Текст книги "Святые старцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svyatye-starcy-243973.jpg)
Автор книги: Вячеслав Бондаренко
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
…Между тем невзгоды в жизни старца не прекращались. В конце 1840 года он был переведен из деревянного корпуса, выстроенного Желябужским, в другое здание, где жил на покое архимандрит Мелхиседек (Короткий, 1762–1841). Причина была все та же – непрекращающееся паломничество в Оптину людей, жаждущих видеть старца. Так как отец Мелхиседек был человеком необщительным и угрюмым, недоброжелатели, видимо, надеялись, что многолюдства по соседству с собой он не потерпит и будет жаловаться на отца Льва. Но получилось наоборот – архимандрит лишь иногда давал волю старческому ворчанию, да и то не на соседа, а на постоянно осаждавших его посетителей: мол, беспокоят старца Льва!.. А самому старцу говорил:
– Я удивляюсь вашей жизни и беспредельному вашему труду, да еще в вашей старости. Я соглашусь лучше землю копать, нежели толковать с ними, да еще так любезно, что все довольны остаются. О, да поможет вам Бог!
Ученики и последователи старца (главным среди них был Макарий (Иванов), один из героев этой книги; с 1834 года они с отцом Львом составляли своеобразный «тандем» Оптиной) шепотом передавали друг другу еще более грозные слухи – якобы старца переведут в Соловецкий монастырь или вовсе оставят под надзором в больнице Боровского монастыря. Некоторые приступали к нему с вопросом – что же будет с нами, если вас переведут? На это отец Лев отвечал молчанием. Только отцу Макарию он как-то ответил:
– Не переведут – я здесь умру.
На это отец Макарий предложил написать письмо архимандриту Сергиевой пустыни Игнатию (Брянчанинову), хорошо знакомому отцу Льву, – попросить заступничества в Святейшем Синоде. Некоторое время отец Лев отказывался от предложения, но потом сказал:
– Пиши что хочешь – я подпишу не читая.
Отец Макарий, не мешкая, составил письмо от имени старца. Оно попало к митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову), который отреагировал быстро и решительно – написал в Калугу епископу Николаю о том, что «ересь предполагать в отце Леониде нет причины». И тем не менее владыка Николай так и не пересмотрел своих взглядов. На последней встрече со старцем он упрекнул его:
– Ну что, старик, тебе все неймется? Сколько тебе ни запрещай, ты все возишься с этой бестолковой толпой. Пора бы тебе это оставить. Ведь умирать пора.
– Владыко святый, уже ни к чему мне оставлять то, к чему я призван, – ответил отец Лев. – Пою Богу моему, дондеже есмь… Я и гоню их от себя палкой, как вы мне говорили, да вот не слушают! А не угодно ли вам спросить у них, зачем они ко мне обращаются? Я ведь их к себе не зову.
– Вот еще какую штуку выдумал! – рассмеялся епископ. Но, видимо, он все же почувствовал в его словах правоту, так как, выйдя от старца, разрешил ему принимать людей…
Между тем здоровье отца Льва постепенно ухудшалось. Он неопустительно участвовал в церковных службах, но каждый поход в храм превращался для него в испытание. У дверей келии его ждала толпа народа; при появлении опиравшегося на палку старца люди падали на колени, стремились поцеловать край его одеяния, взять благословение… Так недлинный путь от келии до храма занимал около получаса.
Время кончины старцу было открыто заранее. Одному офицеру, который носил вериги и приехал в Оптину просить благословения поносить их еще год, отец Лев сказал: «Через годок я буду вот где», – и показал место, где он будет похоронен (так и случилось). Иеромонаху Анатолию, приступавшему к старцу с просьбой благословить его на переезд на Афон, отец Лев ласково ответил: «Что же ты делаешь? Вот ты уйдешь на чужую сторону, а отец твой тут умрет без тебя». А одному дворянину, посетившему пустынь в 1841 году, предложил: «Поживи, если хочешь, до ноября – схоронишь меня».
