Текст книги "Переулок капитана Лухманова"

Владимир Шателен и Валентин Чук

Телефон Константина Петровича не ответил, но решили, что это не беда. Скорее всего, у Дядюшки Лира закончились деньги на мобильнике или скис аккумулятор. Откладывать визит не хотелось: всех подгоняла радость открытия, даже серьезного Мира.

Поднялись на второй этаж, позвонили. Старый актер отворил не сразу. И похоже, что он не очень обрадовался гостям. Однако скрыл недовольство:

– О-о, какой приятный визит!.. Я, признаться, никого не ждал, даже отключил телефон, чтобы он не отвлекал меня от сумрачных размышлений о несовершенстве мира… и о больной ноге, в которой опять расцвел застарелый ревматизм. Но наплевать на ногу, раз в гостях у меня цветущая юность… Это, если не ошибаюсь, Мирослав Рощин?

– Это я, – скромно согласился Мир. – Константин Петрович, мы бы не стали вас беспокоить, но тут такое неожиданное дело. Вам, наверно, будет интересно…

Без лишних слов они открыли потрепанный чемодан и водрузили на стол модель. На то место, где вчера стоял самовар.

– А-а! Понимаю, понимаю! То самое судно, из-за которого разгорелись вчерашние события! Чудесная вещь!.. – Дядюшка Лир нацепил старомодные круглые очки. – Произведение искусства…

– Не просто произведение! – сунулся вперед Мак. – Смотрите! – И он откинул на бортах ботика шверцы.

Потом было много разговоров, догадок, споров и фантазий «в духе Стивенсона и Сальгари», как выразился Константин Петрович. Правда, сам он говорил немного, больше слушал все эти фантазии.

– Ну пусть мало что известно, но ведь похоже, что кораблик был у Лухманова! – «надавила» на старика Маша. – Наверно, капитан в Петровске заказал кораблик у какого-то мастера для своей коллекции, а потом начались всякие приключения…

Дядюшка Лир покивал:

– Возможно, что и так… Но, скорее всего, не так…

– А как? – разом огорчились его гости.

– Думаю, друзья мои, что все гораздо интереснее. Уверен в этом… Дмитрий Афанасьевич не заказывал кораблик мастеру, а сделал его сам.

– Ух ты!.. – выдохнул Мак.

Мир и Маша удивленно молчали. Трудно поверить, что знаменитый капитан мастерил модели. Он бороздил океаны. До игрушек ли ему было?.. Ну, если, скажем, на старости лет, когда все плавания позади, – это можно понять. Но в начале прошлого века был капитан в цветущем возрасте… Это наконец и высказал Мак, поглядывая на брата. Мир молчал, но, кажется, был согласен.

А Дядюшка Лир не был согласен.

– Вы, друзья, многого не знаете. Капитан был прекрасным судомоделистом. И сейчас я предъявлю вам доказательства…

Константин Петрович грузно выбрался из-за стола и удалился в другую комнату. Все ждали, что он вернется с еще одним корабликом, но Дядюшка Лир, шагнув к столу, выложил перед гостями узкую книгу. На переплете было косо оттиснуто название – какое, не разберешь. Дядюшка Лир торжественно отогнул переплет, и с титульного листа словно брызнула соленой водой витиеватая диагональная надпись:

МОРСКIЕ РАЗСКАЗЫ

Вверху было мелко обозначено имя автора:

ДМИТРIЙ ЛУХМАНОВЪ

– Великий бог морей!.. – выдохнул Мир.

Пониже имени тянулись мелкие рукописные строчки.

– Автограф? – шепотом спросил Мир.

– Да… Но про это потом. А сейчас вот, полюбопытствуйте…

Дядюшка Лир перевернул книгу и открыл последний лист. Там было объявление. Во всю страницу:

Дмитрiй Афанасьевичъ Лухмановъ

Принимаетъ заказы

На исполненiе проектовъ, чертежей и спецификацiй яхтъ, рыбачьихъ и спасательныхъ судовъ и всякого рода шлюпокъ.

Производитъ постройки различныхъ мелкихъ судовъ, делаетъ модели всякого рода судовъ: строевыя, учебныя (для мореходныхъ училищъ) и самыя изящныя въ мелкомъ масштабѣ, могущия служить украшенiемъ.

