Читать книгу "Клондайк. Шанс из тысячи"

Ощущения были странными. Казалось бы, что вот только вчера был самый разгар осени, а сегодня уже чуть ли не зима стоит на пороге и заявляет о своих правах.

Часы показывали девять тридцать, но еще стояли сумерки. Я сбегал к ручью, чтобы наскоро умыться ледяной водой, и взбодрился окончательно.

Нодья у шалаша продолжала тлеть, и свежий костер не составило никакого труда быстро разжечь вновь. Пока моя кастрюлька из бересты окончательно не развалилась, я вскипятил воды и заправил ее собранными еще вчера про запас полезными растениями. Чай готов. Флягу тоже снова заполнил.

Берестяная посуда прогорела, когда я опять поставил ее кипятиться. Ладно, для одной порции напитка на скособоченном дне осталось, и то хорошо.

Остатки жареной рыбы проглотил в холодном виде, запивая ее горячим отваром. Неприкосновенный запас в виде энергетических батончиков и сублимированного мяса так и оставался неприкосновенным. Он пригодится мне в дороге, ведь я собираюсь тронуться в путь прямо сейчас. Не знаю точно, сколько мне идти до ближайшего жилья или дороги, поэтому пища с собой должна быть обязательно. Не хочу терять время и останавливаться, чтобы искать, чем подкрепиться.

Что с погодой? Почему так резко холодно стало? Ведь только сентябрь начался! Я же хочу сюда вернуться со снаряжением как можно скорее, чтобы добыть побольше золота, мне просто необходима хорошая погода. Надеюсь, что это лишь случайные разовые заморозки, а потом начнется бабье лето, как это обычно и бывает осенью в Ленинградской области.

Я в очередной раз запустил руку за пазуху и выудил из глубокого внутреннего кармана носовой платок. Развернул его и принялся любоваться золотыми самородками. Моя прелесть!

Потешив взор завораживающими своей красотой кусочками желтого металла, я снова завернул их в хлопковую ткань и убрал подальше в карман.

Все ли на месте? Ничего не забыл? Ну, тогда пора идти.

Глава 3.

Скоро вечер, а я так и не вышел к жилью или хотя бы какой-нибудь захудалой дороге. Этого просто не могло быть! Никогда в жизни не страдал топографическим кретинизмом, и вот на тебе. Не могу найти дорогу, хотя и представляю примерно, куда нужно идти, сориентировавшись по солнцу. Такое впечатление, что хожу-брожу вокруг одного и того же места. Бред какой-то…

В итоге, я устал. Каждый мой шаг уже давался с усилием. Ноги вязли в колдобинах, опутанных цепкими корнями, что, подобно спящим змеям, прятались под скользким ковром прошлогоднего листопада, сбросившего к середине дня свои серебряные оковы. Ельники и осинники, словно ревнивые стражники, сплетались ветвями, преграждая путь. Приходилось не идти, а буквально продираться с боем сквозь эту живую изгородь – низко пригибаться под холодными, мокрыми лапами елей, обходить колючие объятия можжевельника, просачиваться через густые кустарники, уворачиваясь от гибких осиновых ветвей, так и норовивших хлестнуть по глазам.

Но я продвигался вперед с медленной, почти маниакальной настойчивостью, уже ощущая себя каким-то незваным гостем в этом царстве переплетенных теней и влажной прохлады. Лесная чаща все не заканчивалась.

Что характерно, ни одного признака человеческого пребывания мне по пути не встречалось. Поначалу я не обратил на это внимания, но потом задумался над странным обстоятельством, и стал высматривать следы специально. Но тщетно. Ни бутылки, ни окурка, ни одной бумажки или фантика не было и в помине. Совсем ничего, как будто нога человека никогда не ступала по этому лесу.

Лишь тишина. Она была настолько густой, что ее, казалось, можно пощупать руками. Только хруст веток под ногами нарушал эти странные ощущения и возвращал в реальность.

День уже начал клониться к вечеру, и длинные тени стволов ложились на землю причудливым рисунком, переплетаясь, как невидимые змеи. Внезапно в чаще мелькнул неестественный, прямой силуэт, темный, чуждый этому царству мхов и спутанных между собой ветвей.

Я раздвинул колючие лапы очередного ельника, преграждавшие мне путь, и замер. Среди буйства осенних красок, словно призрак из иного времени, стояла старая охотничья сторожка. Время и непогода ничего не смогли сделать с ней – крыша ее, крытая поросшим сорняками дерном, казалась крепкой, маленькие окна с открытыми сейчас ставнями и мощные бревна стен хоть и потемнели от дождей и покрылись седым лишайником, но выглядели добротными и не гнилыми.

