Текст книги "Переулок капитана Лухманова"

Часть четвертая. Сцепление

Половинки бинокля

Команда «Товсь!» произошла от сокращенного слова «готовься». Ее отдают на военных кораблях, когда следует приготовить к залпу торпедные аппараты. А в пятом «А» она звучала, если придвигалось вплотную срочное и решительное (а порой и опасное) дело.

Интересно, что класс не казался каким-то особенным, боевым и сплоченным. В меру гвалтливый, в меру безалаберный, а порой и драчливый. Впрочем, не очень драчливый, потому что четыре года подряд их воспитывала учительница Ольга Петровна.

А еще у них был Федя Огоньков, о котором они помнили всегда.

А еще были торпедные катера из фильма «Иван Никулин – русский матрос». И прозвище «торпедоносцы» – от тех же катеров, которые в конце фильма с торжествующим ревом моторов мчатся в атаку на врага. И на борту у каждого – имя одного из героев фильма. Аж в горле царапало при этих кадрах…

Диск с фильмом принес в класс Андрей Ренатович: он в сентябре стал у «ашников» классным руководителем. Принес, показал кино, а потом сообщил:

– Это не все еще. Сейчас вам восьмиклассник Мирослав Рощин расскажет о катерах, которые во время войны строились на нашей судоверфи. Честное слово, стоит послушать…

И Мирослав, брат Матвейки Рощина, рассказал.

– А можно мы тоже будем «торпедоносцами»? – вдруг спросил Васёк Тимошин, человек нерешительный, но иногда говоривший правильные вещи.

Кто-то хихикнул, но сразу примолк.

– Можно, – очень обыкновенным тоном согласился Андрей Ренатович. – Только для этого надо…

– Хорошо учиться, слушаться старших и не бегать в коридоре, – не удержался Стасик Ерёмин, личность безбоязненная и языкастая.

А невозмутимый Андрей Ренатович словно не расслышал Стасика и закончил:

– Стараться не делать людям вреда и крепко держаться друг друга. А если уж идти в атаку, то ради справедливости. И помогать тем, кому эта помощь нужна…

– И Огоньку, да? – не удержался Матвей Рощин.

– Безусловно, Мак, – покивал Андрей Ренатович. И откуда он узнал Матвейкино прозвище?

А помощь Огоньку требовалась – это знали все. И школьный концерт, чтобы собрать хоть какие-то деньги для операции, готовился в городском саду, на открытой эстраде. Дни стояли еще летние, только с золотистой сентябрьской подкраской. И всё сначала было хорошо, но потом городские начальники сказали, что концерт отменяется, потому что на площадке с эстрадой запланировано большое собрание избирателей.

– Высокие чины будут рассказывать электорату, какие они хорошие и ничего даже ни разу не украли, а, наоборот, всей душой за интересы народа, – объяснил дома Мирослав.

Дело в том, что в недавно город тряхнули новости о махинациях среди областного и городского начальства. Проворовались два заместителя министра здравоохранения. Крупный чиновник коммунального хозяйства попался на том, что при замене водопроводных сетей приказал проложить старые, ржавые трубы, а выдал их за новые и прибыль положил себе в карман.

– Они не виноваты, – постным голосом объяснил дома Мир. – Они хорошие дяди, просто в детстве им никто не говорил, что брать чужое нехорошо. По крайней мере, в таких размерах…

– Ох, Мирослав… – вздохнула мама. Она всегда боялась, что у сына будут неприятности из-за «несдержанных речей».

– Огонька жалко, – сказал Мак. – Деньги на операцию не набираются…

Следующим вечером, в сумерках, позади площадки с эстрадой возникли несколько плохо различимых фигур. Фигурок… Там белел высокий дощатый забор. Таинственные существа встали на плечи друг другу и развернули склеенное из ватманских листов полотно с прорезями букв. По ватману ударили струи распылителей. Полотно дернули назад. На досках остались крупные черные буквы:

ВЫ ЖРЁТИ И ВОРУИТЕ. А ОГОНЕК МОЖЕТ УМЕРЕТЬ!