За месяц до кончины отца Льва, в сентябре 1841 года, его посетил монах Парфений (Агеев, 1807–1878), афонский постриженник, в будущем основатель Спасо-Преображенского Гуслицкого монастыря. Он давно мечтал увидеть старца и немедленно направился к нему в келию, а затем по свежей памяти записал произошедшее.
«И пришедши в его сени, убоялся, ово от радости ово от радости, яко сподобляюся видеть такого великого Отца, ово от мысли, что, как я недостойный явлюсь пред такого великого Старца; и долго стоя в сенях, опасался отворить дверь. Потом вышел его ученик. Аз же спросих: “можно войти к Старцу?” Он ответил: “можно”. Потом аз внидох к нему в келлию; но тамо еще более убоялся и вострепетал. Ибо почти полная келлия была людей разного звания: господ, купцов и простых; и все стоят на коленях со страхом и трепетом, как пред грозным судиею, и каждый ожидает себе ответа и наставления; и аз, такожде, позади всех, пал на колена. Старец же сидит на кроватке и плетет пояс: это было его рукоделие – плести пояски и давать посетителям за благословение. Потом Старец возгласил: “а ты, Афонский отец, почто пал на колени? Или ты хочешь, чтобы аз стал на колени?” Аз же устрашихся, что никогда мене не видал, и не знал, а в одежде аз бых простой, а назвал мене отцем Афонским. Аз же отвещах: “прости мя, отче св., Господа ради; аз повинуюсь обычаю; вижду, что все люди стоят на коленах, и аз падох на колени”. Он же паки сказал: “те люди – мирские, да еще и виновные; пусть они постоят; а ты – монах, да еще и Афонский; востани, и подойди ко мне”. Аз же, восставши, подошел к нему. Он же, благословивши мене, приказал сесть с ним на кровати, и много мене расспрашивал о св. Горе Афонской, и о иноческой уединенной жизни, и о монастырской общежительной, и о прочих Афонских уставах и обычаях; а сам руками беспрестанно плетет пояс. Аз же все подробно рассказал; он же от радости плакал и прославлял Господа Бога, что еще много у Него есть верных рабов, оставивших мир и всякое житейское попечение, и Ему, Господу своему, верою и любовию служащих и работающих. Потом начал отпускать людей, и каждому врачевал душевные и телесные болезни, телесные – молитвою, а душевные – отеческою любовию и кроткими словесами, и душеполезным наставлением, овых – строгим выговором, и даже изгнанием из келлии.
Между этими людьми стоял пред ним на коленах один господин, приехавший на поклонение в обитель и для посещения великого Старца. Старец спросил его: “а ты что хочешь от меня получить?” Тот со слезами ответил: “Желаю, Отче святый, получить от вас душеполезное наставление”. Старец же паки вопросил: “а исполнил ли ты, что я тебе прежде приказал?” Тот ответил: “нет, Отче святый, не могу того исполнить”. Старец же сказал: “зачем же ты, не исполнивши первого, пришел еще и другого просить?” Потом грозно сказал ученикам своим: “вытолкайте его вон из келлии”. И они выгнали его вон. Аз же и все тамо бывшие испугались такового строгого поступка и наказания. Но старец сам не смутился, и паки начал с кротостию беседовать с прочими, и отпускать людей. Потом един из учеников сказал: “Отче святый, на полу лежит златница”. Он же сказал: “Это господин нарочно выпустил из рук, и добре сотворил: ибо пригодится Афонскому отцу на дорогу”. И отдал мне. Это был полуимпериал.
Потом аз вопросил Старца: “Отче святый, за что вы так весьма строго поступили с господином?” Он же ответил мне: “Отец Афонский! аз знаю – с кем, как поступать: он раб Божий, и хощет спастися; но попал в одну страсть, и привык к табаку; аз же приказал ему отстать от табаку, и дал ему заповедь более никогда не употреблять его; и покуда не отстанет, не велел ему и являться ко мне. Он же, не исполнивши первой заповеди, еще и за другою пришел. Вот, любезный отец Афонский, сколько трудно из человека исторгать страсти!”
