Текст книги "Переулок капитана Лухманова"

В свете проектора, на высокой подставке, возник кораблик и отбросил на ярко-белый экран большую тень парусов и такелажа.

Мир слегка торжественно произнес:

– Теперь точно доказано, что кораблик этот сделал знаменитый русский капитан Дмитрий Афанасьевич Лухманов…

Мир помолчал несколько секунд и сказал слегка ожесточенно:

– Конечно, многие скажут: «Ну подумаешь, какой-то капитан. Подумаешь, какой-то кораблик. Нам это по́ фигу…» Но есть люди, которым не по фигу. Про них даже песенка написана – из старого радиоспектакля «Паруса Александра Грина». Вот…

Мир дернул струны и нервно, почти сердито пропел:

 
Есть в мастерах корабельных моделей
Чувство такое – не-берего-вое…
Звонкость поэта в строительном деле,
Ветер Атлантики над головою.
 
 
Над запыленной истоптанной сушей
Реет он, вечно зовет он куда-то,
А в корпусах корабельных игрушек
Бьются сердца океанских фрегатов.
 

Песню встретили с пониманием. Похлопали. Но не сильно – почти сразу примолкли с новым ожиданием. Это и понятно: песенка была случайная, Мир выудил ее из эфира неделю назад и решил, что пригодится. А главная песня была впереди. Мир осторожно подводил к ней разговор.

Он рассказывал о жизни капитана, о его плаваниях, о барке «Товарищ», о клипере «Великая княжна Мария Николаевна». А от клипера перешел к Севастополю, из которого однажды приехал в наш город мальчик Валька Федорчук. И о том, как возник «Тайный экипаж корабельщиков», будто перекинулась цепь между двумя городами. И наконец:

– Зоя Вертицкая из нашего клуба этим летом была в Севастополе. И написала песню о севастопольских мальчиках. Наши города и наши ребята во многом похожи, только севастопольцам больше повезло: у них море вплотную, а мы связаны с ним ниточками рек. Но все равно связаны… – Глянул на Мака с его одноклассниками и не удержался: – Недаром у нас тоже есть «торпедоносцы», как в фильме про матроса Ивана Никулина… Сейчас спою, Зоя разрешила… Вертицкая, не вздумай убегать! Ребята, подержите ее там, в дверях!

Возникла короткая суета, и все стихло. И Мирослав запел:

 
Кажется, я сделался моложе
И спешу на берег вместе с вами…
 

Он был уверен, что песня понравится. Но не ждал такого шумного успеха. Аплодировали, наверно, минут пять. Мир наконец поднял руку:

– Ребята, это ведь не я написал! Это Зоя Вертицкая!.. Зоя, иди сюда! Ребята, приведите ее!

«Торпедоносцы» и гитаристы «Резонансов» с удовольствием привели. Она встала рядом с Миром – тощая, нескладная, с виноватыми блестящими глазками и розовым лицом. Шепотом сказала:

– Зачем это?.. Мир, я тебе припомню…

– Терпи! – хмыкнул он. – Слава всегда мучительна.

– Вот выйдем на улицу, я тебе покажу мучительность…

Но выйти на улицу вместе с толпой Миру не удалось. Длинный Джон как-то скомканно попросил:

– Мирослав, задержись на минуту: есть дело.

– Мы подождем! – обещал верный Мак.

– Не надо. Идите к нам домой, сварите щи из пакета. Я голодный, как целый оркестр духовых инструментов.

Мак и Маша послушались. А Мир с Джоном задержались в уголке, за высокими стоячими цветами, рядом с гардеробом.

Лонг Джон подышал на снятые очки, протер их подолом вельветовой блузы.

– Мир, я вот что хочу попросить… Песня высший класс, только надо вам с Зоей постараться сделать обработку… И потом… я хочу, чтобы в августе ты выступил с этой песней на городском конкурсе «Голоса нашего города». Успех гарантирован.

– Н-ну ладно. Только, Евгений Иваныч… Может случиться, что в августе меня не будет. Если повезет с конкурсом на «Диану». Говорят, есть шансы…

– Мир… – выговорил Длинный Джон и стал старательно надевать очки. – Мне кажется, пусть лучше скажу тебе это я. Заранее. Чтобы не было как мешком по голове… Был я недавно в Комитете по молодежным делам, обсуждались всякие летние проекты. Ну и этот, парусный, тоже… И там сказали…

Дома пахло наваристыми щами. Видимо, искусные повара Матвей и Марья в стандартное содержимое пакета бухнули немало дополнительных припасов и специй.