Были слухи и скандалы, были негодующие крики. Были требования найти виновных. Старшая завуч сороковой школы Клавдия Максимовна высказалась на срочном педсовете:

– Это уже переходит всякие рамки! Это чистой воды экстремизм! Нас в рейтинге школ сместят на последнее место и лишат дополнительных ассигнований…

В ее речи не было уверенности. Была, скорее, обязательность таких слов. Пожилая и утомленная общим идиотизмом педагогической жизни – всеми этими ЕГЭ, экспериментальными программами, министерскими проверками, отчетами, проблемами новой школьной формы и нехваткой учителей, – она «катила» свою должность по инерции и мечтала о пенсии, когда можно будет копать грядки на даче и нянчить внуков.

Директор Лев Сергеевич задумчиво кивал.

– Андрей Ренатович, я обращаюсь прежде всего к вам, – заявила Клавдия Максимовна.

– Отчего такое внимание? – ненатурально удивился Брагич.

– От того, что… Огоньков, он ведь из вашего класса.

– Формально да, – покивал Брагич. – Но он не учился в пятом «А» ни одного дня. Его увезли, когда он был еще в классе Ольги Петровны… Уж не думаете ли вы, что лозунг на заборе – его рук дело?

Завуч Елена Викторовна, которая была вдвое моложе Клавдии Максимовны и тайно мечтала о ее месте, сообщила:

– Кроме того, среди злоумышленников была различима мелкая фигура с оттопыренными ушами. Без сомнения, личность по прозвищу Крылатый Эльф. В школе без году неделя, а уже не раз проявил себя в сомнительных выходках.

– Вы, Елена Викторовна, играете ва-банк, – возразил Брагич. – Стояли сумерки, и никого там нельзя было различить, если бы даже рядом оказались наблюдатели. Это во-первых. Во-вторых, у Крылатого Эльфа хватило бы ума прикрыть свои выдающиеся уши капюшоном, если бы он принял участие в возмутительной экстремистской акции. Но он не принимал, потому что в тот вечер был посажен матерью под домашний арест за чтение неподобающей возрасту книги Мопассана «Милый друг»…

– Любопытный факт, – заметил директор Лев Сергеевич.

Завуч Елена Викторовна такой книги, видимо, не знала и повернула тему:

– Я уверена, что в любом случае ваш наследник знает участников и мог бы сообщить их имена.

– В своей отцовско-воспитательской программе, – солидно заявил Андрей Ренатович, – я особый пункт уделил тому, как порочно для юной души доносительство.

– Вы неправильно рассматриваете воспитание юных душ, – заявила Елена Викторовна. – Здесь не доносительство, а борьба с хулиганством. Непонятно, какой морали вы учите своих воспитанников.

– Я учу их литературе и русскому языку. В эти знания включены все понятия человеческой морали, культуры, этики и эстетики. Данные предметы чиновники от просвещения пытаются сейчас в школах искоренить, но пока не совсем успешно. Потому что нельзя полностью искоренить человеческую речь и книги…

– Андрей Ренатович… – опасливо сказала Клавдия Максимовна. – Ну право же…

– Странно, что вы претендуете на роль защитника именно русской речи, – не сдержала досаду «младшая» завуч.

– Елена Викторовна! – тормознул ее директор. – Вы перегибаете палку!

– А что я сказала, Лев Сергеевич?

Брагич поправил на утином носу очки, сделал вдох и разъяснил:

– Вы, любезная Елена Викторовна, уже не первый раз деликатно намекаете, что человеку с моей фамилией не следует рассуждать о любви к русскому языку. Во мне в самом деле коктейль из башкирской, еврейской, татарской, литовской и цыганской крови. Русской – четвертушка, не больше. Ну так что? Пушкин был на четверть арап, Лермонтов – потомок шведских дворян. Фонвизин – немец, Паустовский – украинец, поляк и турок по линии своих дедов и бабок… Следует ли им отказать в праве числиться в списках великой русской литературы?