Долголетняя практика. Большая серебряная медаль на Всероссийской выставкѣ спорта въ 1902 г. за проектъ паровой мореходной яхты.

Заказы принимаются какъ непосредственно, такъ и черезъ Управленiе Петровскаго Торговаго порта.

С совершеннымъ почтенiемъ Д. А. Лухмановъ

Гор. ПЕТРОВСКЪ Дагест. области. Подгорная улица, д. АСЛАНОВОЙ.

Мир, Мак и Маша перечитали объявление дважды. Потом стали молча смотреть на Дядюшку Лира. Выкладывайте, мол, все, что знаете, не томите загадками. А капитан Лухманов смотрел на всех с фотографии – нахмуренно, однако похоже, что со скрытой хитринкой в глазах.

Константин Петрович повозился в скрипучем кресле и стал объяснять:

– Помните, я вам говорил о книге, которая нашлась в тетушкином сундуке после ее смерти? Это она и есть. Правда, не настоящая, а копия…

– А где настоящая? – дернулся Мак.

– Непостижимым образом исчезла. Я был уже взрослый, семейный, уехал однажды на гастроли, а жена с родней затеяли ремонт, и в суматохе книга пропала. Горевал я отчаянно, даже устроил дома скандал, но криками и упреками горю не поможешь… К счастью, незадолго до моего отъезда Вадику Саранцеву пришла в голову счастливая мысль: сделать фотокопии со всех страниц. Эти снимки он хранил в папке долгие годы, а когда появились на свете ксероксы, перевел фотографии на обычную бумагу. Переплел, сделал книжные экземпляры для всех тэковцев – каждому, когда мы однажды собрались, чтобы вспомнить детство. Грузноватые, большие, с залысинами, но не забывшие наш Лухмановский переулок…

– Какой переулок? – разом переспросили Мак и Маша.

– Такое место, где мы в «тэковские времена» устраивали регаты сосновых корабликов. Это недалеко отсюда, вы там, наверно, бывали не раз, только не знали, что в давние годы оно называлось переулком Капитана Лухманова. У тогдашних пацанов… Могу потом показать… Ну вот, книжки получили все. Тогда каждый еще был жив-здоров и радовался, как пятиклассник, победивший в регате. Потому что в детстве для нас, для тех, кто числился в «Тайном экипаже корабельщиков», эта книжка была талисманом. Одно дело – просто читать рассказы капитана, а другое – знать, что он тоже строил кораблики. Был в душе таким же, как мы. Взрослый морской волк, герой, а все равно будто из нашей компании… Надо сказать, это ощущение помогало нам в трудные минуты…

Мир спросил:

– Константин Петрович, а откуда взялась настоящая книжка у вас? В ТЭКе?

– Чук привез, когда их направили сюда из Севастополя. А как она появилась в их доме там, Чук и сам не знал… Мы потом не раз обсуждали этот вопрос и всегда фантазировали по-разному. Здесь ведь можно придумать десятки историй, так же как с корабликом. Но Чук склонялся к мысли, что ее в суматохе Гражданской войны оставил в городе Шателен. Тот, кому Лухманов эту книгу подарил. При отступлении на кораблях союзников было не до лишних вещей. Бросил где-нибудь книжку в чужой квартире, а потом она болталась по разным людям, по разоренным библиотекам, по книжным лавкам. Наверно, кто-нибудь из родственников Чука купил ее на книжном рынке…

– Растяпа этот Шателен! – решила Маша. – А кто он был? Знакомый капитана? Моряк?

– Что там написано, в подарочных строчках? – насупленно спросил Мир. Похоже, что ему было неловко за Шателена, бросившего книгу.

Константин Петрович повернул титульный лист к ребятам. Строчки были мелкие, очень аккуратные, слегка витиеватые, старомодные. Все сунулись носами, чтобы прочитать, но Дядюшка Лир снова повернул книгу к себе.