Беседующим нам привели к нему три женщины: одну больную, ума и рассудка лишившуюся, и все три плакали и просили Старца о больной помолиться. Он же надел на себя епитрахиль, и положил конец епитрахили на главу болящей и свои руки; и, прочитавши молитву, трижды главу больной перекрестил, и приказал отвести на гостиницу. Сие делал он сидя; а потому он сидел, что уже не мог встать, был болен и доживал последние свои дни. Потом приходили к нему ученики, монастырская братия, и открывали ему свою совесть и свои душевные язвы. Он же всех врачевал, и давал им наставление. Потом говорил им о своей смерти, что приближается кь нему кончина, и говорил им следующее: “Доколе вы, чада моя, не будете мудры, яко змия, и цели, яко голубие? И доколе вы будете изнемогать? И доколе вы будете учиться? Уже пора вам и самим быть мудрым и учителям, а вы сами ежедневно еще изнемогаете и падаете. Как же вы будете жить без мене? Ибо приходят ко мне последние дни, и должен я оставить вас, и отдать долг естеству своему, и отойти ко Господу моему”. Ученики же, слышавши сие, горько плакали. Потом всех отпустил, и мене такожде.
На другой день аз паки приидох к нему. Он же паки принял меня с любовию, и много со мной беседовал; потом пришли вчерашние женщины, и больная с ними, но уже не больная, а совершенно здрава; и пришли благодарить Старца. Аз же, видевши сие, удивлялся, и сказал Старцу: “Отче святый, како вы тако дерзаете творить такия дела? Вы этой славой человеческой можете погубить все свои труды и подвиги?” Он же в ответ сказал мне: “Отец Афонский! аз сие сотворил не своею властию, но это сделалось по вере приходящих, а действовала благодать Святаго Духа, данная мне при рукоположении; аз же человек грешный есмь”. Аз, слышавши сие, весьма воспользовался его благим разсуждением, верою и смирением. Потом, паки приходил вчерашний господин, и просил у Старца прощения со слезами. Он же простил, и приказал исполнять то, что приказано было прежде. Потом отпустил нас всех».
…С начала сентября 1841-го отец Лев начал сильно страдать водянкой. Его мучили сильные боли в животе и правом боку. До 15 сентября он еще ходил по келии, хотя и с трудом, а затем начал готовиться к кончине. 28 сентября старец попросил пропеть канон на исход души, что и было исполнено братией. Когда же монахи с плачем начали просить не оставлять их, отец Лев произнес:
– Дети! Если у Господа стяжу дерзновение, всех вас к себе приму. Я вас вручаю Господу. Он вам поможет течение сие скончати, только вы к Нему прибегайте. Он сохранит вас от всех искушений. А о сем не смущайтесь, что канон пропели. Может быть, еще раз шесть или семь пропоете.
Шли дни. Старец ничего не ел, только пил воду и причащался. С 6 октября он уже не мог вставать. Болезнь причиняла ему тяжкие страдания, и было слышно, как он молится:
– О Вседержителю, о Искупителю, о премилосердный Господи! Ты видишь мою болезнь. Уже не могу более терпеть – приими дух мой в мире!
За три дня до смерти келейник отца Льва, послушник Иаков, попросил у него сказать «что-либо на пользу». Старец, перекрестившись на икону, произнес:
– Благодарю Тебя, милостивый Создателю мой Господи, что я избежал тех бед и скорбей, которых ожидает грядущее время, но не знаю, избежите ли их вы.
«Я, как был в то время млад и неопытен, не спросил батюшку, какие это беды и скорби, – вспоминал Иаков. – А после его кончины и желал бы знать, до уже было поздно».
Наступила суббота 11 октября 1841 года. В восьмом часу утра отец Лев приобщился Святых Таин. Вскоре в его келию вошел юродивый Василий Петрович Брагузин, который жил в 180 верстах от Оптиной и находился в духовном общении со старцем. Отец Лев попросил его молиться, чтобы Господь избавил его от вечной смерти. «Авось избавит!» – отвечал юродивый.