– Но вы не Пушкин! – выпалила Елена Викторовна. – И даже не этот… не Паустовский…

– Единственное ваше суждение, с которым я не стану спорить, – учтиво склонил голову Брагич.

– Товарищи… коллеги, прошу вас!.. – заспешила Клавдия Максимовна. – У педсовета еще много вопросов… А вы, Андрей Ренатович, все-таки поговорите с классом. Боюсь, что в этой истории не обошлось без участия пятого «А».

Брагич опять наклонил голову:

– Непременно поговорю…

И он поговорил. Вернее, даже наорал на своих питомцев:

– Бестолочи! Безголовые авантюристы! Как вы могли позволить себе такое?! Стыд!

– А кто докажет, что это мы? – заявил Стасик Ерёмин.

– Может, и вовсе не мы, – поддержал его Васёк Тимошин.

– Андрей Ренатович, там все правильно написано, – подала голос с задней парты староста класса и отличница Зиночка Горохова.

– Правильно?! – взревел Брагич. – Там написано «жрёти» вместо «жрёте» и «воруите» вместо «воруете»! И перед союзом «а» нет запятой!.. Ну, пусть я получу выговор за ваши фокусы. Но кто простит мне эту вашу безграмотность?!

– Андрей Ренатович, мы торопились…

– Мы исправим… – раздались покаянные голоса.

– Я вот вам исправлю! Если кто-то еще сунется в городской сад, голову отвинчу! И «кол» за поведение до конца года!..

Исправлять ничего не пришлось. Забор спешно побелили. Буквы, правда, проступали сквозь известку, но неразборчиво. И на ошибки никто не обратил внимания…

Это было в конце сентября. Потом – осенью и зимой – не раз проходили собрания и концерты, чтобы помочь Феде Огонькову. И похоже, что помогли.

Элька однажды доверительно сказал Даньке:

– Ну, теперь, кажется, есть большая надежда. Папа вчера говорил…

У Матвея Рощина и Маши Чешуйкиной появилась привычка – возвращаться из школы длинным путем, вдоль реки. Они по улице Хохрякова выходили к набережной и потом долго шагали по гранитным парапетам и трапам до автобусной остановки «Городской музей» на Исторической площади. А оттуда ехали обратно, к Ильинскому монастырю.

Дело не в том, что Матвею и Маше нравилась набережная. Наоборот, не очень-то она им нравилась. Нагромождение каменных и бетонных стен, разностильных лестниц, уступов, площадок казалось тяжелым и неприветливым. Вдоль мощеных плитами дорог на откосах почти не было деревьев и кустов. А торчащие в разных местах бронзовые скульптуры основателей города и знаменитых купцов выглядели на фоне одетого камнем берега маленькими, как лилипуты. А особенно Мак досадовал на большую медную модель двухмачтового парусника из экспедиции Беринга. Он не раз повторял Маше слова Мира, что Беринг к этому городу не имел никакого отношения и никогда здесь не бывал, а над рекой надо было поставить макеты торпедных катеров и парусных шхун, которые строили здесь для освоения Северного морского пути местные купцы. Маша соглашалась. Тем более что это были суждения не только Мака, но и Мирослава.

И все-таки на высоченной набережной было хорошо, потому что с нее открывались заречные дали. Над старинной Береговой улицей, новыми многоэтажными районами, Заречным парком и садами, до которых еще не добрались порубщики-инокробы, висели пухлые сизые облака. Несмотря на пасмурную расцветку, облака не казались сумрачными. В них таилось мартовское тепло, и казалось даже, что сумрак пахнет набухшими почками.

Шагали вдоль широкого парапета, укрытого сверху бетонными плитками. Маша обычно топала по верху, а Мак двигался внизу. Они шли, сцепившись мизинцами. Бывало, что Маша ойкала и покачивалась, будто боялась сорваться, тогда Мак сгибал мизинец с железной прочностью.

