один мускул не дрогнул на её лице, и она без тени смущения продолжала опираться на Розу Викторовну.

– Роза здесь работает семнадцать лет, знает, как эту головную боль снимать. А я буду прозрачна, как росинка. Здесь же почти весь инвентарь дармовой

– Имей в виду, что Роза возможно тоже не чиста на руку и запускала свою лапу в это имущество, – поучал он её. – Ты не задумывалась, с какой лёгкостью она отдала тебе ключи? Всё спишут на тебя, на ключницу. И тогда отправят тебя в тайгу лес косить или матрацы шить для своих коллег по криминалу.

– Не пугай любимый, – вырвалось у неё. – Прежде чем отсюда что – то взять, я узнала у завхоза, что буквально всё, находящееся здесь, до дорогих велосипедов не оприходовано. За этот товар деньги никто не платил. Богатые дяди и тёти привозили всё в дар.

Платон больше не стал с ней разговаривать и ушёл к себе в бассейн. А она между тем, всё – таки прислушалась к словам своего «любимого» и твёрдо зареклась, что отныне даже носка не вынесет из инвентарной комнаты. Но эта болезнь уходить с работы не пустой въелась в неё до пор кожи. Болезнь ежедневно докучала ей и, какой – то неведомый голос провокаторши, как заезжая пластинка твердил «Проверь все двери хорошо! Проверь все двери хорошо!».

Тогда она решила открыть дверь с табличкой приточной вентиляционной камеры спорткомплекса.

Её радости не было предела. Там тоже стояли стеллажи, но не с вещами, а с трёхлитровыми банками различного варенья и мёда. Она посчитала, их было ровно сто штук. Помимо этого мёд хранился ещё в одной фляге, а в двух мешках из рогожи под стеллажами она обнаружила настоящую астраханскую воблу. Всё это добро директор доверил хранить Розе Викторовне, и принадлежало это не детскому дому, а ему лично. У него была своя пасека, и мёду он выкачивал достаточно, продавая его по поддельным бумагам детскому дому. Ту же процедуру он проворачивал и с вареньем, только варенье варилось из урожая детского дома. Чего она знать не могла. А воблу он частенько ловил в Астрахани, где у него жил родной брат. Затем Людка взобралась на самый верх и обнаружила там десять ящиков шоколада и ассорти дорогих конфет.

«Всё что находиться не на складе в столовой принадлежит мне» – подумала она и с этого дня Людмила стала приходить и уходить с работы два раза в день. У Гордеевой создавалось впечатление, что Шабанова живёт и работает, как стахановец в спортивном зале. Стахановская жилка в ней действительно присутствовала, только направление у этой жилки было не здоровое, толи она действительно была вороватой дамой, толи у неё бурно обострялась клептомания. Как бы то ни было, но за двадцать дней она приточку оголила, оставив в покое только засахаренный мёд во фляге. Никому из сотрудников в голову не приходило, что её порыв к работе был связан не с тренировками, а к тому, что находилось за дверями приточки.

С некоторых пор Платон стал ощущать от Янки и Людмилы Ивановны рыбный душок. Но еда едой, а душа, то просит всё равно что – то вынести с территории детского дома. Она уже по своему «профессиональному статусу» обогнала Багдадского вора. Она крала всё, что попадало под руку и после кражи её щёки не покрывались румянцем. Людмиле Ивановне, краснеть было не за что, считая, что вокруг неё всё колхозное и значит всё её. Оставил мальчик новые тапочки в бассейне, значит, распростился с ними. Людмила Ивановна без примерки спрятала их в сумку. Мягкая игрушка, имеющая приличный вид, бесхозно лежащая на диване в вестибюле, или каком другом месте перебазировалась тоже в её сумку. Медали и кубки, завоёванные детьми в спорте или в творческих конкурсах, украшавшие стены и стенды коридоров, начали постепенно и бесследно исчезать. Воришек поймать не удалось. Грешили на студентов, которые жили при гостинице детского дома, дожидаясь своего жилья. Но эту версию отмели быстро, так – как в июле и августе они отдыхали в станице Каневской, а стены с каждым днём лишались по одному – два экземпляра. Тогда решили по коридорам поставить камеры наружного наблюдения. Один Сергей Сергеевич догадывался, чьих это рук дело, так – как Людмила не обошла вниманием и его сейф, где хранились у него личные вещи. Запирал он его только тогда, когда уходил на выходные домой. Пропажу он обнаружил на следующий день в её кабинете. Вещи она похитила, не ценные, но ежедневно нужные, это специальные ножницы для обрезания накладок и банка шведского клея Ультра.