Подойдя к домику, я постучал в плотно прикрытую дверь и громко спросил:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало. Тогда я решительно толкнул дверь, открывающуюся внутрь. Тихо прошуршали петли, сделанные из кусков толстенной кожи, и передо мной предстало квадратное помещение, едва освещенное через маленькие оконца, при необходимости закрываемые деревянными ставнями. Внутри никого не наблюдалось.

Войдя в дом, я втянул носом воздух и почувствовал густой, насыщенный ароматами старого дерева, сушеных растений и едва уловимой, но стойкой смолистой прохлады, запах. Так пахнет любая охотничья сторожка – знакомый аромат, придающий уверенности, спокойствия и ощущения полной безопасности.

Центром этого убежища, его душой и теплым сердцем был каменный очаг, сложенный из дикого камня. Его массивные стенки хранили память о бесконечных холодных ночах, а камни, покрытые бархатистой сажей, молчаливо свидетельствовали о долгих одиноких раздумьях неизвестного человека, построившего эту сторожку. Сверху на очаг была уложена железная решетка, которую использовали, по всей видимости, в качестве плиты или гриля. И для готовки пищи, и для обогрева жилища такой очаг подойдет. Наверху, под самой крышей, зияло отверстие для выхода дыма. Все устроено просто и эффективно.

Рядом, на грубо сколоченной полке, стояли незамысловатые пожитки: закопченный котелок, жестяная кружка, ложка на длинной ручке и берестяной туесок, наполовину заполненный крупной серой солью.

Стены, сложенные из толстых, почти черных от копоти и времени бревен, казалось, впитали в себя все шепоты и вздохи векового леса, окружавшего убежище. Они были украшены не картинами, а самой жизнью: на торчащем суку висел потертый, но вполне еще крепкий на вид, шерстяной плед, а в углу, прислоненный к стене, стоял старый двуствольный дробовик. Его приклад был отполирован до блеска прикосновениями заскорузлых пальцев.

Напротив печи, под окошком, притулился простой стол из грубо оструганных досок. На нем царил своеобразный рабочий порядок – лежала развернутая топографическая карта, нарисованная явно от руки, с чьими-то пометками. Рядом – старинный перочинный нож с костяной ручкой и самодельная чернильница из стеклянного пузырька с высохшими по ее стенкам чернилами. Из чернильницы торчало длинное гусиное перо. Тут же, на столе, примостились приспособления для изготовления патронов. Ручная закрутка, навойник, калибровочное кольцо, высечка для пыжей, пороховые мерки44
  Перечисляются приспособления для ручного снаряжения патронов.


[Закрыть] выглядели настолько архаичными, что я даже не поверил своим глазам. Неужели кто-то еще пользуется такими? Ладно, изучу подробнее позже.

Я продолжил осмотр лесного жилища.

Широкие нары у стены застилали волчьи шкуры. Имелось даже подобие подушки – одна из шкур была сшита в виде мешка и набита соломой.

Под самым потолком, на прокопченных балках, гирляндами висели пучки сушеного зверобоя и душицы, отдавая в неподвижный воздух тонкое, горьковато-сладкое благоухание. Свет, просачивающийся сквозь маленькие оконца, ложился на пол узкими золотыми лучами, в которых медленно танцевали мириады пылинок, словно живые искорки этого застывшего времени.

Здесь не было ни одной лишней вещи. Каждый предмет, от вязанки дров у печи до заступа с лопатой у двери, был прост, суров и нес на себе печать неспешного, осмысленного труда.

Кто этот неизвестный человек, что построил дом и обустроил здесь такой простой, но в то же время надежный быт? Одинокий охотник, отшельник или… беглый заключенный?

Все вещи и поверхности, что я наблюдал в сторожке, были покрыты тонким слоем пыли. Из этого я сделал вывод, что в домике достаточно давно никто не появлялся. Как минимум, пару недель, я так полагаю. Может быть и дольше.

Пока совсем не стемнело, я решил пройтись вокруг дома. Вдруг найду какие-нибудь следы, которые смогут рассказать мне про владельца побольше информации.