– Не удивляйтесь, что без очков, помню наизусть… «Владимиру Андреевичу Шателен в знак глубокого уважения от автора. Двадцать третье августа тысяча девятьсот третьего года…» И был Владимир Андреевич Шателен совсем не растяпа, а блестящий офицер гвардейского экипажа, член свиты великого князя Александра Михайловича… В начале прошлого века он служил управляющим Канцелярией торгового мореплавания. Наверно, немало ездил по разным портам и в Махачкале познакомился с Лухмановым… Но если станете искать это имя в энциклопедиях, то наткнетесь не на него, а на Михаила Андреевича. Это его родной брат. Он в советской стране был знаменит как инженер-энергетик, один из руководителей плана ГОЭЛРО, когда у нас налаживали электрификацию… А про Владимира, царского офицера, конечно, молчали. А он тоже немало сделал в нашей истории. Когда Красная армия в Крыму прижала белых к берегу, среди них была вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать императора Николая. И вот Владимир Шателен оказался среди тех, кто изо всех сил помогал ей эвакуироваться за границу. Вся царская семья погибла, а мать благодаря Шателену спаслась… Так что простим Владимиру Андреевичу потерю лухмановской книжки…

Мирослав Рощин, который знал и понимал больше пятиклассников, осторожно спросил:

– Константин Петрович, а капитану потом не повредило знакомство с Шателеном? При советской власти сажали в лагеря по первому подозрению. А тут белогвардеец, офицер свиты…

Дядюшка Лир покивал:

– Законный вопрос. Может быть, повредило именно это. А возможно, разные другие причины… По крайней мере, в тридцать восьмом году, в ту пору, которая называлась «ежовщина», капитана Лухманова «взяли»…

– Я не знал, – пробормотал Мир.

– Про это редко пишут, но факт есть факт… Взяли, несмотря на то что было ему уже за семьдесят, и носил он звание Героя Труда, и знал его весь белый свет… В то же время арестовали сына и дочь, у которой в тюрьме родилась девочка, капитанская внучка. Случилось это в Хабаровске. Сын был красным командиром, выпускником военной академии, специалистом по Японии и, видимо, советским разведчиком. Но кому до этого было дело? «Ах, Япония? Значит, шпион!» Так и сгинул Николай Дмитриевич Лухманов в застенках… А против капитана не смогли найти совсем никаких обвинений. Наверно, поняли, что перегнули палку, через год выпустили. И его, и дочь с внучкой, и ее арестованного мужа, командира-подводника… Тем более что Ежова к тому времени убрали…

– Гады эти следователи… – сквозь зубы сказал Мир.

– Это, голубчик мой, упрощенная оценка! – усмехнулся Дядюшка Лир. – Дело не в том, что гады. Была целая система на основе страха и рабства. Так в ней и жили. Выживали не все. Капитан сумел…

– А почему не арестовали брата Шателена? Который Михаил? – спросил Мак.

– Видимо, товарищ Сталин решил, что не выгодно. Пусть работает на советскую индустрию… Расчет… А Владимир Андреевич последние годы провел в эмиграции. Говорят, сильно тосковал по России…

Помолчали. Дядюшка Лир провел заскорузлым пальцем по парусу модели (который называется грот) и снова полюбовался ботиком.

– Жаль, что у меня скайп капризничает. А то вызвал бы сейчас на связь Чука, показал бы ему кораблик и вас. Рассказал бы, что случилось. Вот бы он подивился этой истории…

Мак замигал. И будто холодком повеяло. «Какая связь? С Царством Небесным?»

– Но вы же… Константин Петрович, вы говорили, что Чука давно нет…

– Господь с тобой, капитан Мак’Вейк! Вы не поняли! Я говорил, что некоторых друзей нет… Бамбук умер десять лет назад в Петербурге, он был инженер-химик; Бомбовоз работал в нашем театре художником, скончался от пневмонии; а Вадик Саранцев жив, обитает в Америке. Такие дела… А Валентин Максимович Федорчук, слава богу, пока в отменном здравии. Несмотря на возраст, он (в отличие от меня, грешного) строен, подтянут и бодр. Живет в родном Севастополе, командует крейсерской яхтой, участвует в международных гонках. Ну, иногда в дальние рейсы берет с собой капитана-дублера, из своих учеников (это на случай всяких остеохондрозов и печеночных приступов), однако же держится молодцом. Занимает в гонках призовые места… Кстати, яхта его называется «Фита». Мачта – шестнадцать метров, балластный фальшкиль – четыре тонны, водоизмещение – десять тонн. Пожилая посудина, однако еще крепкая, годится для кругосветных рейсов. Как и ее командир… А ты, Мак, говоришь: «Чука давно нет»… Тьфу-тьфу…

– Я же не знал, – пробормотал Мак со смесью виноватости и радости от того, что Чук есть.