– Ты зачем у меня в сейфе рылась? – спросил он, – увидав на её столе свои ножницы и банку с клеем.

Она в изумлении выпучила глаза.

– Ты что любимый. У меня и ключа от твоего сейфа нет. И что там у тебя брать? Вино продукции Жан Поль Шене или икру паюсную? Нет там этого.

Он уже привык и не придавал значения на её чувственные обращения к нему, а в это раз уважительно посмотрел на неё.

– Надо же, ты даже Шене знаешь. Похвально! Но вот этот клей и ножницы, – показал он на стол, – ты умыкнула у меня из сейфа.

– Так уж и умыкнула. Наверное, взяла на память. Но если тебе жалко забери своё добро назад. А Шене я не пила, но историческое значение этих вин мне известно.

Платон одарил её колючим взглядом:

– Ты мне вином зубы не заговаривай. Ты у меня прибрала к рукам мои рабочие ножницы, которыми я пользуюсь каждый день, и клей. А если ты не знаешь чего тебе спереть, то переключайся на фрукты и виноград. На территории детского дома этого добра вдоволь растёт.

– Винограду у меня в Орехово целая плантация растёт, – хмыкнула она, – разных сортов и изабелла и мускат гамбургский и дамские пальчики. Ешь – не хочу.

– Расти то он растёт, только брат тебе ни виноградинки оттуда не даст, сама же говорила, что он жмот у тебя первостепенный. И я бы на его месте не дал, ты ни разу не удосужилась за лето поработать на участке.

– Ну и пусть не даёт, – психанула она, – осень не за горами. У него криз наступит, и он окажется в палате No6. А я с Янкой приеду и соберу весь шабаш, который растёт до весны. А в детском доме я больше ничего брать не буду. Только вот выберу момент и стащу из их музея гармошку, на которой бойцы в окопах в Отечественную войну пиликали. Пускай отец порадуется. А в наш музей всё равно никто не ходит, да и не музей это, а склад утиля.

– Попадёшься, тогда тебе на этой гармошке у ворот детского дома, точно марш Славянку сыграют. Не забывай, по всем периметрам на этажах установлены камеры наружного наблюдения.

– Не попадусь, – уверенно сказала она, – а попадусь плакать не стану. Я уже не могу смотреть на этих уродов. Быстрее бы первое сентября наступало, чтобы заниматься своей работой, а не выслушивать пошлости и смотреть на задницы переростков. Все они эксгибиционисты

– Не понял, – вздёрнул брови Платон.

– А чего там понимать, матерятся при мне, на чём свет стоит, показывают непристойности, в столовой назло мне воздух вслух портят. Думают мне аппетит испортить, инжир им в зубы, я не только отставляю свою тарелку, а и подъедаю за тех, кто на обед не явился. Считаю, что здесь я до семидесяти миллионов рублей дотянула.

Платон улыбнулся, вспомнив о её золотом памятнике.

– А уж жопы мне показывают на каждом шагу, – продолжала она жаловаться. – Ничего не стесняются и это восьмой и девятый класс. Надо будет в магазин зайти, где пиротехникой, торгуют. Купить какую – ни будь петарду мощную, и выстрелить в очко тому, кто задумает передо мной снять свои шорты.

Через день она свою угрозу осуществит. Янка принесла матери от своего одноклассника, примитивный пистолет, который был в моде у мальчишек хулиганов в Советские времена. Это была согнутая трубка, заряженная серой от спичек и залитой воском. Курок возводился резинкой от трусов. Выстрел прозвучал около летней столовой, когда самый толстый подросток, в детском доме Валера Широв встав на спиленное дерево, направил свой голый зад в двух метрах от лица Людмилы Ивановны и прокричал:

– Враг хитёр и коварен. Огонь!

Огонь прозвучал, но с противоположной стороны.

Восковой заряд не только напугал Валеру, но и оставил на его ягодице ожоговый след.