Иногда им было весело, а порой приходило задумчивое настроение. Однажды Маша в такой вот задумчивости долго молчала и вдруг сказала:

– Я знаю, ты на меня сердишься…

– С чего ты взяла? – изумился Мак.

– Ты сердишься, только не хочешь сказать это даже себе…

– Нет, Машка, у тебя, наверно, приступ вирусной дури!.. Ну почему я должен сердиться?

– Потому что… я предложила подарить кораблик Миру, а не тебе…

– Да кораблик все равно теперь наш общий!

– Это теперь. А тогда ты, наверно, подумал…

– Ничего я не подумал! Все правильно! Он же капитан!

– Но ты решил, что дело не в капитанстве, а…

– А в чем? – безжалостно спросил Мак.

– Сам знаешь в чем… Ты тогда сам сказал…

– Про что?

– Про влюбленность… – И она покачнулась, будто и правда хотела прыгнуть под откос.

Мак снова крепко согнул мизинец.

И понял Мак, что надо стремительно спасать положение. Не хватало еще всяких терзаний и любовных драм, как в мексиканском киносериале!

– Слушай! Ты думаешь, сейчас начнется братоубийственная война? Всякие ревности и выяснения отношений? Бред какой! Давай расставим пешки по нужным клеткам!

– Д-давай…

– У тебя к Миру обычная девчоночья влюбленность… Не дергайся! Это же понятно. И хорошо. Мир того заслуживает: он замечательный человек… А с тобой у нас такая дружба, которой все равно – мальчишки или девчонки. Она как между мушкетерами.

Маша нерешительно хихикнула:

– Девочки не бывают мушкетерами!

– Внутри себя бывают. Ты же вон как заступалась за Даньку перед Танкоградом… Только у меня к тебе просьба…

– Какая?

– Ты дружи со мной, но с Миром меня не сравнивай: мне до него далеко. У него столько талантов…

– У тебя тоже…

– У меня никаких. Я такой обыкновенный, что иногда самому тошно. Даже на гитаре не научился…

– У тебя есть замечательный талант…

– Ха!.. Какой?

Девочка Маша сказала очень серьезно:

– Ты самый лучший на свете брат…

Мак не нашел что ответить. И лишь через полминуты пробормотал:

– Обыкновенный. Не выдумывай…

– Это не я сказала, а Мир… Ой, Мак, смотри, кто шагает навстречу!

Шагали Данька и Эльф. Тоже держались за руки. И смотрели на заречный пейзаж в половинки медного бинокля.

– Они стали такие друзья! – сказала Маша.

Крылатый Эльф и Данька Заборов подружились незаметно и крепко.

Это случилось в начале весны, еще до парусных гонок.

Конечно, они знали друг друга и раньше. Встречались в школьной мастерской, где пятиклассник, по прозвищу Капитан Мак’Вейк, помогал делать из сосновой коры парусники для весенней регаты. Сидели иногда на занятиях кружка «Рыцари книги», которым руководил Элькин отец, Андрей Ренатович Ибрагимов. Но встречи были такие: «Привет…» – «Привет…». И это даже не друг дружке, а скорее как бы в пространство.

Да и что общего могло быть у совсем разных мальчишек? Один в первом классе, а другой уже в третьем. Зато первоклассник Ибрагимов был самостоятельный, рассудительный и решительный, а Данька Заборов – смирный и, можно сказать, безответный. Правда, его никто не обижал и не дразнил. Пожилая учительница Ольга Петровна сумела еще в начале учебного года объяснить «своему народу», что приставать к тем, кто боязливее и слабее, – совершенно нечестное дело. И что гораздо легче жить, когда ты не боишься одноклассников, а, наоборот, видишь в них поддержку и защиту. А если приставали большие балбесы из других классов, то неподалеку была отважная Маша Чешуйкина и ее верный друг Мак’Вейк Рощин и его старший брат Мирослав со своими друзьями.

Данька-то пришел в класс Ольги Петровны недавно, зимой, но сразу ощутил, что здесь можно никого не опасаться. Не то что в прежней школе, в поселке Микалево.