Мои изыскания увенчались успехом. Метрах в двадцати от домика я обнаружил родник с ледяной водой. Из-под земли бил ключ, наполняя ручеек, веселой струйкой пробивавший себе дорогу в лесную чащу. Наверное поэтому место и было выбрано неизвестным человеком для строительства жилища: наличие свежей воды – одно из основных условий для удобного проживания.

За домом обнаружилось большое количество уже наколотых дров, сложенных у стены в поленницу. Кто-то явно постарался заранее, с запасом, чтобы не мерзнуть в сторожке зимой.

Стемнело снова стремительно. Больше не имело никакого смысла ходить вокруг домика, все равно ничего толком не увижу. Поэтому я вернулся в дом и зажег толстую свечу, стоявшую в глиняной плошке, примеченную ранее на столе. Свеча оказалась натуральной, сделанной из настоящего воска, и горела с характерным запахом. Я такую последний раз в церкви видел.

Вообще-то, вся обстановка в сторожке удивляла меня все больше и больше. Такую концентрацию старинных на вид предметов можно встретить, наверное, только в каком-нибудь краеведческом музее. На экспозиции дореволюционного деревенского быта, например.

Мое внимание снова привлекла карта, разостланная на столе. Я поставил свечу рядом и принялся разглядывать изображенный на ней план местности. Да, действительно, карта нарисована чернилами от руки. И бумага какая-то странная, типа тонкого пергамента, что ли… Желтоватого оттенка, кажется на ощупь грубой, но прочной. А что это за надписи? Почему на английском языке? И дополнительные пометки какие-то встречаются, тоже английскими буквами или крестиками.

Чем больше я рассматривал карту, тем сильнее удивлялся. Все названия населенных пунктов, рек, озер, ручьев и остальных топографических объектов выведены старательной рукой английскими буквами. Это более, чем странно. Да и сами названия вызывали неподдельное удивление – города и поселения Дайи, Доусон-Сити, Серкл-Сити, Скагуэй, Уайтхорс, Форт-Релайанс, реки Юкон, Клондайк, Бонанза-Крик, Стюарт, Фортимайл, залив Линн-Канал, озера Клуэйн, Лаберж, Беннет, Линдерман, перевалы Уайт и Чилкут…

Все наименования мне знакомы, хотя я ни разу не бывал в тех местах лично. Очень хорошо они мне знакомы, ведь в детстве я с огромным удовольствием читал книги Джека Лондона о захватывающих приключениях на Клондайке и Юконе во времена Золотой лихорадки. Все увиденные на карте наименования как раз в этих книгах мне и встречались. Да и сама карта изображала именно тот регион, о котором когда-то писал Лондон. По географии у меня пятерка была, карты мира, в целом, и разных регионов, в частности, я помню прекрасно. Может, и не смогу в точности воспроизвести их самолично на бумаге, но примерные очертания врезались в память навсегда. На рукописной карте красовалась именно Аляска и Юкон, в этом я уверен на тысячу процентов.

Только что такая карта делает в заброшенной охотничьей сторожке в Ленинградской области? Что за фанат «Смока и Малыша55
  Смок и Малыш – персонажи рассказов Джека Лондона.


[Закрыть]» тут жил? К чему это все? Пионерские игры, реконструкторы или… что? Ничего не понимаю…

Если честно, то мне стало немного страшновато, и возникли сразу несколько вопросов, начавших мучать мое сознание.

Во-первых, я не могу найти дорогу, чтобы выбраться из леса. Это очень странно. По моим расчетам, я уже давно должен был это сделать. Но нет. Я, похоже, заблудился. Бред, конечно, однако, факт.

Во-вторых, меня сильно напрягает дробовик, что я здесь нашел (надо, кстати, посмотреть его повнимательней) и принадлежности для сборки патронов (а сами патроны или порох тут имеются?). Просто так у нас в стране оружием разбрасываться не принято. Незаконно это, попросту говоря.

И в-третьих, что это за карта странная с американскими обозначениями конкретного региона, и кто вообще хозяин этого загадочного места?

Немного подумав, я решил, что для начала следует тщательно обыскать жилище. Может быть найду те следы или признаки, что ответят на мои вопросы. Но делать это нужно в перчатках. Вдруг во всем этом кроется какое-то преступление? Не хватало еще мне так вляпаться. Особенно, когда мой карман оттягивают восемьсот грамм чистейшего золота. Тут никто и разбираться не будет. Если хозяин сторожки пропал или, не дай Бог, убит, на меня его гибель и повесят. Мотив на лицо – куча золотых самородков. Поэтому – обыск только в перчатках. И так уже, наверняка, пальчиков своих везде понаставил. Потом протереть бы не забыть все, за что успел схватиться…

У меня всегда с собой есть перчатки. Добротные, кожаные, вощеные, классического уже для бушкрафта желтого цвета. Пристегнуты карабином к шлевке штанов. Их-то я и отцепил, сразу же натянув на кисти рук. Никаких отпечатков больше не оставлю.