Мальчишки из её группы в этот день изрядно посмеялись, но снимать штаны перед Людмилой Ивановной больше не осмеливались.

А вскоре действительно из музея пропала гармонь. Особо горевать о ней, конечно, никто не стал, но факт хищения настораживал и беспокоил администрацию детского дома.

Вынесла гармошку Людмила Ивановна в ящике вместе с мусором и осталась незамеченной, а уходя домой инструмент унесла в бауле.

Машина времени

К счастью соревнований в день физкультурника не было, а это отдаляло Платона от новых столкновений с неприятелем по фамилии Хаджа. К тому же близился сентябрь, месяц выборов, где будет решаться судьба многих депутатов последнего созыва, в том числе и Смородина, который выполнял неблагоприятные прихоти Хаджи.

…После выходного дня по детскому дому пролетел слух, что директор, находясь в отпуске, сломал себе здоровую ногу. Теперь ему придётся уже передвигаться на костылях, а не при помощи трости. Кто – то жалел его, а кто – то ликовал от радости. Людмила Ивановна не выплясывала трепак от восторга и не кричала «Ура!». Она все радостные эмоции от такой новости искусно прятала в себе, которые были заметны только Платону.

– Лично для меня это трагедия, – сказал он Людмиле Ивановне, – без него я детей не смогу вывезти в другие регионы. На такие поездки только он даёт добро.

– Нашёл о чём горевать. Тебе давно пора успокоиться и работать расслабленно. Неужели не понял, что из этих детей не вырастут Чемпионы.

– Это понятно, но у меня цели и другие есть, и первая технично научить детей играть. Чтобы в будущем они где – то будут играть без меня, не опозорили моей фамилии. Поэтому поездки эти мне нужны, после них класс спортсменов на порядок поднимается. Людмила Фёдоровна вопросы такие не решает, а Владимир Иванович в больнице лежит в Астрахани.

– Ты что не понял, что наш директор непревзойдённый болтун и напыщенный показушник?

– С чего ты взяла? Мне, к примеру, он выделил деньги на инвентарь без всяких обещаний.

– Ты фигура! А я вошь для него. Когда я сюда оформлялась, он мне обещал, что сделает тепло в спортзале. Лето проходит, а приточная вентиляция не работает. А себе кабинет отгрохал, как у олигарха, – со звёздным небом над головой, с комнатой отдыха, с душевой кабиной. А мебель, какая там стоит, миллион, наверное, стоит? Ещё говорит, он деток любит. А знаешь, как он их сильно бьёт. Всех подряд лупцует, и девчонок и мальчишек. Что детей, что воспитателей материт, на чём свет стоит. Лицемер он! Себя он любит и Гордееву. Если я говорю, что их ненавижу, значит, ненавижу, а не стелюсь как коврик перед ними.

– Ой – ли, – шутливо погрозил он ей пальцем, – мне – то только не рассказывай сказки. Ты воспылаешь любовью к детям при администрации. Ты их по головке гладишь и в темечко целуешь. А при мне ты их уродами называешь, и ещё из огнестрельного оружия крупным калибром по попкам стреляешь.

Она расплылась в улыбке и глаза сделались довольные, будто у неё во рту лежал кусок халвы.

– А что мне понравилось, как Валера с пенька слетел. Кстати к нам, завтра, приедет какой – то клуб «Патриот», будет, проводит пинт – бол в нашей лесной посадке. Я сама с удовольствием с маркером побегаю по кустам, постреляю в этих засранцев. А ты не хочешь порезвиться вместе со мной?

– Нет, это без меня, но посмотреть обязательно приду.

Он уже наперёд знал, что главной мишенью в этой игре будет Людмила Ивановна и все шары с краской будут адресованы ей.

В это время в бассейн заглянула Людмила Фёдоровна. Увидав там Людмилу Ивановну, она стала её отчитывать, но смотрела при этом на Платона:

– Почему вы не со своими детьми находитесь Людмила Ивановна? Идите к детям, иначе они без вас так наработают, что всему детскому дому до зимы исправлять придётся. А вы каждый день только отвлекаете Сергея Сергеевича. Потерпите ещё один день, завтра все воспитатели выйдут из отпуска, и вы перейдёте в спортивный зал.

Людмила Ивановна вспыхнула и пулей вылетела из бассейна, оставив свою широкополую шляпу на столе.