Около 11 часов утра присутствующие заметили, что, хотя страдания умирающего не прекратились, его лицо разгладилось и просветлело. «Ныне со мною будет милость Божия», – произнес отец Лев. Простившись с братией, он оставил подле себя одного келейника, который вскоре увидел, что старец смотрит на икону Богородицы. Иаков поспешно позвал монахов, но говорить отец Лев уже не мог. Он перекрестил учеников, осенил крестным знамением себя, еще раз взглянул на икону Божией Матери и закрыл глаза. На часах было 17.30.
Три дня тело почившего иеросхимонаха стояло в соборном храме, не источая запаха тления. Руки его были белые и теплые. Все вспомнили, что незадолго до смерти старец сказал: «Если получу милость Божию, тело мое согреется и будет теплое». С утра до ночи церковь была полна окрестным народом, который шел проститься с любимым отцом и духовным наставником.
Похоронили отца Льва рядом с соборным Введенским храмом, за южным приделом святителя Николая Чудотворца. Там же был похоронен его друг, ученик и благотворитель Алексей Иванович Желябужский, умерший совсем недавно, 11 июня. При жизни отец Лев не раз говорил ему: «Мы с тобой рядышком ляжем, бок с боком». Даже надгробные памятники им поставили одинаковые – чугунные, украшенные позолотой и обнесенные решеткой. На надгробии отца Льва была сделана надпись: «Кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти; но блажени умирающие о Господе; ей, почиют от трудов своих. Памятник сей покрывает тело почивающего о Господе с миром иеросхимонаха Леонида (Льва), понесшего благое Христово иго в монашестве 46 лет; родом был из карачевских граждан, по фамилии Наголкин. Уснул сном смерти в надежде воскресения и жизни вечныя. Оставил о себе память в сердцах многих, получивших утешение в скорбях своих. Скончался 11 октября 1841 г.; всего жития его было 72 года. Памятник сей воздвигнули усердие и любовь к нему».
Весть о смерти отца Льва болью отозвалась в сердцах всех знавших и любивших его людей. Любимый ученик и преемник его по старчеству Макарий (Иванов) писал: «Нельзя сомневаться, чтобы он не удостоился получить милость от Господа и верно будет ходатайствовать о нас, грешных, странствующих в юдоли сей плачевной и боримых страстьми душевными и телесными». Настоятель Оптиной, отец Моисей, писал: «Какие я получаю известия из девичьих монастырей! Что там было по получении писем о кончине его! Плач и рыдание и вопль мног. В Севске учредили неусыпаемую Псалтирь до 40 дней и думали, что только некоторые приверженные будут читать, но вместо того все наперерыв бегут почтить память его славословием Божиим и молением о нем, – до двухсот человек произвольно читают. Тверская игумения пишет, что не осушает слез… Из Борисовки пишет М. Т., что всех расположенных к батюшке огорчило до зела известие о кончине его; только что-то всех надежда одушевляет об обретении им вечного блаженства, и сим разгоняется мрак печали».
После смерти отца Льва переменили мнение о нем многие его гонители. Так, схимонах Вассиан, когда-то мечтавший искоренить «лянидовщину», начал называть отца Льва «мудрецом», а епископ Калужский и Боровский Николай в 1843 году сожалел, что не ценил старца при жизни и верил нелепым слухам о нем. «И я человек, и потому мог ошибаться, поверив тому, что некоторые говорили», – признавался епископ.