– Константин Петрович, а вы бывали на «Фите»? – нетерпеливо спросил Мир.

– Я, друзья мои, тяжел на подъем, но десять лет назад побывал в гостях у Чука. Мы прошлись на его крейсере от Севастополя до Одессы и обратно, а потом еще сходили в Евпаторию. После этого я на целых полгода забыл о хворях и чувствовал себя десятилетним Костиком Удальцовым из Лухмановского переулка… Друзья, можно попросить вас об одной услуге? Оставьте мне модель на два-три дня. Я сделаю с нее снимки и пошлю Чуку по электронке. А может быть, и скайп мне наладят…

– Конечно! – разом сказали братья Рощины и Маша.

Но Мир добавил через несколько секунд:

– Константин Петрович, только можно не сегодня? Через три дня во Дворце школьников конференция юных краеведов, меня просили рассказать о Лухмановых… Я хотел показать ребятам кораблик…

– Ну о чем разговор! – обрадовался Дядюшка Лир. – Покажи, конечно! Доброе дело…

Вечерний разговор

Случилось так, что Мир вечером оказался дома один. Младший братец торчал у Маши («Ее папа привезет меня на машине»), они там вдвоем читали вслух рассказы Джерома и хохотали. А мама заседала на каком-то производственном собрании в своем «Сибирском лотосе». Мир позвонил маме:

– Куда вы все пропали?

– Соскучился?

– Да, – признался он. – Даже очень. Как в детском садике, когда ты долго не приходила за мной.

Мама была понятливая.

– Мирка, мы уже кончаем. Спешу домой…

– Я встречу тебя на остановке!

– Не надо, меня привезет Яков Семенович…

– Ну-ну… – буркнул Мир.

– Не выдумывай глупости, – сказала мама.

Она прекрасно понимала старшего сына. И младшего, кстати, тоже. Оба не любили, когда маму провожал домой какой-нибудь Яков Семенович или Иван Петрович. Могло кончиться тем, что кто-то из них подкатит однажды к Галине Федоровне Рощиной со «всякими серьезными предложениями». Потому что мама была еще молодая и симпатичная.

«В общем-то пусть подкатит: дело житейское», – храбро говорили братья друг другу. Потому что, в самом деле, не жить же маме без мужчины до старости лет. Природа есть природа. Но пусть она, природа эта, проявит себя не сегодня и не завтра, а когда-нибудь послезавтра. Когда братья станут постарше. На́ фиг им нужен кто-то между ними и мамой?..

Она появилась дома очень быстро. Веселая и румяная от холода. Мир понес на вешалку ее пальто. От пушистого воротника пахло мехом и снегом, на нем блестели капельки. Мир незаметно погладил щекой воротник, будто вернувшегося с мороза кота.

Мама за спиной сказала:

– Яков Семенович, между прочим, развез по домам трех женщин, а не только меня.

– Благородный человек… между прочим, – буркнул Мир. – Я чайник согрел на плите. С зеленой заваркой, как ты любишь…

– Тоже благородный человек… А почему ты надутый?

– Не надутый я, а… это… гложет сомнение…

– Выкладывай! – сразу велела мама.

Она не любила, когда сыновей гложут сомнения. А они не стеснялись делиться тревогами с мамой.

Сели в кухне. Разлитый по стаканам чай благоухал запахами южных трав.

– Ну?.. – сказала мама. – Впрочем, я догадываюсь. Вернулась в класс небезызвестная Екатерина Изнекова, и кое у кого могут опять начаться душевные страдания…

Мир поморщился. Изнекова была давней занозой в душе, но царапалась эта заноза привычно и несильно. Вернее, почти не царапалась. Ну, год назад случилась история, когда прежняя дружба (казалось бы, нерушимая) дала трещину и разломилась, потому что некий Эдик Самойлов оказался для Катерины не в пример интереснее Мирослава Рощина. Мир обошелся без упреков, пожал плечами и перестал общаться с Изнековой. Ему молча сочувствовали мальчишки всего седьмого «В», а он хранил внешнюю твердокаменность (хотя дома иногда хотелось уткнуться в подушку и зареветь). К счастью, Изнекова уехала в Псков. А в этом году, недавно, вернулась, и все ждали продолжения событий, но Мир дал себе слово, что никакого продолжения не будет, потому что прежней тоски не ощущал. Лишь сегодня зацарапали всякие размышления о женском коварстве. Дядюшка Лир дал ему почитать копию книжки Лухманова, и там в конце оказалась пьеса «Ломаюсь, но не гнусь». Ребята про такую раньше не слышали.