Гордеева подошла к Платону и села на стул, на котором до этого сидела Людмила Ивановна.

– Сергей Сергеевич, я уже начинаю сомневаться в её профессиональной деятельности. Ваш прогноз, к сожалению, оказался безошибочным и надо что, то предпринимать. Нам с ней весело, но горькая молва о поведении Шабановой, исходящая от детей всего детского дома, даст повод директору для принятия неизбежного решения. Он не задумываясь освободит её от работы, не предложив ни чего взамен. Вы понимаете, она как с девчонками, так и с мальчишками проводит ликбез по экстремальному сексу, заостряя внимания на острых эпизодах, на которые у меня язык не повернётся откровенничать даже с вами, взрослым человеком.

…Их беседу оборвала вбежавшая с бледными щеками Людмила Ивановна. Увидав, что Гордеева сидит на её стуле и любезничает с Сергеем Сергеевичем, она окинула их обоих волчьим взглядом и ринулась своей хоккейной походкой к столу. Ни слова не говоря, схватила свою шляпу и таким же манером удалилась.

– Мне кажется, что вы для неё интересны? – сказала Людмила Фёдоровна, – а вы не хотите этого замечать. Проявите к ней чуточку нежности, может она преобразуется в лучшую сторону.

…Для Платона это был удар ниже пояса. Никак он не думал, что женщина, которая ему понравилась с первого взгляда, будет выступать в роли свахи.

– Нежность я могу проявить к вам, но не к этому неадекватному и бешеному урагану. И я бы продолжил эту тему, но с нетерпением жду осени, когда вам можно будет пить вино.

Людмила Фёдоровна поняла его, и это её не смутило. За время его работы в детском доме она привыкла к Сергею Сергеевичу и не краснела перед ним как школьница.

– Это уже почти объяснение, – встала она со стула, – а я слышала, что у вас жена очень красивая!

– Копия вы, – парировал он, – но значительно старше.

– Тогда понятно! – сказала она. – Я для вас вроде машины времени, и вы мечтаете вместе со мной уйти в лучшее прошлое и наслаждаться им.

– Пускай даже так! Но вы окончание своей фразы урезали, – не уточнили, с кем я буду наслаждаться. Хотя я не верю в фантастику, я реалист и живу настоящим. Но коль вы зацепили меня за волнующую тему, то позвольте я продолжу.

– Ой, не надо, – показала она ему свою спину, – давайте десертный разговор оставим до лучших времён. А пока простите, мне сейчас некогда. Детей из лагеря надо встречать. Автобус с минуты на минуту должен подъехать. Послезавтра в школу им идти.

Она прошла к двери как пава, демонстрируя ему свои красивые ноги и изящную фигуру. Он смотрел ей вслед, восхищался и мечтательно рассуждал.

«Я не романтик, но эту женщину есть, за что любить и, наверное, я решусь на такой отчаянный шаг. Думаю, врёт Людмила Ивановна, что у неё любовь с директором. Будь у него хоть на спине ордена и лестница научных званий, но не сможет такая роза цвести рядом с репейником. Не должна она быть любовницей колченого директора. Не по Сеньке шапка».

Праздник живота

Шёл последний день августа. В лесной посадке было многолюдно. Патриотический клуб привёз все атрибуты для пинт – бола, маркеры снаряжения и целый ящик шаров, которыми заряжались маркеры. Дети разбились по пять человек в команды. Всего организовалось десять команд. Людмила Ивановна набрала себе в команду мальчишек, которые ещё вчера входили в её группу из восьмого и девятого класса. Она крутила всё время, головой выискивая кого – то в толпе. Увидав лежавшего на траве Сергея Сергеевича, подошла к нему.

– Сейчас я покажу этой фифе Гордеевой, как за два месяца приучила свою группу к собранности и хорошим взаимоотношениям. Пускай не думает, что я безрезультатно отработала за воспитателя.

– Да ничего она не думает. Людмила всего-навсего требует от воспитателей чётких действий. У неё работа такая. А будет закрывать глаза на наши бездействия, то дети нам на голову сядут.

Она опустилась перед ним на колени и, сузив глаза, с ехидцей, спросила:

– И давно ты её Людмилой называешь мой неверно поданный? Меня ты ни разу так не назвал. А я тебя и Серж и Серёженька и Любимый!