– Какие ароматы! – выговорил Мир.

Сбросил ботинки и куртку и быстро ушел в комнату.

Маша ничего не заметила. Но чуткий Мак шагнул следом и спросил с порога:

– Мир, что случилось?

Брат сидел на диване, прислонившись затылком к спинке. Он не стал говорить: «Ничего не случилось. Отвяжись». Сказал сразу:

– Зарубили плавание, гады!..

Прощание с парусами

Вот что рассказал Мирославу Рощину Евгений Иваныч Долгий, по прозвищу Длинный Джон:

– Такая ситуация. Есть в городе некая дама, Капитолина Марковна Густорожская. У нее есть чадо, твой ровесник. Мадам Густорожская, видимо, решила, что сыночку плавание под парусами будет полезнее, чем Мирославу Рощину. У сыночка особых заслуг нет, но есть мама, у которой масса всяких связей, а денег куры не клюют. Ну и вот…

Лонг Джон говорил сердито и смотрел в сторону, словно был в чем-то виноват.

– Я решил предупредить тебя…

– Ясно, – сказал Мир, чувствуя непонятное спокойствие.

– Не думай, что я это выслушал молча. Я сказал председателю Комитета все, что думаю про их лавочку, и пошел по всяким начальникам. Они все сочувствовали и разводили руками. Было, мол, повторное рассмотрение документов. Данные медкомиссии такие, что в моряки Мирослав Рощин не годится. У него проблемы со слухом…

– У меня проблемы со слухом? – горько сказал музыкант Рощин.

– Ага… А еще – искривление позвоночника… Я сказал там, что у них искривление совести. И узнал, что меня могут попереть из руководителей «Резонансов».

– Не надо! – по-настоящему испугался Мир.

– Наплевать! Пойду играть в ресторан «Конный двор». Хуже другое…

– Что еще хуже-то? – понуро сказал Мир.

– То, что в твоем деле, видимо, ничего не поправить. Можно, конечно, поднять большой шум, но с медиками не поспоришь. А когда медики и чиновники вместе, их вообще не сокрушить…

– Не хочу я никого сокрушать. Пусть они провалятся, – отозвался Мир, по-прежнему удивляясь своему спокойствию. – По правде говоря, мне казалось, будто что-то такое должно случиться… Как-то слишком уж гладко все шло до сих пор…

Ему и правда иногда так казалось, но он суеверно прогонял такие мысли. Потому что ведь и в самом деле все шло гладко. Даже мама по ночам тихонько молилась о его успехе.

«Скотина!» – вдруг сказал Мир себе с тоскливой злостью. Потому что впервые ощутил себя на месте мамы – с ее слезами и страхом. И показалось на миг, что рядом возникла великанская груда очень белых парусов. И стала стремительно сжиматься, убегать за лиловый горизонт. Превратилась в белое пятнышко и пропала совсем.

– Спасибо, Джон… Ой, Евгений Иваныч…

Тот коротко посмеялся.

– Держись, Мир…

И он стал «держаться». Правда, когда двигался домой (пешком!), в горле вдруг встал ершистый комок, а в глазах шевельнулись скользкие капли. Но Мир комок проглотил, а капли стряхнул перчаткой.

«Может, это судьба, – думал он. – С ней опасно спорить… Папа тогда торопился, решил попасть на Север скорее и сменил билет, полетел на три дня раньше. И вот… Наверно, не надо переть напролом и стараться обмануть предназначенные события… Вот Ефремов, например, поступил правильно…»

Мир вспомнил, как молодой штурман Иван Ефремов спросил своего давнего друга, капитана Лухманова: «Дмитрий Афанасьевич, что же мне делать? Оставаться моряком или двинуть в науку?» Потому что очень привлекала Ивана палеонтология – наука об ископаемых ящерах, живших миллионы лет назад. Она как бы соединяла громадные времена.

«А ты послушай себя, Ваня. Куда больше тянет?»