…Бурный ХХ век стал самым трагическим столетием в долгой истории Введенской Оптиной пустыни. Она пала одной из первых жертв советской власти – была закрыта уже 23 января 1918 года. Вернули Церкви монастырь только во время «перестройки», 17 ноября 1987-го. За минувшие годы его территория изменилась непоправимо – были снесены намоленные храмы; те постройки, что уцелели, неоднократно перестраивались под разные нужды. Исчезло с лица земли и монастырское кладбище, в том числе и надгробие отца Льва (Наголкина)…
Канонизация старца Льва как местночтимого святого произошла 26 июля 1996 года. Два года спустя, 7 июля 1998-го, начались работы по поиску его мощей (одновременно искали и мощи его преемников по старчеству). Однако в предполагаемой могиле старца обнаружились останки И. В. Киреевского. Подлинную могилу обнаружили 9 июля. Мощи переложили в дубовый ковчег и перенесли в заново отстроенный Введенский храм обители. Экспертиза показала, что обретенные мощи принадлежат отцу Льву (Наголкину). Заключение комиссии гласило: «Первый погребенный, по-видимому, отличался при жизни большой физической силой. В пользу испытанных им серьезных физических нагрузок говорят следы гипертрофированного развития костной ткани в местах прикрепления мышц. <…> Результаты обследования останков, погребенных в Оптиной Пустыни, и сопоставления с фотографическими изображениями оптинских старцев свидетельствуют в пользу того, что останки первого погребенного принадлежат старцу Льву».
21 октября 1998 года в Оптину прибыл Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. В день памяти преподобного Амвросия Оптинского, 23 октября, он совершил освящение Введенского храма-усыпальницы и переложил обретенные мощи преподобных в приготовленные гранитные раки. Обитель полнилась многочисленными гостями и паломниками. Так мощи отца Льва (Наголкина) обрели последнее пристанище. А 14 августа 2000 года отец Лев вместе с другими Оптинскими старцами был прославлен в лике преподобных для общецерковного почитания. День его кончины, 24 октября (по новому стилю), отныне считается днем памяти всех Оптинских преподобных…
Зачинатель Оптинского старчества, преподобный Лев Оптинский остался в истории Православия поистине как «смиренный лев». Только ему было свойственно сочетание огромной физической силы и духовной мощи, поистине народной простоты и высокой образованности, благодушествующего смирения и прозорливости. Это был настоящий духовный светоч, ярко осветивший Россию первой половины XIX столетия, – и продолжающий светить нам и сегодня.
Наставления преподобного Льва Оптинского
Осуждение есть, когда ты, видя или зная грехи, или порок брата твоего, говоришь от сердца: «Он, по моему мнению, достоин или муки, или казни, или болезни». Тогда ты становишься якобы судия ближнего, и хощешь воссесть на престол единого Судии – Христа; потому за гордое безумие твое ты и применяешься ко антихристу.
Мне очень не нравится в тебе то, что ты находишь причиною своих скорбей других людей, а не себя. Это сильное ослепление происходит от гордости, и потому ты не находишь утешения и печали твои бывают безотрадные.
Старайся хранить свои чувства, а особливо зрение и продолжай свое безропотно терпение со благодарением при находящих неприятностях. Когда с помощью Божиею будешь стараться благодушно переносить находящее искушение и будешь приписывать все оное своим грехам, а при получении в сердце скорбей «молиться, по заповеди Господней, за творящих вам напасть» (Мф., V, 44), – тогда явственно ощутишь в сердце своем радость и утешение неизреченное, мир помыслов, любовь к Богу и ко всем, не токмо живущим с тобою, но и прочим.
Сила нашего покаяния состоит не в количестве, но качестве и сокрушении сердечном.
Ты описываешь в письме своем свои скорби, – но одна ли ты из смертных только скорби имеешь? Никто их не избежит, но только не в одно время и не равною мерою. А все посылает Бог по мере нашего устроения: гордые больше оные ощущают, а смиренные удобнее переносят, потому что в чувстве сердца считают себя того достойными и никого не обвиняют, а только себя.
Преподобный Макарий Оптинский
(Иванов, 1788–1860):
«Наше дело сеять…»
На карте современной Калуги улица Железняки – не из центральных, но и не самая окраинная. В этом необычном названии запечатлено имя давно исчезнувшей деревни Железники, когда-то примыкавшей к городу. В конце XVIII столетия деревней этой владела дворянская семья Ивановых – коллежский асессор (гражданский чин, равный армейскому майору) Николай Михайлович и его супруга Елизавета Алексеевна, урожденная Емельянова. Они были приписаны к потомственному дворянству Орловской губернии, их родовое поместье там и размещалось, но жила семья в своей калужской деревне. Там, в Железниках, 20 ноября 1788 года родился у них первенец – сын Михаил, получивший имя в честь святого князя Михаила Тверского.