– Можешь меня называть хоть Василиском, хоть Джорджем Клуни, мне всё равно. А её я так назвал, потому что нравится она мне. Привыкаю понемногу к нашим близким отношениям, которые не за горами. А тебя я как мужчина уже не должен интересовать. Всё своё внимание обрати на Мишу ветеринара. А мы с тобой очень хорошие и близкие друзья. И встань с колен, на тебя народ смотрит.

Она повернула голову назад и встретилась глазами с Гордеевой. После чего резко поднялась с травы и отряхнула ладонью колени:

– Пойду я лучше мундир на войну одену, – искоса поглядывала она на свою соперницу, – а стреляю я неплохо. Была Чемпионкой института из пневматического пистолета.

В последней фразе Платон уловил угрожающие нотки. И чтобы судьбу не испытывать, он взял Гордееву под руку и подвёл её к общей толпе, а сам лёг на травку.

…На этих боях присутствовали все сотрудники детского дома, кроме директора. На столах стояли торты и газированная вода. Призы для команды победительницы лежали в большой коробке у завхоза, которые она никому не показывала. …Людмила Ивановна залезла в мешковатый комбинезон цвета хаки, взяла маркер в руки и как командир партизанского отряда отдавала приказы своей команде.

– Входим в лес и сосредотачиваемся по двое, я буду вас сзади подстраховывать. Во время боя всем слушать команды. Тогда победа будет за нами!

…Сергей Сергеевич, лёжа на травке, наблюдал с улыбкой за Людмилой Ивановной, предвкушая, как она будет выглядеть после боя. Ясней ясного было, что град зарядов из маркеров уйдёт в её сторону. Мальчишкам не нужны были неизвестные призы, хранившие в коробке. Для них лучшим призом считалось, – всадить хлёсткий заряд в попу Людмиле Ивановне.

В отличие от неё, они уже не первый раз участвовали в таких войнах и знали, чем ближе противник к тебе находится, тем ощутимей будет боль. Никто не знал из присутствующих, как не знала и она, что мальчишки обеих команд между собой договорились, что в первую очередь каждый боец из своих маркеров должен поразить плоский зад Людмилы Ивановны, а затем разбежаться по разным сторонам и продолжить схватку, но уже без неё.

Прозвучала команда готовность.

Воинственно настроенная командирша махнула рукой, в которой держала маркер и крикнула:

– За мной бандерлоги, победа будет за нами!

Её призыв потешил всю собравшуюся публику, а участники боя разбежались в разные стороны. Кусты задрожали, лес затрещал, создалось такое ощущение, что в чаще пробивается стадо кабанов или лосей. И вдруг тишина.

Буквально через минуту прозвучал один выстрел, – и дикий крик Васи Сёмина:

– Людмила Ивановна, смотри в кого стреляешь.

Затем несколько коротких очередей прорезали воздух, и уже громкий голос Людмилы Ивановны выразительно выдал:

– Предатели, собаки и отборный мат.

После её выданной неординарной фразы, простым смехом не обошлось. Раздался гомерический хохот. Взрослые хохотали все поголовно, дети попадали на траву и держались за животы. Всех заразительней был Платон. Внутренне он смеяться начал ещё до старта, но когда услышал раздирающий крик Людмилы Ивановны, его было не остановить. Ему и падать было не надо, он катался по траве. Так он давно не смеялся. Остановился он когда рядом с ним незаметно оказалась Людмила Фёдоровна. Она вытерла платком глаза, затем бросила державший в руках журнал на траву и присела на него рядом с Платоном.

– Да, Сергей Сергеевич, кадра вы занятного нам отыскали.

– Ищут в лесу грибы, и ошибки в диктантах. А её нам вероятно с параллельного мира заслали.

– И там она так матом научилась ругаться?

– Касаемо её искромётного лексикона, то я не слышал от неё ничего подобного, – ответил он. – Наверное, от ваших воспитанников научилась? Они все поголовно матерятся, как сапожники.

– Это всем известно и вдобавок от мала до велика все курят, – добавила она.

Немного погодя раздался ещё один хлопок, и старый электрик с хозяйственного двора подошёл к столу, где стояли сладости с горестным видом озвучил этот выстрел.