«Если бы знать… Туда и туда…»

«Тогда иди в науку… Моряков много, а в недрах земли, может, откопаешь что-то еще не открытое… А заодно и новые темы для своих книжек…»

Иван Антонович Ефремов стал замечательным палеонтологом. И замечательным писателем. Потому что послушался старого капитана (а значит, и судьбы). Может, он написал бы хорошие книжки и тогда, когда выбрал бы морскую дорогу, но не было бы ни «Туманности Андромеды», ни «На краю Ойкумены», потому что темы этих книг – для ученых…

Так утешал и оправдывал себя Мирослав Рощин. Теперь-то он мог себе признаться: ожидание плавания приносило ему не только радость, но и тайную виноватость. Он же понимал, как будет изводиться мама, отпустившая старшего сына в дальние моря. Конечно, у всех мамы, но не каждая потеряла в катастрофе мужа. И не каждая натерпелась страхов, когда сын попал в больницу из-за нападения хулиганов. А еще был брат, Матвейка. Виноватость ощущалась и перед ним.

Вечером, когда Машу увез домой заехавший к Рощиным отец, а мама еще не пришла с работы, Мир начал писать в «каллиграфической тетради». Грудью лежал на краю стола и выводил витиеватые строчки. Старинный почерк был как лекарство для души. Миру казалось, что теперь он совсем спокоен и ни чуточки не огорчен.

«Теперь я понимаю, что это было бы даже не честно. Я бы старался быть хорошим матросом, но все равно думал бы не о морской науке, а смотрел бы в небо между мачтами. Там, говорят, оно особенно чистое. И хорошо видны звезды. Я бы пялился на них и думал бы о „Хаббле“ и о других телескопах на орбите. И о проколах Пространства. Как Ефремов думал, наверно, о динозаврах и галактиках, когда стоял на вахте в морском рейсе. Хотя я, конечно, не Ефремов…»

Мак сидел на спинке дивана и заглядывал в тетрадь издалека, через плечо Мира. У капитана Мак’Вейка было очень острое зрение.

– Не подсматривай, – сказал Мир. – Сопишь любопытным носом…

– Вовсе и не подсматриваю. И соплю совершенно бесшумно… А «Туманность Андромеды» мне не нравится, в ней как-то неуютно…

– Напиши сам такую, а потом критикуй.

– Ну и напишу… Мы с Машкой начали сочинять роман «Трое на космическом велосипеде, не считая верблюда».

– Тоже мне, галактические Джеромы!

Мир пошевелил плечом, чтобы прикрыть от въедливого братца тетрадь. Мак пошевелился на диванной спинке, чтобы восстановить «линию наблюдения».

Мир писал:

«А еще я теперь окончательно понимаю: было бы нечестно отправляться в плавание одному, без Мака. Его бы, конечно, со мной не пустили, а бросать его одного – это предательство. Мы же раньше всегда были рядом. Он даже в больницу прибегал каждый день…»

– Мирка, ты рехнулся? – жалобно сказал Мак. – Какое тут предательство?! Ты бы плыл, и писал письма, и говорил со мной по телефону. А потом бы вернулся и про все рассказывал мне длинными вечерами…

– Ты великодушный брат, – похвалил Мака Мир. – Но все равно не подглядывай…

– Оно само подглядывается…

– Сейчас это «само» пойдет на кухню чистить кастрюлю. Пока не придет мама…

– Ладно, пойду. Младшие братья должны слушаться старших… Но у тебя нестыковка разных времен и пространств…

– Как это?

– Чистить кастрюлю и ждать маму – это не зависит друг от друга. Действия из разных понятий…

– Философ!

– Ага… Мир, да перестань ты так терзаться из-за этой «Дианы»!

– Разве я терзаюсь? – искренне удивился Мир.

– Я вижу. Мне тебя жалко… Ты такой был только один раз.

– Это когда?

– Давно. Когда уехала из города Екатерина Изнекова. А теперь ее холера снова принесла в наш город…

– Да мне-то что? Мы даже не смотрим друг на друга!

– Вот и хорошо!

– Я больше не буду влюбляться, пока не получу аттестат зрелости, – увесисто пообещал Мир.

– Молодец! Только не скажи это при Марье. Сам понимаешь…

– Ох, дать бы тебе по шее!..

– Дай! – обрадовался Мак.

Мир пересел от стола на диван, запустил пальцы в кудлатые волосы брата, сдернул его со спинки, посадил вплотную к себе.

– Мир, все не так уж плохо на свете. Да? – спросил Мак.