Железники стояли в красивейшем месте. Окруженный садом дом Ивановых – на окраине деревни, тянущейся по правому высокому берегу речки Яченки, притока Оки. Прямо напротив высились выглядывающие из куп зелени белые строения Свято-Лаврентьева монастыря, основанного в XVI веке и известного в русской истории: там был убит Лжедмитрий II. Вероятно, именно настоятель монастыря архимандрит Феофан (Некрасов? – 1817) стал восприемником от купели Миши Иванова. Уже в старости иеросхимонах Макарий вспоминал, как в младенчестве, увидев в алтаре отца Феофана, которого очень любил и почитал, бегом бросился к нему прямо через открытые Царские врата… Рос мальчик тихим, добрым и послушным. «Ему присущи были всегда набожность, благочестие, целомудрие, кротость и нравственная чистота, – вспоминал его двоюродный брат Алексей Передельский. – Он большею частию уклонялся от наших детских игр и забав, а вместо того любил заниматься чтением и рукоделием – разумею детские клеения из картона домиков, вырезывание разных фигур – или что-нибудь выпиливал». А мать, наблюдая за ним, говорила:
– Сердцем моим чую, что из него выйдет что-то необыкновенное.
Кроме Михаила, в семье родилось еще четверо детей – Алексей, Павел, Петр и Варвара. Семейное счастье омрачалось частыми болезнями Елизаветы Алексеевны, и в 1794-м Ивановы были вынуждены перебраться в Москву, поближе к хорошим врачам. Но это не помогло – в январе 1797 года Елизавета Алексеевна скончалась. Николай Михайлович с детьми переехал в родовое орловское имение (дочь Варю, которой было всего несколько месяцев, временно отдали родной тетке), а вскоре – в небольшой город Карачев. Его название уже встречалось на страницах этой книги – именно в Карачеве родились старцы Феодор (Перехватов, в 1756 году) и Лев (Наголкин, в 1768-м). В Карачеве жила родная сестра Николая Михайловича Иванова, Дарья Михайловна, в замужестве Передельская. Там Михаил окончил городское приходское училище, а в 1802 году поступил на службу бухгалтером в Льговское уездное казначейство; одновременно там служили его родной брат Алексей и двоюродный Алексей Передельский. Несмотря на то, что место было ответственным, а служба – непростой, четырнадцатилетний бухгалтер вполне справлялся с обязанностями, в 1805-м был переведен в Курск и получил первый классный чин – коллежского регистратора (равен армейскому прапорщику)… Казалось бы, ничем внешне не примечательная биография юного провинциального чиновника. Но уже тогда знавшие Михаила Иванова примечали в нем черты, отличавшие его от других людей. Его двоюродный брат так вспоминал о нем: «Он не чуждался светских пристойных удовольствий, но и не оказывал к ним особой склонности. Любил музыку и довольно хорошо играл на скрипке. Любил также пение. Голос у него был хотя слабый, но этот недостаток восполняло его знание и понятие о музыке».