– Расстреляли комиссара, за ненормативную лексику. Увековечим её память на этом поле боя, кусочком торта и стаканом газировки.

– Вначале похоронить надо, – сказал кто – то из толпы.

– Видите Сергей Сергеевич, её уже дети похоронить собираются, – заметила Людмила Фёдоровна.

– Попробуйте, сказать ей про похороны, так она вам быстро настроение испортит. Получите ответ примерно в таком тексте; «пока не съем тазик кутьи на ваших похоронах, – не успокоюсь» Сам удивляюсь ей, она как частица моря, то взволнованная словно волна, то глаженная как при штиле. Не женщина, а головоломка, какая-то?

– Так сами сказали, что она женщина из параллельного мира, – поднялась она с травы, – скорее всего Людмила Ивановна просто неприспособленна к земной жизни. Скажите ей, пускай она добровольно возвращается в свой загадочный мир. Не то Панкратов придёт, он лично сам её с Байконура запустит в родную вотчину.

– Я юмор, конечно, уважаю, но доля правды в ваших словах есть. Как это я сам до этого не додумался, – почесал он затылок. – Я же на неё различные трафареты примерял. А ответ то простым оказался, который вы мне только что дали. Она действительно не приспособлена к жизни. Хотя я привык к ней и мне без неё порой скучно бывает. Подколоть некого. Она кстати никогда на меня не обижается.

– С чего это Людмила Ивановна на своего любимого будет обижаться, – прошлась она по нему своими неотразимыми глазами. – Весь детский дом уже говорит, что вы не просто друзья.

В его голосе он услышал естественные звуки ревности, но склонять разговор к этому ложному факту не стал.

– Мы не любовники, а только друзья. А если точнее выразиться, она для меня как приложение от скуки. Я, конечно, ей так не скажу, – обидится, может. Людмила Ивановна прикольная и ещё у неё есть своё «Я». Она никогда не пойдёт на поводу у подлости и несправедливости. Это прекрасное качество я в ней ценю. Однажды я имел счастье убедиться в её порядочности. Когда мы с ней работали в Сибири, я серьёзно повздорил с директором, который вызвал стражей порядка и пытался мне нарисовать статью. И если бы не Людмила Ивановна, представить не могу, как бы дело обернулось. Она, не кривя душой и не подыгрывая директору, у которого ходила в замах, приняла мою сторону и потеряла работу.

– И я бы смогла так поступить, – неожиданно сорвалось с губ Людмилы Фёдоровны.

– Вы бы только могли, а она уже поступила. И вам я не представлю возможностей для такого подвига. Потому что я вас ценю, как человека, который заполнил моё вакуумное состояние любимой работой.

– И всего, то, – собрала она морщины на лбу.

– Сказать вам большее, обстановка не позволяет, – отвлечённо сказал он, – а то расчувствуюсь и позову вас в посадку прогуляться.

– Ну, вы и жучок Сергей Сергеевич. Представляю вас молодым, – наверное, с половиной города гуляли по посадкам.

– Ну почему же, в те года другие места были для прогулок. Это спортивные сборы, поездки на соревнования, гостиницы разных городов. На лес времени катастрофически не хватало.

– У нашей Розы Викторовны, тоже молодость такая была в итоге она осталась одна. А вы всё – таки семью успели завести.

– Вашу Розу я, кажется, знаю, она раньше копьё метала. А потом вдруг пропала. И я не удивлюсь, если встречу её здесь.

– Да она копьеметательницей раньше была и не плохой, медали на России брала. Потом работала тренером в Спартаке, постепенно топя своё одиночество в вине, потеряв по этой причине работу. Немного остыла от вредной пагубности и пришла к нам работать. Периодически срывается. Последний раз рецидив с ней случился в мае. Директор заставил взять её отпуск за свой счёт и направил лечиться в монастырь Александра Невского, что рядом с её домом находится. Завтра ждём её в новом облике. Но всё равно хочу вас предупредить, что она жуткая женщина и вы пуговицы на своей рубашке перед ней не расстёгивайте. Откроете перед ней свою душу, через час весь детский дом будет знать, чем вы дышите.

– Спасибо за совет, – с благодарностью посмотрел он на неё, – а то я человек коммуникабельный и могу разговориться даже с незнакомым человеком.