А первоклассник Эльдар Ибрагимов – тот вообще никогда никого не боялся. И не потому, что папа – учитель. Просто он сам по себе умел «отстоять свои позиции».

Завуч начальных классов Елена Викторовна жаловалась учителю русского языка и литературы:

– Андрей Ренатович, ну повлияйте вы на своего наследника! Я ему говорю: «Почему ты и твои дружки носитесь на переменах, как взбесившиеся жеребята?» А он: «Елена Викторовна, где вы видели школы, в которых дети не носились бы в паузах между уроками? Это естественная природная потребность». А потом вдобавок: «Скажите, пожалуйста, вы где-то в самом деле наблюдали взбесившихся жеребят? Такое красивое сравнение!..» И ведь не придерешься: почему, мол, грубишь педагогу? Правильная литературная речь…

– Начитанный ребенок, – соглашался папа Ибрагимов. – Что поделаешь? Некоторые деятели в министерствах сейчас утверждают, что надо прочитать около сотни книг, чтобы стать образованным человеком. А это дитя давно превысило норму…

– Вот именно! И это ваше дитя было инициатором хулиганского разграбления старых книг…

– Да почему вы решили?.. – осторожно возразил Андрей Ренатович. До сих пор он считал, что инициаторами были «торпедоносцы» из пятого «А».

– Потому что его вычислили по «слишком грамотной» фразе, которую он бросил работникам коммунального хозяйства. «Вы кто? Пожарные из книжки Брендбери сколько-то там градусов по Фарненгейту»?

– Брэдбери, Елена Викторовна. Замечательный американский писатель. К сожалению, недавно умер… А Фаренгейт – это ученый, по имени которого названа температурная шкала. Так же, как Цельсий и Реомюр…

– Ну да, ну да… Я этого писателя не читала, не столь продвинутая личность, как ваш отпрыск. Но это не дает ему права кидаться в огонь и противодействовать распоряжениям властей…

– Я обстоятельно побеседую с сыном, Елена Викторовна, – пообещал Брагич, потому что кидаться в огонь в самом деле не следовало.

Впрочем, никто и не кидался. Его еще не успели разжечь, когда на сваленную у края пустыря за стадионом книжную гору налетела ватага молчаливых, сосредоточенно сопящих «торпедоносцев». Они деловито выхватывали из груды растрепанные книжки, уносили на траву и умело связывали в пачки. Те, кто собирался поджечь, и те, кто этим командовал, подняли крик: «Кто позволил? Где педагоги? Милиция!.. То есть полиция!»

Но педагогов поблизости не оказалось, полиция не успела. Книжки были увязаны. Полсотни пачек унесли в руках, увезли на велосипедных багажниках и даже в машине «Рено», которую подогнал чей-то сознательный папа. Потом разобрали по домам.

Как выяснил Андрей Ренатович (и выяснил очень быстро), чьи-то старательные головы в педагогическом ведомстве приняли решение провести в библиотеках чистку. Мол, там скопилось много книжного хлама. В нем разводятся микробы, он занимает лишнее место. Сейчас достаточно ярких разноцветных книжек с лаковыми обложками, они и нужны современным детям (потому что из числа той самой рекомендованной сотни). А остальные – в санитарный костер. В школе появились две энергичные дамы из городского отдела образования, велели старенькой библиотекарше Анне Константиновне «держаться в сторонке», лихо провели ревизию и объявили «утилем» сотни книг. Несколько дубоголовых старшеклассников погрузили «утиль» в подкативший фургон (парней для этого «мероприятия» освободил от уроков преподаватель ОБЖ, по прозвищу Барклай). А многие учителя ничего и не знали, потому что и без того хватало хлопот в конце учебного года. Зато узнали пятиклассники Брагича – увидели, как роняет слезы Анна Константиновна. Они ничего не сказали своему учителю: не было времени. Главное было – разведать, куда повезли книги. Разведали. И Капитан Мак’Вейк сказал:

– «Торпедоносцы», товсь!..