Дядюшка Лир заметил:

– Прямо скажем, вещь не характерная для капитана. Видимо, он решил излить на бумагу душевные переживания, которых у него было немало в конце девятнадцатого века. Никакой морской романтики здесь нет, однако характер есть. Хотя, конечно, не стоит разделываться с изменившей женой с помощью револьвера. Я бы не стал…

Мир, который, оказавшись дома, в один момент прочитал пьесу, подумал, что и он не стал бы. И что пьеса (несмотря на все уважение к автору) похожа на бразильский сериал. Хотя главный герой, старший помощник капитана Адамович, вызывал сочувствие. Только зря он поломал свою судьбу. Отважный моряк, а повел себя как псих…

Так думал Мирослав Рощин, и почему-то в мысли эти встревала Изнекова. Мир плюнул и запретил себе думать про нее. И теперь, когда мама некстати напомнила о Катерине, Мир выдал в сердцах:

– Да катилась бы она… куда хочет! У меня ну совершенно другой вопрос. О капитане Лухманове…

– Господи… а что случилось? – почти всерьез испугалась мама. В том смысле, что непонятно, как может влиять на душу Мирослава Рощина старый капитан, живший в давние годы.

– Нам Константин Петрович рассказывал сегодня, что капитана в тридцать восьмом году арестовали как врага народа. Вместе с сыном и дочерью… Ну, его и дочь где-то через год выпустили, а сын – он был военный, разведчик – так и погиб в застенках. И я думаю: как Лухманов мог после этого работать на советскую власть? Как вообще многие люди это могли, когда у них убивали родных? Вот я бы… если бы что-то сделали с тобой или с Матвеем… отыскал бы где-нибудь пистолет и подкараулил этих гадов-следователей. Пусть потом расстреливают, все равно…

Теперь мама испугалась всерьез.

– Что за мысли у тебя, Мирка?! И… люди, у которых были арестованы близкие, они ведь надеялись, что случилась ошибка, что разберутся и выпустят. Мол, перегибы… А если мстить, пострадают и другие… Был такой художник, Борис Ефимов, знаменитый на всю страну. А у него брат, журналист и писатель Михаил Кольцов, тоже известный всему народу. Взяли, обвинили во всяких заговорах, расстреляли. А Борису Ефимовичу сказали, что брат в лагерях, и он все надеялся: разберутся, освободят… Похожая история с писателем Кассилем и младшим братом Оськой. Помнишь «Кондуит и Швамбранию»? Этого Оську тоже арестовали, и он сгинул в сталинских лагерях, а Лев Абрамович все верил в хороший конец. И несмотря ни на что, писал замечательные книги: «Великое противостояние», «Дорогие мои мальчишки»… Потому что одно дело – энкавэдэшные садисты, а другое – страна. Ее надо было защищать от фашистов… Ну и… у каждого, кто жил в ту пору, было что-то такое, что позволяло пересиливать все ужасы…

– Ну… в общем-то да, – вспомнил Мир. – Капитана спросили в самом конце жизни: «Дмитрий Афанасьевич, что вам позволяло жить, несмотря ни на что? И он сказал: «Соленый ветер и океан».

– Вот видишь!

– Но ведь не у каждого они есть, океан и ветер… – хмурясь, выговорил Мир.

– Но у тебя-то они есть! По крайней мере, впереди! – обрадованно сказала мама, словно этот довод решал все вопросы.

– Не знаю… – мотнул головой Мир. – Столько еще вилами писано на воде… на той самой, морской…

– Я уверена, что все решится в твою пользу! Лишь бы плавание было благополучным…

– А что может случиться?! – со старательной беспечностью воскликнул Мир. – Вот недавно четырехмачтовый «Седов» пришел из кругосветки! Целехонький и ни одного пострадавшего. Сейчас на парусниках куча спасательных средств, медики, а с берегом – мобильная связь…

– Так-то оно так, – покивала мама. – Только признаюсь по секрету: иногда ночью я молюсь потихоньку, чтобы все кончилось хорошо…

Мир уперся подбородком в дышащий пахучим жаром стакан.