– Да, – согласился Мир и притиснул его еще плотнее. – Совсем плохо быть не может, потому что…

– Почему?

– Потому что есть рядом вот такое косматое создание… – Мир опять взъерошил Маку волосы.

Тот шепотом попросил:

– Мирка, не надо, а то я могу нечаянно зареветь.

– Давай. И я с тобой…

– А вот это нельзя! – испугался Мак. – Придет мама – что подумает?

– Она тоже пустит слезу. От радости, что дети никуда не едут…

– Но она все равно огорчится. За тебя…

– Тут уж ничего не поделаешь, – рассудил Мак.

– А давай поделаем! Давай поднимем «торпедоносцев» и устроим пикет перед Молодежным комитетом!

– Ну и чем кончится? Разгонят да еще напинают…

– Не имеют права!

– Ха… – сказал Мир.

– А тогда…

– Уймитесь, капитан, – попросил Мир. – Выпейте рому из оловянной кружки и прилягте на подвесную койку…

– Я серьезно, а ты…

– Если серьезно, то меня гложет лишь одна досада.

– Какая?

– Обидно, что этот новый кандидат на «Диану» сопит сейчас от радости под боком у своей мамочки-миллионерши…

Часть третья. Регата

Инокробы

Мирослав Рощин ошибался. Его неожиданный соперник, новый претендент на дальнее плавание, не радовался. Он не хотел быть в экипаже «Дианы». Восьмикласснику Игорю Густорожскому до лампочки были Жюль Верн, Стивенсон, Станюкович, капитан Лухманов и романтика парусных судов. Сейчас он валялся на полу, головой между телевизором-великаном и антикварным креслом в стиле ампир. Угодил он туда после могучей затрещины, полученной от мамаши, Капитолины Марковны Густорожской, женщины с твердыми убеждениями и крепким характером.

Затрещину Игорь заработал в ответ на фразу: «Идите вы все с вашей „Дианой“ в то самое место! Мне ворованные путевки не нужны. И сама „Диана“ тоже».

Фраза эта была последней в споре о том, что он, кретин безмозглый, должен быть благодарен судьбе и своей маме, которые открыли перед ним дорогу, полную радостей и приключений.

– Тысячи мальчишек обалдели бы от счастья! А ты… идиот… плюешь на такую возможность!

– Ну и пусть они плывут, если счастливы! А мне-то на́ фиг эта радость? Скрести там палубу, вскакивать по боцманскому свистку и лазать по веревочным лестницам на верхотуру! Я, между прочим, высоты боюсь! И меня укачивает на волне. Помнишь, как блевал, когда плыли на Мальту?!

– Поблевал бы и привык! Там из тебя человека сделают, а не такого тюфяка, как теперь! Не можешь ни разу подтянуться на турнике, учительница говорила…

– А ты можешь?

– А мне это не надо, болван!

– А что тебе надо?

– Делать свою работу, которой у меня невпроворот! И стараться растить такую скотину, как ты, чтобы не попал за решетку!

– С чего это я попаду за решетку? Не чиновник и не менеджер. И не торговец акциями…

– Хам! Ты что имеешь в виду?

– То, что сказал!

– Ты попадешь за решетку не за торговлю акциями, а за торговлю наркотиками. И за уличный экстремизм! И твоя чокнутая подружка с дурацким именем Шурик…

– Ты Шурика не тронь! – угрюмо сказал Игорь.

– А вот возьму и трону! Ты из-за нее угодил в полицию на учет!

– Из-за ворюг в Зелентресте. Там твои дружки…

– Эти «дружки» помогли мне замазать твое дело.

– Кто просил их «мазать»?

– Потому что без этого я не добилась бы возможности получить для тебя морскую путевку!

– Я уже сказал: на́ фиг она мне!

– Не только тебе, а всем нам! Чтобы ты хоть на время убрался с глаз, не напоминал о своих фокусах. И меня не скандалил перед обществом…

– А-а! Значит, о себе волнуешься!

– Волнуюсь обо всех нас! Мне в моих делах необходим авторитет, а не репутация мамаши, у которой сын-подросток завяз в криминале!

– Ох уж завяз! Это вы все завязли! То одного ловят за коррупцию, то другого за воровство…

– Мерзавец!.. – выдохнула мадам Густорожская и часто задышала.