Можно предположить, что уже тогда, в юности, в характере Михаила Иванова ярко проявилась и такая черта, как любовь ко всему родному, русскому. Учитывая, что в начале XIX столетия для потомственного дворянина нормой считалось именно образование с европейским уклоном, это могло показаться странным. С годами взгляды не переменились. «Распространение французского языка много повредило нашему отечеству; юноши и девицы, мущины и дамы все с жадностью читают то, что не пользует, а вредит их, “чешеми слухом” по слову Апостола (2 Тим. 4, 3). <…> Дух наших мнимо-образованных соотечественников согласен с европейскими мнениями и нравами: то будет ли им любима наша матушка святая Русь? Дай Бог, чтобы восторжествовало Православие! Вкоренившаяся до безумия безмерная роскошь и утонченность во всем, которые нахлынули к нам вместе с учителями западными: модами, поварами, гастрономами, кондитерами и магазинами их; всякий старается подражать в этом богатому, а чтобы успевать в этом, надобно изобретать средства недозволенные <…> Мы не сильны сами собою исцелить сии язвы, но надобно просить у Господа помощи». Так писал уже маститый, известный всей России старец – Макарий (Иванов)…
17 марта 1806 года ушел из жизни отец семейства Ивановых, Николай Михайлович. В наследство сыновьям перешло фамильное имение Щепятино (ныне деревня Брасовского района Брянской области; с 2008 года жителей там нет). На семейном совете наследники решили не продавать Щепятино по частям, а поручить заниматься им старшему, Михаилу. И хотя тот не чувствовал в себе никакой «хозяйственной» жилки, решение было воспринято им как послушание – в 1808-м он вышел в отставку чином губернского секретаря (аналог армейского подпоручика) и начал жизнь помещика. Правда, получалось это у него плохо – надзора за крестьянами не было, наказывать виновных за проступки молодой барин не собирался… Когда крестьяне украли с помещичьего поля гречиху, «Михаил Николаевич призвал их к себе и долго уговаривал и вразумлял словами Божественного Писания, а мы, домашние, втихомолку смеялись над ним. Но, к удивлению и стыду нашему, увещание кончилось тем, что виновные упали пред Михаилом Николаевичем на колени, сознались чистосердечно в своем проступке, просили прощения и, конечно, были прощены». Если же крестьяне приходили к барину просить семян, то никогда не встречали отказа. На упреки домашних Михаил отвечал:
– Как же я скажу, что нет, когда я имею? Воля ваша, а я этого не могу сделать. Я вам говорю, что, испытавши себя, вижу, что не могу быть хозяином.
Неудачей окончилась и попытка братьев женить Михаила на какой-нибудь достойной девице. Не предупредив его, они поехали свататься к родителям одной милой и скромной девушки, но получили уклончивый ответ ее родителей: «Так скоро нельзя, надобно подумать, ближе ознакомиться». Узнав об этом, Михаил радостно воскликнул:
– Слава Богу! Сказали: надо подумать. Пусть думают. Я не мог отговориться, сделал послушание братьям, но теперь никто меня не уговорит.
Вскоре после этого молодой помещик отправился на Коренную ярмарку, где накупил себе книг духовного содержания. За их чтением он засиживался до глубокой ночи, тем более что с юности страдал бессонницей. В перерывах уходил в столярную мастерскую и долгие часы проводил за верстаком. А 6 октября 1810 года отправился в паломничество в ближайший к Щепятину (всего сорок верст) монастырь – Площанскую пустынь, откуда… уже не вернулся.
Было ли решение остаться в монастыре спонтанным? Вряд ли. Монастырская обстановка была знакома и близка Михаилу с детства – ведь его родной дом стоял напротив монастыря. Неудачные попытки встроиться в мир (быт помещика, женитьба) показали, что его путь – иной (ведь и само слово «инок», синоним слова «монах», родственно слову «иной»). Чтение духовных книг, физический труд были явными приготовлениями к важному шагу… И неудивительно, что с первых же дней пребывания в пустыни Михаил не различал, где он, «на земле или на небе; и все монашествующие казались мне яко Ангелы Божии». 16 ноября 1810 года он был определен в число послушников, а 24 декабря настоятель отец Иоанникий постриг его в рясофор с именем Мелхиседек, после чего новопоставленный монах приступил к исполнению послушания письмоводителя.