– Мам, если у тебя такие страхи, давай я никуда не поеду…

– Я вот тебе не поеду! – сказала мама.

И разговор окончился, потому что в прихожей послышались голоса и смех. Появился Мак, и его сопровождала Маша.

– Здрасте, Галина Федоровна… Мир, я заехала спросить: у тебя когда выступление с корабликом?

– Послезавтра, – отозвался он, стряхивая напряженность недавнего разговора. – Будто не знаешь!

– Знаю, но уточняю… Ребята из нашего класса хотят прийти…

– Звезда эстрады, – сказал Матвей.

И Мир показал ему кулак.

Севастопольские мальчики

Совсем поздно, почти ночью, Мир писал в своей «каллиграфической тетради»:

«Многое перепутывается в голове. А многое удивляет своими совпадениями. Например, наш город и далекий Севастополь. Здешние ребята и севастопольский мальчик Чук, который вместе с ними пускал по весенним лужам кораблики. Владимир Шателен, который ушел с англичанами из Севастополя, чтобы не погибнуть, и его книга, которая попала в наш город… Лухманов тоже немало жил в Севастополе… Капитан, скорее всего, никогда не бывал в нашем городе, но мама его одно время жила здесь. И его кораблик каким-то путем попал сюда. Наверно, никогда не узнаем – каким. Но все равно, будто есть магнетическая сила, которая соединяет наш город с Севастополем. Катера, которые были построены здесь, воевали в Севастопольских бухтах…

Мак сказал, что их класс называется „торпедоносцы“, после того как посмотрели фильм „Иван Никулин, русский матрос“. Именно этот фильм, а не знаменитых „Торпедоносцев“ о летчиках. Я спросил: „А вы-то с кем собираетесь воевать?“ А он: „Мы не воевать, а защищать тех, кому нужна защита“… Ну да, история с надписью в осеннем парке – это ведь тоже защита… А недавно Мак прочитал книжку Сергея Григорьева „Малахов курган“ и сказал: „По-моему, севастопольские пацаны все были смелые и справедливые“.

В общем-то понятно, что они тоже были всякие, как и у нас. Но все-таки кажется, что они были смелее и честнее. Потому что сталкивались с войной. И я с Матвеем не стал спорить.

А теперь вот еще одно совпадение. Прямо фантастическое! Кто бы мог подумать такое про нашу Зоечку Вертицкую?»

Зоя остановила Мира в коридоре после занятий в клубе «Резонансы»:

– Мирослав, тормозни на полминуты.

– К вашим услугам, сударыня.

Он и она всегда разговаривали с этакими подковырками. Без особого ехидства, но с усмешками. Потому что все привыкли к дурашливости ее песен и всегда ждали очередного «фокуса». И Зоя знала, что этого от нее и ждут. А теперь она подергала себя за конец тощей старомодной косы и проговорила:

– Я хочу с тобой серьезно… Хочу попросить…

– Ну давай… – сказал он, потому что почуял: дело и вправду нешуточное.

– Ты как-то снисходительнее других… Почти не хихикаешь надо мной…

– Я никогда ни над кем не хихикаю, – соврал от неожиданности Мир. Понял, как это глупо, и пробормотал: – А что случилось-то?

– Понимаешь, я прошлым летом была в Севастополе…

«Опять какой-то подарочек судьбы, – почуял Мир.

– Ну и хорошо, что была… Счастливая…

– Меня там папины друзья устроили в подростковый лагерь. Не в международный, не для олигарховых деток, а в маленький. Там были одни местные ребята… Мир, такие ребята!.. Я, после того как уехала, три дня ревела от тоски… Мир, ты не смейся.

Он тихо сказал:

– Зоя, разве похоже, что я смеюсь?..

– Не похоже. Я как раз поэтому к тебе. Ты ведь тоже собираешься пойти под парусами… А мы там ходили на шлюпках, был даже поход до Евпатории… Там такие инструкторы замечательные, из яхтсменов. А был еще старый руководитель, пенсионер. Он даже не официальный вожатый, а как бы шеф от флота. Капитан-наставник. Бывший штурман с трехмачтовой баркентины… На него как глянешь – сразу видно, что моряк с солью в каждой жилке. Но не суровый, на нем младшие пацанята буквально висли, как макаки на старом дубе…

– А как звали?..