Она была «деловым человеком крупного масштаба». Совладельцем каких-то предприятий, членом разных комитетов и корпораций, соавтором непонятных проектов. Видимо, проекты были удачными, потому что про Капитолину Марковну поговаривали, будто у нее капиталы не сосчитать. «Из пачек с банкнотами можно сложить башню вроде водокачки…» Было известно, что по закону чиновники не имеют права заниматься бизнесом, а бизнесмены не имеют права состоять в органах власти. Но мадам Густорожской как-то удавалось то и другое.

При желании она могла бы, наверно, купить целиком фрегат «Диану» и отправить сына куда подальше в частном порядке. Но приходилось думать про общественное мнение. Сын должен был, «как все», участвовать в массовом мероприятии и демонстрировать безупречность поведения. И укреплять имидж известной всему городу мамаши.

А сын, паразит такой и неблагодарный тип, не оценил усилий, «не пожелал»! Да еще хамил и выпускал шипы!

– Я положила на это дело столько сил!..

– И денег… – вставил Игорь.

– Да! И денег! А ты думаешь как?! На этом свете что-то дается даром?

– Морские путевки даются даром, если тому, кому следует, а не по блату… Жаль, что не знаю того пацана, которому ее готовили…

– А я знаю, – с непонятным ехидством сообщила Капитолина Марковна. – Это некий Мирослав Рощин из сороковой школы, любимец публики, гитарист и победитель всяких конкурсов. Мальчик, в тысячу раз заслуживший путевку больше, чем ты. Но из предварительных анализов стало известно, что он не пройдет по состоянию здоровья…

– Врешь! – с полной уверенностью сообщил Игорь. – И ты врешь, и те, кто делал анализы, врут… Во сколько тебе это обошлось?

– Не твое дело! Вот когда будешь сам зарабатывать, тогда считай!

– А я не буду зарабатывать так, как вы, которые живут ради денег. Я вот сколько раз уже думал: зачем вам такие капиталы? Ну купите еще одну виллу на Кипре, еще одну самую модную иномарку, а дальше что? Еще и еще?

– Деньги затем, чтобы кормить таких лоботрясов, как ты! Чтобы не сохли от голода, как твой папаша!

– А я не засохну. Мне много не надо… – У Игоря защекотало в глазах от горькой беспощадности к себе. – Я как Шерлок Холмс. Он говорил доктору Ватсону: «Мне надо совсем немного – кусок хлеба и чистый воротничок…» На горбушку как-нибудь заработаю, а воротничок… в крайнем случае Шурик постирает…

– Чтобы я больше не слышала об этой мерзавке! Она такая же, как ты!

– В точности такая же. Недавно сказала про тех, кто нахапал прибылей и продолжает хапать: «Куда им столько? Я бы им посоветовала знаешь что? Пусть накроют посреди столичных площадей дорогие столы, выложат на золотые блюда миллионы пачек ассигнаций, расставят кувшины с кетчупом, польют им эти пачки и жрут, жрут, жрут…»

Капитолина Марковна размахнулась…

Она была женщина «крупной весовой категории». Игорь тоже не щупленький, упитанный, круглощекий, но перед мамашей – букашка. От ее затрещины он полетел навзничь, застрял между подставкой телевизора и креслом.

Кукушка старинных напольных часов (купленных ради «гармоничности интерьера») перепуганно «квакнула» четыре раза. У Игоря гудело в ушах. Он полежал с минуту. Потряс головой, поднялся на локтях. Мать смотрела выжидательно. Игорь встал.

– Ну и ладно, – выговорил он. – Все выяснили до конца. – И стал собирать сумку.

– К папаше собрался, – догадалась Капитолина Марковна. – Давай-давай. Там тебе будут рады…