В то время насельниками Площанской пустыни были пятьдесят человек. Монастырь не мог похвалиться богатством: рясы в заплатах, лапти вместо сапог («впрочем, мне, как дворянчику, давали не грубые лапти, а род башмаков из лык же, но аккуратной работы, называемых бахирями», – вспоминал отец Макарий впоследствии). Порядки в обители царили строгие – неопустительное посещение служб, посты, строгое исполнение послушаний. Но одновременно не практиковалось откровение помыслов духовнику, не уделялось внимания борьбе со страстями – гневом, гордостью, тщеславием, лицемерием, ложью… Такая картина была характерна для многих монастырей конца XVIII – начала XIX столетия. Духовный наставник молодого монаха, отец Иона, тоже делал упор на внешнее – обучение монастырскому уставу, пению по нотам и т. п. Но отец Мелхиседек понимал, что ему этого мало, и усердно молился о том, чтобы Господь послал ему умудренного опытом наставника. Вскоре эти молитвы были услышаны…
7 марта 1815 года отец Мелхиседек был пострижен в мантию с наречением нового имени – Макарий, в честь преподобного Макария Великого. Через пять дней состоялась иеродиаконская хиротония, которую провел епископ Орловский и Севский Досифей (пятнадцатью годами раньше он рукополагал в иеромонахи отца Василия (Кишкина)), с июня отец Макарий стал ризничим обители. А в декабре того же года в Площанской пустыни появился настоящий старец – схимонах Афанасий (Захаров), бывший ротмистр гусарского полка, ученик Паисия (Величковского). Приехал ненадолго, но в апреле 1817-го вернулся – уже навсегда. Это и был тот самый Учитель, появления которого жаждала душа иеродиакона Макария.
Образец кротости, милости и смирения, отец Афанасий стал тем очагом, у которого согревалась вся Площанская братия. Опираясь на палку (хромал из-за сломанной ноги), он никогда не садился во время служб, чтеца слушал внимательно и задумчиво и часто восклицал при этом: «О слово, исполненное великой пользы! Надобно бы его записать», – как будто слышал чтение впервые. Советы монахам давал со слезами, да так, что плакать о своем недостоинстве начинали и слушавшие. Но самое главное – в его келии хранился бесценный рукописный архив: копии всех трудов Паисия (Величковского), лично выправленные Паисием переводы писаний преподобного Макария Великого, святых Иоанна Лествичника, Варсонофия, Фалассия, Симеона Нового Богослова, переведенные им самим огласительные слова Феодора Студита, Григория Паламы и др. Нечего и говорить о том, каким внимательным читателем всех этих трудов был отец Макарий…
27 мая 1817 года владыка Досифей рукоположил 26-летнего отца Макария во иеромонаха. В следующем году настоятелем Площанской пустыни был назначен ученик старца Василия (Кишкина) – иеромонах Серафим (Веденисов), при котором число братии достигло ста человек. В 1826-м он скончался, но иеромонах Маркеллин (Патрикеев) стал его достойным преемником. А в 1827-м в пустыни поселился и сам старец Василий. Учитывая, что в октябре 1828-го в обитель на полгода прибыл также старец Лев (Наголкин), в Площанской собрался в это время настоящий «цветник» русского старчества. Великие старцы старших поколений быстро оценили духовные дарования молодого иеромонаха Макария. Он стал духовником отца Василия, но особенно близкие отношения у него возникли с отцом Львом, который заменил иеромонаху наставника – скончавшегося в октябре 1825-го Афанасия (Захарова), и стал его духовным отцом.
Во время пребывания в пустыни отец Макарий несколько раз выбирался в паломнические странствия. Дважды, в 1814 и 1819 годах, посещал Киев, причем ходил туда пешком, в убогой одежде, с посохом странника. На обратном пути навещал Глинскую пустынь, где общался с ее строителем игуменом Филаретом (Данилевским). В 1824-м, во время поездки в Ростов на поклонение мощам святителя Димитрия Ростовского, он впервые посетил Оптину пустынь, с которой затем будет связана вся его жизнь. Но до этого было еще далеко. Нагрузка в Площанской пустыни прибавлялась – с 10 июня 1826-го отец Макарий был благочинным, с января 1827-го – духовником Севского Троицкого монастыря, летом 1831-го стал членом комитета по постройке в Севске училищного корпуса, а осенью того же года сопровождал епископа Орловского и Севского Никодима (Быстрицкого, 1786–1839) в Петербург в качестве эконома и казначея. Кстати, этот выбор косвенно подтверждает достоинства отца Макария, так как владыка Никодим был известен своей строгостью, чтобы не сказать придирчивостью, и привечал только очень способных людей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?