– Тимофей Данилыч Яшин. Но чаще просто Данилыч… Мир, когда я уезжала и первый раз разревелась, он сказал: «Ты не стесняйся, в твоих слезах – облегчение. Чтобы меньше скучать, сочини про нас песню, ты ведь можешь… Про севастопольских ребят и про наш город…» Я размазывала слезы и кивала. И казалось, что в самом деле смогу… Город мы с ребятами исходили вдоль и поперек – и улицы, и причалы, и батареи… И всех мальчишек и девчонок я помню до сих пор…

Мир вспомнил, как они с Маком путешествовали по компьютерному Севастополю. Иногда чудилось, что по настоящему…

– Зой, а почему ты никому не рассказывала?

Она пожала плечами. Мир понял: стеснялась. Здесь ее привыкли видеть не такой. И догадался:

– Теперь написала песню, да?

Она покивала и, казалось, даже всхлипнула.

– Я несколько раз пыталась, но все было не то… Не посылать же им всякую попсу… А недавно оттуда позвонили ребята, сказали, что Данилыч умер. От инфаркта…

– Господи… – вырвалось у Мира.

И он подумал, что Зою теперь всегда будет грызть совесть: не успела. А еще подумал про Чука, про Константина Петровича и даже про Лухманова…

– Мирка, я все-таки написала песню. Хоть поздно, но все равно…

Он мельком отметил, что Зоя сказала «Мирка». Так его называли немногие: Мак, мама да иногда (нечасто) Маша Чешуйкина. Но сказал о другом:

– Зой, покажешь?

– Я об этом и прошу… чтобы ты послушал. И помог там поправить что надо… Я боюсь, но все равно хочу…

Мир нашел подходящие слова:

– Не бойся. Ты пой, будто перед теми ребятами. И перед Данилычем.

«И этим загладишь вину», – подумал он.

– Перед ними я тоже боялась бы, – прошептала она.

– Нет. Это лишь первые секунды. А потом – все нормально… Пойдем в каптерку…

Каптеркой называлась небольшая комната, где хранились казенные инструменты, запасные стулья и всякий реквизит для концертов. Мир выволок из угла некрашеный табурет, поставил перед Зоей, а сам спиной вперед прыгнул на подоконник. Прислонился к решетке.

– Зой, давай…

Она села и кивнула:

– Да, сейчас… Если это плохо, ты скажи честно…

– Скажу честно… Только я не думаю, что это плохо. Ты не бойся.

Она кивнула опять.

– Это как бы песня от имени старого человека, который смотрит на нынешних ребят и вспоминает свое детство.

Ясно, что она думала о Данилыче.

– Давай, – велел Мир.

Зоя кашлянула, словно сглатывая слезинку, и запела.

Голос был будто не ее, не Зойкин, а словно у Матвейки, когда они вдвоем с Миром пели об островах и ветре, только яснее и крепче.

 
Кажется, я сделался моложе
И спешу на берег вместе с вами,
Мальчики с коричневою кожей,
С белыми от солнца головами.
 
 
Будто бы я с вами одинаков,
В тонком теле нет ни грамма веса.
Мчимся мы среди пунцовых маков
По камням и солнцу Херсонеса…
 

Она замолчала, нерешительно, как-то просяще глянула на Мира. Он молча показал ей большой палец. Она сказала:

– Теперь припев. Он какой-то скомканный получился. Ну вот.

 
А у скал на каменные груды
Море плещет синеву и ласку.
Мальчики, храните это чудо –
Вам судьбой подаренную сказку.
 

– Дальше! – сурово потребовал Мир, потому что вдруг царапнуло в горле.

– Вот…

 
Встрепанный котенок ловит храбро
Клочья разлетающейся пены.
Мальчики охотятся на крабов,
Забегая в воду по колено.
 
 
А вдали белеют равелины –
Крепости, горячие от зноя.
Будет день безоблачный и длинный
С ясной беззаботной тишиною.
 
 
Только камни в тишину не верят:
Прячется в них сжатая тревога.
Мальчики, храните этот берег:
За него заплачено так много.
 

Она опять глянула вопросительно, и Мир снова сказал:

– Дальше, Зоя…

Она кивнула.