Родители Игоря уже лет десять не жили вместе. Но официальный развод так и не оформили. Мадам Густорожская не хотела портить репутацию слухами о семейных скандалах. А отец Игоря относился к этим делам в соответствии с формулой: «А шли бы вы все…» Он был музыкант, играл на разных инструментах (а лучше всего на аккордеоне), считался в кругу знакомых большим талантом, но в своей профессии не преуспел. Выступал иногда на концертах с малоизвестными группами или играл в ресторанах – в не самых модных. Мелодии его были просты, но посетители их любили, особенно ветераны и пенсионеры, не очень согретые жизнью. «Андреич, давай „Прощайте, скалистые горы“»! «Ну-ка, вспомним „Прощание славянки!“» «Константин Андреич, сыграй „Ночь коротка…“» Бывало, что к ночи набиралось в старой фуражке, лежавшей на краю оркестрового помоста, немало скомканных денежных бумажек. В общем, на жизнь в обшарпанной комнате старой коммуналки хватало. Много ли надо? На завтрак можно заварить «Доширак», на обед – сухие щи из пакета, а вечером перекусить в забегаловке, где играешь. Тем более что Константин Андреевич почти не пил (так, изредка рюмочку за компанию с приятелями). Он считал, что глупо заливать алкоголем радости жизни. Радостей этих, если присмотреться, было в жизни немало. В довоенных фильмах с Орловой и Утесовым, которые иногда показывали по вечерам; в свежести воздуха после июньского дождя, в книжках братьев Стругацких; в пестрых девушках, которые гуляли по набережной; в зарослях «Венериного башмачка», которые к августу выбрасывали похожие на орхидеи высокие цветы…

Высокий, костлявый, небритый, музыкант Густорожский не был похож на неудачника. «Бременский музыкант», – говорили друзья.

Однажды он поделился с сыном своей «философией»:

– В Японии есть обычай. Каждый клерк или работник, прежде чем идти на службу, несколько минут стоит перед букетом-икебаной или клумбовым цветком. Вбирает в себя их красоту. Это совсем простенькая радость, но помогает согреть душу. У нас видеть такую радость разучились. А ты попробуй…

Игорь попробовал. На дворе несколько минут разглядывал густо цветущие в газоне одуванчики. И… радость вроде бы и правда проклюнулась. По крайней мере, на душе стало легче, всякие недавние огорчения показались пустяковыми… Игорь, может, вскоре позабыл бы свой «одуванчиковый» опыт, но через несколько дней он познакомился с хмурой и решительной девчонкой, защитницей растительного мира. Оказалось, она из той же школы, что Игорь, хотя раньше он ее там не замечал.

Это случилось в начале прошлого лета. Игорь зашел на рынок, чтобы купить пучок редиски. Любил он грызть молодую редиску (тоже маленькая радость жизни, вроде любования икебаной). И даже пакетик с солью взял с собой – для вкуса. Редиску он сгрыз, ботву и остатки соли кинул в урну (не любил оставлять за собой мусор) и остановился у поребрика, потому что опять увидел одуванчики. Порадовался им, как знакомым, стал смотреть. И услышал за спиной:

– Ты что разглядываешь?

Позади стояла личность одного роста с Игорем. Сперва показалось – пацан. В рыжей футболке навыпуск и камуфляжных шортах, с колючими локтями и коленками, кудлатый и темноволосый. С черными густыми бровями и сердитыми глазами. Сердитость эта не обманула Игоря: он понял, что в глазах нет злости, а есть лишь вопрос. И еще понял – нет, не мальчишка. Потому что белые босоножки были явно девчоночьи, а в свободном вырезе футболки блестели бирюзовые бусы – пацаны такие не носят.

Надо было бы ответить, как полагается: «Что хочу, то разглядываю, от любопытства лечат в ближней поликлинике…» Но после редиски и одуванчиков настроение было размягченное. К тому же Игорь не любил давать примитивные ответы. Он хмыкнул и ответил прямо:

– Соблюдаю обычай Страны восходящего солнца!

Она не удивилась, но все же спросила:

– Это как?

– Очень просто. Созерцание цветущих растений утешает душу и ста-би-ли-зи-рует настроение. Это полезно в наш безжалостный век.

– Правда? – удивилась девочка. – Я не знала. Хотя вообще-то многое знаю о растениях…

Они глянули друг на дружку внимательней и… хихикнули. С этаким пониманием.

– А ты тоже любишь «Гринпис»? – вдруг спросила она.

– Что?

– Ну, так называется зеленый мир на планете.

– А чего же его не любить? – сказал Игорь. Потому что ответить иначе означало бы обидеть одуванчики. Подумал и добавил: – Трава лучше, чем щебенка.

– А деревья лучше, чем бетонные заборы…

– Само собой.

И тогда девочка решительно сказала:

– Раз ты все понимаешь, помоги мне!

Игорь уже чувствовал: эта встреча не случайна. Вроде бы как судьба. И кроме того, почему бы не помочь девчонке, с которой возникло понимание?