Кто на великах, кто на автобусе, кто просто бегом рванули за стадион, на пустырь, где после субботников жгли мусор. Рванул и Крылатый Эльф. Он всегда оказывался рядом, если дело касалось книг. А за ним помчался и третьеклассник Заборов.

Пока одни «спасатели» вели перепалку с дядьками-поджигателями, другие выхватывали из кучи потрепанные, но такие замечательные книги. То есть были здесь и неинтересные: всякие «Методики», «Справочники» и «Руководства». Но были и «Дон Кихоты», «Уленшпигели», «Марк Твены», «Дети капитана Гранта» и даже «Мушкетеры» (правда, без корочек). Похоже, что свезли сюда книжки не из одной школы.

– Я знаю эту историю, – покивал Брагич. – Но не знал, что в ней участвовал мой наследник. Да еще в роли одного из лидеров.

– А где вы сами-то были? – не без ехидства поинтересовалась Елена. – Куролесили главным образом ваши питомцы…

– Я не успел. Когда узнал, не мог завести машину. Когда приехал, ребят на пустыре уже не было. А Элька ничего мне потом не сказал… о своем участии… Конечно, все книги они не спасли, осталась немалая груда, но все-таки…

– Вы что же, одобряете их?

– А? – сказал Брагич. И засмеялся.

– Я считаю, что этот случай должен стать темой для педсовета.

– Несомненно, – сказал классный руководитель пятого «А».

Состоялся ли педсовет – неизвестно. По крайней мере, ребят никуда не вызывали и не ругали. Никто, кроме Брагича, который опять сказал:

– Авантюристы!..

При этом он погрозил пальцем своему сыну и Данилке Заборову, которые вертелись неподалеку.

Они теперь постоянно были вместе. Оказалось, что им хорошо вдвоем. Хорошо, вот и все! И никакие тут не нужны объяснения.

Скоро Данька и Эльф закрепили свою дружбу тем, что разобрали надвое старинный бинокль.

– Пусть у каждого будет половинка, – решил Данька. – Будто маленькая подзорная труба.

Их дома́ стояли так, что издалека видны были балконы друг друга. Выскочишь к перилам, наведешь монокуляры, помашешь друг дружке руками. Что еще надо для радости? И не страшны никакие инокробы.

Георгиевские ленточки

Конец апреля был зябким и слякотным. Однако в первомайские дни накатилось на город густое летнее тепло, а восьмого числа (будто специально к празднику) зацвели на бульварах и в скверах яблони. Ура!..

В городе готовились к большому параду в честь Дня Победы. Школьникам в параде участвовать почему-то не полагалось, но зато решено было устроить для них специальный праздник – провести на стадионе «Железнодорожник» конкурс юнармейских подразделений. И каждая школа готовила свою колонну.

У школы номер сорок были шансы оказаться в числе победителей. Ее командиры собирались удивить судей и зрителей своими барабанщиками. Дело в том, что молодая организаторша внеклассной работы (по прежней должности – старшая пионервожатая), всегда полная энтузиазма Лидочка Евгеньевна со своими юными следопытами отыскала на школьном чердаке полтора десятка старых пионерских барабанов. Пионеров давно уже не было в природе (по крайней мере, в этом городе), и многие даже не помнили, кто это такие, но барабаны – вот они! – были. Следопыты выяснили, что сохранились в таком количестве они только в сороковой школе. Опять же – ура! Эти «экспонаты» спешно почистили и починили. Было решено, что на параде впереди колонны пойдет дюжина барабанщиков – две шеренги по шесть человек.

Завуч Елена Викторовна сначала настаивала, чтобы в барабанщики отбирали «самых достойных», то есть у кого примерное поведение и хорошие отметки. Но для отбора не было времени, и к тому же бить в барабаны и знать таблицу умножения – это разные вещи. И Елена Викторовна с Лидочкой Евгеньевной решили, что пусть барабанят мальчишки из класса Ольги Петровны, из третьего «Б».