 
Здесь в легендах краткость телеграфа,
Потому что лишних слов не надо.
Рыжие осколки древних амфор
Смешаны с осколками снарядов.
 
 
Солнца луч на херсонесском храме,
На ресницах – радуги от влаги.
Ветер над стальными крейсерами
Вытянул Андреевские флаги.
 
 
В погребах спрессован старый порох,
Пусть он никогда не пригодится.
Мальчики, храните белый город,
Помните, что вы его частица.
 

Она прижала струны, кашлянула опять, помолчала, тихонько спросила:

– Ну что?

– Подожди… дай прийти в себя… Зойка, тебя должны наградить медалью «За оборону Севастополя». Потому что эта песня тоже его оборона. Как в давние времена…

– Мир, ты это по правде?

Он спрыгнул с подоконника, встал почти что навытяжку.

– Клянусь!.. Зой, ты поскорее пошли эту песню туда, тем ребятам…

– Да… – прошептала она. – Только жаль, что Данилыч не услышит.

– Как знать, – серьезно сказал Мир, обращая эту серьезность Зое и себе. – Может, люди, которые уходят от нас, все слышат… в дальних пространствах…

– Мирка, ты в это веришь?

– Да… И вот еще что. Ты должна спеть эту песню во дворце. Я там буду рассказывать про капитана Лухманова, про его кораблик и про Севастополь тоже. А ты…

– Ты с ума сошел, да?

– Никто никуда не сошел! Ты просто обязана!

– Я же никогда не пела на сцене! У меня голоса никакого!

– Ох уж «никакого»! Не упирайся! Ты просто не имеешь права отказываться!

– Мир, знаешь что? Спой лучше ты! Я дам флешку, ты выучишь в два счета. И музыку приведешь в порядок… А я… нет, я правда помру…

Кажется, она и в самом деле боялась сверх меры. А песня… ну не должна же она пропадать!

– Ладно, давай флешку… – И помотал головой.

Мелодия песни была совсем простая, но не похожая ни на какие другие. И засела в голове накрепко.

…Встреча юных любителей истории прошла, как говорится, на должном уровне. В малом зале дворца – с круглым столом и рядами мягких стульев у стен – собрались человек семьдесят. Те, кто знал Мирослава Рощина и любил его слушать. Ребята пришли разные – от второклассников до рослых парней и девиц. Мак привел с десяток «торпедоносцев». Появились и завсегдатаи клуба: те свое не упустят, если ожидается что-то интересное про город. И даже возникли несколько учителей – знакомых и незнакомых. Был и Брагич с неизменным Эльфом.

Разговор начал руководитель клуба «Резонансы» Евгений Иваныч Долгий, по прозвищу Длинный Джон (или Лонг Джон). Он был не только шеф гитаристов, но и участник множества дел в разных школьных клубах: конферансье в концертах, ведущий всяких конкурсов и турниров, сценарист утренников и вечеров. Он был славный парень, хотя с виду нескладный – высокий и тощий, с блестящими залысинами и в большущих очках-иллюминаторах. Он всегда кипел энергией и не боялся начальства. С Мирославом его связывало давнее знакомство: Лонг Джон не раз устраивал Миру выступления – и «гитарные», и «корабельные». Впрочем, на этот раз у него не было особых хлопот. Он только сказал:

– Привет, почтеннейшая публика! И отдельный привет педагогической общественности! Я с разбега передаю слово Мирославу Рощину, с которым если не все из вас, то многие хорошо знакомы. Сегодня он выступит с лекцией «Паруса капитана Лухманова». Не пугайтесь термина «лекция»: скучно не будет. На вас повеют океанские пассаты… Мир, давай…

С шорохом приспустились шторы. Мир включил проектор. Возник на экране портрет хмурого человека в морской фуражке – тот же, что в комнате Дядюшки Лира, только громадный.

– Это морской капитан Лухманов… Он никогда не был в нашем городе, но всякими линиями жизни и загадками с нашим городом связан. Здесь почти полтора века назад жила его мама, Надежда Александровна Лухманова, она была писательница, известная в те времена. Здесь жили родственники капитана из семьи купцов Холмогоровых. Их большущий красный дом до сих пор украшает Заречный район, хотя и обветшал. А еще в наш город какими-то путями попала модель кораблика, знаменитого «дедушки русского флота», ботика Петра Первого… Смотрите…