Он ответил сразу:

– Давай. А как?

Она достала из камуфляжного кармана пачку бумажных квадратиков.

– Вот. Надо раздать здесь, на рынке.

– А что это?

– Прочитай.

На четвертушке принтерской бумаги было крупно напечатано:

ЛЮДИ!

НЕ ДАВАЙТЕ РУБИТЬ ДЕРЕВЬЯ НА УЛИЦАХ!

СКОРО ЗДЕСЬ БУДЕТ НЕ ГОРОД, А САХАРА!

ЛЮДИ, ЭТО ЖЕ НАШ ГОРОД!

ЗАЩИТИТЕ ЕГО!

– Ни фига себе! – с одобрением сказал Игорь. Потому что он и сам смотрел с досадой, как в скверах и вдоль тротуаров валят могучие клены, березы и тополя.

Один раз он спросил отца: «Зачем?» Тот ответил: «Потому что сволочи. Все, что радует людей, им поперек горла». Ответ был честный, но не совсем ясный. Игорь спросил мать (хотя избегал лишний раз задавать ей вопросы): «Зачем рубят?»

– Затем, что Зелентрест выполняет программу. Есть план благоустройства, утвержденный городскими властями. Депутаты не глупее тебя.

– Они не глупее – они жаднее, – рассудил Игорь. – Отмывают на этом деле денежки. А начальник Зелентреста твой знакомый. Один раз проворовался, но как-то уцелел. По телику говорили… А благоустройства тут как мёду в ж… у мамонта…

Мать со сжатыми губами стала подниматься из-за стола, но Игорь хлопнул дверью и в очередной раз ушел к отцу.

Хорошо, что есть куда уходить. Мать не могла запретить ему. Раз нет официального развода с мужем, «ребенок» имеет право жить с любым из родителей.

В тот день, когда Игорь Густорожский познакомился с девочкой, они сумели раздать почти все листовки. Ходили то вместе, то в отдалении друг от друга, клали бумажки на прилавки перед торговками, совали в руки покупателям.

– Почитайте! Это касается всех.

Кто-то нерешительно моргал, кто-то покачивал головой. Кто-то сразу начинал читать и, кажется, сочувствовал. Толстый дядька в соломенной шляпе тонко крикнул:

– Ай, молодцы, ребята!..

У Игоря азартно стучало сердце.

«Молодцов» схватили почти одновременно. Игоря – крепкий, как железный шкаф, мент с лейтенантскими погонами и дубинкой на поясе, девочку – не менее крепкая тетка в полицейской форме. Повели их рядышком. Ни Игорь, ни девочка не сопротивлялись: не хватало еще унижаться и потешать зрителей!

Игорь только сказал:

– Чего такого мы сделали?

– Вы совершили действия, попадающие под статью об экстремизме, – увесисто сообщил лейтенант. – За это положен срок. Изготовление и распространение листовок незаконного содержания…

– А я думала, что экстремизм – это когда взрослые гориллы выкручивают детям руки, – сказала девочка.

– Оскорбление сотрудников полиции при исполнении служебных обязанностей, – с удовольствием подвела итог дама в форме.

– Хорошо исполняете, – сказал Игорь, и мент дал ему незаметный подзатыльник.

Их привели в одноэтажный домик, внутри почему-то пахло писсуарами. В этом запахе сидел за столом капитан с длинным лицом и скучными глазами.

Началась разборка. Капитан писал протокол и спрашивал. Кто их научил? Какую организацию представляют? Как зовут, где живут? Кто родители? Из какой школы? Зачем им нужна была эта затея с листовками? Впрочем, спрашивали сначала девочку, а Игорь сидел на твердой лавке у окна и слушал. Он не боялся. Он помнил про одуванчики, и на душе было спокойно.

Девочку звали Александрой, а фамилия была Деревянко.

Капитан снова сказал про экстремизм.

– Деревья обрабатывают по распоряжению городских властей. А вы против этих властей выступаете и подбиваете народ к сопротивлению. Знаете, что за это бывает?

– Каторга? – спросила Александра.

– Укороти язык! – скучно потребовал капитан. И попросил полицейскую тетушку, которая торчала тут же: – Эмилия Семеновна, подготовьте документы для постановки на учет…

– А можно вопрос? – дернуло за язык Игоря.

– Что за вопрос? – вскинулся капитан.