– Они там, пожалуй, набарабанят, – для порядка усомнилась Ольга Петровна. – Дым коромыслом…

Ее уговорили с двух сторон.

– Ведь ваш класс один из самых организованных. И почти у всех прекрасный музыкальный слух. Помните, как Восьмого марта они хором исполняли «Первым делом самолет ы…»?

Ольга Петровна вспомнила, содрогнулась, но больше не спорила. Ну не враг же она своим детям. Пусть барабанят! В конце концов, не на Красной площади…

Но тут возмутились девочки:

– А почему только мальчишки?! Мы тоже хотим!

Их кое-как уговорили, что барабанщики – это все-таки прежде всего мальчишечья, «военнообязанная» должность. А девочкам пообещали, что их сделают «флажконосцами». Они пойдут следом за барабанщиками и будут размахивать большими разноцветными флагами.

– Представляете, какая красота! – заранее восхищалась Лидочка Евгеньевна.

Все складывалось удачно: в классе было двадцать четыре человека и как раз пополам – двенадцать мальчишек и двенадцать девочек.

– Получаются четыре шеренги! – радовалась Лидочка. – Девочки, соглашайтесь!

Девочки покапризничали и согласились. В общем-то идея с флагами пришлась им по душе. Правда, чуть не испортил дело языкастый Борька Цыпляткин. Он вспомнил и пропел старинную песенку:

 
Мы не сеем и не пашем,
А валяем дурака!
С водокачки флагом машем –
Разгоняем облака!
 

Водокачкой, как известно, называлась старинная водонапорная башня в центре города. Когда-то она стояла посреди обширной пустой площади и качала воду для всего города. Сейчас башня была просто памятником старины, и ее обступали пятиэтажные дома, но все же это строение, по традиции, часто поминали в разных разговорах: «Свалиться мне с водокачки, если вру!», «У тебя соображение как у водокачки!», «Торчишь тут, как водокачка!». Вот и сейчас…

– Цыпляткин! – ахнула Лидочка. Она испугалась, что девочки обидятся и забастуют.

Но те забастовали только на минуту, а потом поколотили Цыпу надувным глобусом и утешились. Лидочка принялась обсуждать с ними, как одеться для парада:

– Думаю, что у каждой найдется белое платьице и белый капроновой бант, не правда ли?

С мальчишками было сложнее. Смешно ведь маршировать с барабаном, когда на тебе мешковатые штаны с пузырями на коленях и потрепанные за долгий учебный год школьные пиджаки. Стали спешно готовить специальную форму. Родителям велено было раскошелиться на ткани, но оплату заказа на фабрике школа взяла на себя (Елена Викторовна убедила директора). Каждый барабанщик получил к празднику синие шорты с желтым ремешком и рубашку военно-полевого цвета с погончиками и латунными пуговками.

Репетировали неделю. Бравый военрук Барклай в этом деле оказался беспомощен, и командовал теперь Брагич. Он вспомнил свое артековское детство и барабанные марши советской поры. Самый лучший марш был «Корабельный».

– Не забудьте, чтобы у каждого были белые носочки… – суетилась Лидочка Евгеньевна.

У знакомых в военной части она раздобыла для барабанщиков пилотки, но оказалось, что те велики: наезжают на уши.

– Пусть уж лучше топают с открытыми головами, – посоветовала Ольга Петровна. – Лохматые и жизнерадостные, как под музыку «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…».

Музыку помнили.

Так они девятого числа и промаршировали по стадиону – бодро стуча незагорелыми ногами по беговой полосе, с торчащими острыми локтями, радостные и взъерошенные. Может, и правда, лупили «Корабельный марш» кто в лес, кто по дрова, но все равно это не слышно было за оркестром, и зрители аплодировали от души.

Над колонной серебрились прибитые к палкам фанерные, обтянутые фольгой танки и самолеты. Выглядело по-боевому…

Потом барабанщиков и девочек с флагами пригласили на трибуну, к ветеранам. Седой дяденька в фуражке с золотом и в погонах капитана первого ранга с размягченной улыбкой сообщил:

– Смотреть на вас, братцы, была сплошная радость!..