– В этом я уже убедилась, – подарила она ему милую улыбку. – Я сейчас подойду к судьям и прошу вас, в след мне беспардонно не смотрите? На нас обращают внимание.

Тогда он тоже поднялся с травы и, достав сигарету, направился в противоположную сторону от судейского столика.

Постепенно стали из посадки выходить подстреленные бойцы, когда последней появилась команда победительница, то оказалось, нет Людмилы Ивановны. Её начали дружно хором все звать, но отзывов не было. Тогда дети и взрослые пошли прочёсывать посадку. Её нашли около большого муравейника. Она лежала связанной по рукам и ногам пластиковыми хомутами. Весь её мундир и забрало было в краске от шариков. Полоска скотча закрывала рот, которую сорвали в первую очередь.

– Гады проклятые, – закричала она, – предатели, лохмудеи. Завтра пойду в военкомат и скажу, чтобы их в армию не призывали. Продадут Родину за сигарету!

У кого – то из ребят нашёлся ножик. Хомут с рук кое – как обрезали, а на ногах твёрдый пластик с металлической прожилкой, ни в какую не поддавался.

– Допрыгаете до штаба? – спросил у неё один из организаторов проводящего клуба «Патриот», – там у нас есть мощные ножницы.

– Вы что смеётесь, эти непослушные уродцы мне всё седалище изрешетили. Носилки мне подайте или на руках несите.

– А карету скорой помощи или вертолёт вам не вызвать? – с сарказмом спросил он.

– И против этого транспорта я не возражаю, но лучше паланкин, а позади, чтобы слоны шествовали. Хоть женой раджи побуду немного.

Платон, стоял за спинами ребят и наблюдал, как капризничала Людмила Ивановна.

– Не надо ей ни вертолёта, ни скорой помощи. Пускай она снимет с себя кроссовки, тогда хомут беспрепятственно покинет её ноги, – посоветовал он, – хомут же не затянут у неё намертво, как на руках.

Через десять секунд, она стояла на ногах, но когда возвращалась к штабу, охала и ахала всю дорогу и держалась руками за свой плоский зад.

Этот неприятный инцидент обошёлся обеим командам дисквалификацией, но большой радости от такого мягкого решения Людмила Ивановна не испытывала.

– Не согласная я, – бушевала она в штабе с бледными щеками. – Меня лишили свободы передвижения, а это уголовная статья. Мне весь зад прострели, сейчас пойду к медицинскому эксперту, снимать ранения. За решётку преступников! – выкинула она окончательный лозунг.

– А вы хоть знаете, кто вас связал? – спросила Людмила Фёдоровна.

– Кто их знает, – пылила она, – они все в одинаковой форме и в масках. Напали на меня с тыла, и давай крутить как неваляшку. Попробуй, отбейся от девяти здоровых бычков. А один кто – то, как по барабану стучал по моей спине кулаками.

– Никто её кулаками не молотил, – подал голос неуклюжий Валера Широв. – И вообще она сама виновата во всём. В своих бойцов начала первой стрелять. Вот мы её и нейтрализовали, чтобы сзади она нас всех не перещёлкала. А для острастки пометили её краской.

– Это ты называешь, пометили, – набросилась она на Валеру, – я раненая в тело и очень серьёзно. У меня после вашей иудейской атаки задница негритянская стала. Ты знаешь, сколько денег уйдёт на мази и витамины? Я теперь неделю не смогу сидеть ровно, а ты говоришь, пометили.

Валера хоть и был увальнем, но его язык и голова быстро среагировали на обвинительную речь Людмилы Ивановны.

– В башку вы шибко ранены, а не в тело. Я две недели сидеть не мог после вашего выстрела, однако не побежал подавать на вас в суд. А с вами пошутили, и вы такую вонь подняли, будто ведро тухлых яиц съели. Вас это как педагога не красит!

Валера её обезоружил своим аргументом, после чего ей бессмысленно было требовать крови мальчишек.

К тому же она мысленно и быстро, как сканером прошлась по своей работе с подростками, и поняла что всё идёт не в её пользу. Её непедагогические элементы воспитания сирот могут в одночасье прилюдно вскрыться, поэтому она быстро закрыла рот и посмотрела на Валеру. В её глазах таилось перемирие.