– Вы заступаетесь за городскую власть, а почему не заступаетесь за деревья? Есть закон об охране зеленых насаждений.

– Законы мы знаем лучше юных подпольщиков, – утомленным тоном сообщил капитан. – А вам про них расскажут в колонии, куда вы скоро попадете… – И опять уткнулся лицом в протоколы.

Игорь сообразил, что делать. Выхватил из кармана джинсов мобильник.

– Ма-а! Меня, между прочим, забрали в ментовку у рынка. За то, что защищал от вырубки деревья! Говорят, что я этот самый… террорист! То есть экстремист! Грозят тюрьмой!..

Капитан выскочил из-за стола, чтобы отобрать у мальчишки телефон, но почему-то передумал. Потом его отвлек другой телефон – зазвонил на столе. Капитан несколько минут громко ругался с кем-то непонятно о чем. А когда кончил, к отделению подкатил «лексус» стального цвета – известная многим в городе машина мадам Густорожской.

Дальше все было быстро. Громкие объяснения, выяснения, обещания… «Да, я с ним поговорю, конечно. Дома ты у меня получишь, я обещаю!.. А вы, капитан, тоже! Хватаете детей из-за таких пустяков да еще клеите на них обвинения в уголовных действиях… Что значит «обоснованные обвинения»? Эту обоснованность я могу уточнить с полковником Романчуком, с которым хорошо знакома… А ты марш в машину!»

Игорь вышел из отделения, но в автомобиль не сел. Устроился на лавочке под кустом желтой акации.

Появилась мать, пышущая негодованием.

– Я велела тебе: в машину!

– Ага! Разбежался… Я буду ждать Александру.

– Кого?!

– Девочку, которую захомутали вместе со мной…

– Такая же уголовница, как ты!

– Конечно! У нас единство взглядов.

– А ведь казалось бы, из приличной семьи. Дочь заместителя режиссера в Облдрамтеатре.

– Вот видишь! Как я могу оставить такую важную особу!

В этот момент «важная особа» вышла из дверей.

– Отпустили? – подскочил Игорь.

– Ага… Позвонили отцу, а потом сказали: «Иди, но в следующий раз…»

– В следующий раз надо придумать что-то другое. Какую-нибудь катапульту, чтобы залпом запузыривала в воздух сотню листовок.

– Идея!

– Игорь! Я последний раз говорю: поехали домой!

– Ладно… Только мы сперва погуляем… Бежим!

Он дернул Александру за руку, и они помчались вдоль газона, будто ждали за собой полицейского свистка.

Остановились только у Студенческого сквера, рядом с пластмассовым кафе «Снежинка».

– Уф!.. – выдохнула Александра, и в глазах ее горели веселые точки.

– А ты… тебя правда зовут Александра?

– Вообще-то Саша или Санька. А еще – Шурик. Так папа зовет. И в классе… Говорят, похожа на мальчишку.

– Видать, хорошие ребята в классе, – заметил Игорь.

– Ну да. Только вот листовками заниматься никто не захотел. Говорят: зачем нам это?.. А ты вот не спросил, взял да пошел.

– Да. И горжусь собой, – сказал Игорь с дурашливым самодовольством, но и с ноткой настоящей гордости.

– А тебя как зовут? Я не расслышала в полиции.

– Игорь Густорожский… А иногда Тюфяк. Потому что телосложение не героическое.

– Зато внутри ты героический, – совершенно серьезно заметила девочка Шурик. – Ты не откажешься от мысли о катапульте?

– С какой стати? – удивился Игорь, по прозвищу Тюфяк. Ему казалось, что Шурика он знает давно.

Идея с катапультой провалилась. Нет, орудие, которое смастерили за две недели в гараже у Шурика, получилось мощное, однако заряды из бумажных квадратиков разлетались сразу после выстрела – от встречного воздуха. Не успеешь никуда смыться. Но Игорь и Шурик придумали другой проект. Под кодовым названием «Циклон».

Однажды они проникли в городскую башню-водокачку (она из-за чьего-то головотяпства не запиралась) и швырнули из верхнего окна полсотни листовок в потоки штормового ветра. А в другой раз, при таком же ветре, пустили бумажные самолетики с призывами с моста через городской лог и тут же умчались на велосипедах. Текст они печатали разными шрифтами и на разной бумаге для конспирации.