– Братцы и сестрицы, – вступился за одноклассниц храбрый Цыпляткин, который забыл о глобусе.

– Ну да, ну да, я и говорю… И мы награждаем вас праздничными георгиевскими ленточками. Будьте достойны…

Капитан и другие ветераны (и ветеранши – пожилые тетеньки в беретах с кокардами) стали прицеплять на белые платьица и рубашки защитного цвета черно-оранжевые ленточки.

Вообще-то бантики из таких ленточек можно было раздобыть где угодно. Но там они были «просто так», а здесь – награда. Тем более что на каждом бантике блестела звездочка от офицерского погона.

Получившие награду радостно вопили: «Спасибо!» – и прыгали с трибуны на беговую дорожку.

– Ноги поломаете! – волновалась Ольга Петровна.

Но никто не поломал…

С этими вот ленточками и в своей праздничной форме барабанщики следующим утром явились на уроки.

– А чего! – заявил Ольге Петровне Цыпляткин. – Зря, что ли, деньги платили фабрике? Ради одного дня, что ли? Мы теперь всегда будем барабанщиками!

– Да на здоровье! – откликнулась Ольга Петровна. – Только не спешите принимать обормотистый вид. А то вон у некоторых рубашки скомканные и синяки на ногах как заплаты…

– Это боевые заплаты! – заступилась за барабанщиков староста Иринка Вездеходова. – Вчера вечером наши мальчики всухую обстукали «ашников» в «галки-вышибалки». Игра такая с мячиком…

– Ну, тогда другое дело, – покивала Ольга Петровна.

Завуч Елена Викторовна тоже одобрила внешний вид барабанщиков, когда увидела их в коридоре.

– Так им даже лучше: лето на дворе. И к тому же новая форма всегда дисциплинирует.

– Возможно, что так, – согласилась Ольга Петровна. – Цыпляткин! Перестань щелкать линейкой Асю Галкину!

– А зачем она пристает к Даньчику Заборову? Думает, что если он смирный, то можно?

– Она не приставала, Ольга Петровна. Только воротник поправила, – заступился за Асю Данька.

– Какие у вас внимательные друг к дружке дети, – сказала Елена Викторовна.

Крылатый Эльф завидовал форме барабанщиков. Даже вздыхал, поглядывая на них.

Маша сказала Эльке:

– Давай мы тебе такой же костюм сошьем. Дело нехитрое.

Но тот дернул плечом:

– Вот еще!.. Я же не ходил на парад. Получится, что самозванец… У меня своя форма есть.

И на следующий день появился в «мультяшной» одёжке – в прошлогоднем костюмчике с вышитыми на рубашке гномами из фильма про Белоснежку. Своей учительнице Виктории Григорьевне он сказал про гномов:

– А чего? Это литературные персонажи. Я читал…

– Ну и что дальше?

– А про меня говорят, что я эльф. Тоже сказочный персонаж. Поэтому гуляю в компании с гномами.

– А школьные правила не для тебя?

– Все равно скоро конец школьного года…

– Ох, скорее бы!.. Ну гуляй. Долго так не погуляешь: сводка погоды обещает похолодание со снегом…

Но похолодания не было. Пышно белели яблони, набирала цвет сирень. А вскоре по всем обочинам зацвели одуванчики.

– Это хорошая примета, если они так цветут. Рано и густо, – сказал Эльфу Данька.

Элька покивал. Он знал, что Данька верит в приметы.

Гуще всего одуванчики цвели в переулке Капитана Лухманова. Океанской лужи здесь давно не было, зато всю ширину переулка устилал солнечный ковер.

– Праздник радостной жизни, – говорил начитанный первоклассник Элька и поглаживал на животе вышитых гномов.

Гномы с ним соглашались.

Желтые головки мохнато щекотали ноги. А если упадешь в одуванчики лицом, легкие сразу наполнятся запахом лета. И кажется, что никогда в жизни больше не будет мороси, зябкости и пасмурных дней.