Плохо, конечно, что при свете свечи осматривать помещение буду, но ничего не поделаешь. До завтра я помру от любопытства, если прямо сейчас все не проверю.

Обыск дал много нового, но не ответил ни на один мой вопрос. Наоборот, я озадачился еще сильнее и вопросов резко прибавилось.

Под топчаном-нарами, в чехле, сшитом из тонкой и мягкой кожи, я обнаружил второе ружье. Если быть точнее, то не ружье, а рычажный карабин чисто американского калибра 45-70.

Это был «Марлин» 1895 года – классический карабин с рычажным затвором в идеальном состоянии. Я таких даже и не видел вживую никогда. Только современные реплики и копии доводилось в руках подержать. Были у меня знакомые коллекционеры, которые увлекались оружием Дикого Запада. Так вот у них такого оригинального карабина не имелось. Они бы от зависти лопнули, если бы увидели это чудо. Крутая пушка, по-другому и не скажешь!

Как этот карабин оказался здесь? Очередная загадка…

Тут же, под топчаном, стояла квадратная жестяная банка с порохом. И порох в ней оказался черным, то есть, дымным! Ну, собственно, не удивительно – калибр 45-70 изначально под него и разрабатывался. Цифра «70» в наименовании калибра как раз означает вес заряда черного пороха в гранах66
  Гран (лат. granum – зерно, крупинка) – устаревшая единица измерения массы на основе веса ячменного зерна. Тройский гран (англ. grain) до сих пор используется в сфере огнестрельного оружия для измерения массы пуль и пороховых зарядов.


[Закрыть].

Рядом, в прочной полотняной сумке, лежали несколько десятков свинцовых пуль для снаряжения патронов, завернутых в бумажный кулек, пустые гильзы россыпью, деревянный спичечный коробок с капсюлями Бо́ксера77
  Эдвард Мунье Бо́ксер – английский изобретатель, полковник Королевской артиллерии. Капсюль для патронов центрального воспламенения 1866 года, им изобретенный, был очень популярен для американских патронов. Используется и по сей день.


[Закрыть], а также допотопная форма для отливки пуль с буковыми ручками. В другом отделении этой же сумки нашлось больше двух десятков уже готовых, собранных патронов для карабина.

В деревянном ящичке, обнаруженном уже под столом, находились все компоненты для сборки патронов к дробовику – папковые, или бумажные, гильзы с короткими латунными донцами, несколько штук латунных гильз, два увесистых полотняных мешочка, один – с крупной дробью, второй – с мелкой, кулек с круглыми пыжами и картонными прокладками, отрез войлока для высечки этих пыжей и рулончик грубого картона для изготовления прокладок. Помимо этого, еще один коробок с капсюлями там лежал. И снова большая жестянка с порохом, тем же, дымным.

Мой взгляд снова перешел на дробовик. Что ж, нарезной «Марлин» посмотрел, теперь разгляжу внимательнее и гладкоствольный дробовик.

Я взял в руки двуствольное курковое ружье. Клеймо на боковой поверхности ствольной коробки «E.REMINGTON & SONS. ILION. NY» говорило о том, что ружье американское и сделано компанией «Ремингтон». Я когда-то читал об этом дробовике, который сейчас держал в своих руках, но поверить в это было трудно. Модель Remington-Whitmore 1873 года – вот что это за ружье. Редкость неимоверная, да еще и в шикарной, коллекционной сохранности.

Некий американец Эндрю Э. Уитмор разработал высококачественное двуствольное курковое ружье и передал права на использование патента «Ремингтону», а в 1873 году началось его производство.

Приклад и цевье дробовика были сделаны из орехового дерева и имели достаточно потрепанный вид, но совершенно не выглядели так, как должен смотреться полуторавековой раритет. Возможно, дерево поменяли, но изготовили новодел очень профессионально и аутентично, придраться было не к чему. Стволы оказались обрезаны кустарным способом, но достаточно качественно зашлифованы. Таким образом, из охотничьего ружья получился тот самый «кучерский» дробовик, или «коачган», идеально подходящий для самообороны. Возможность поохотиться с ним, конечно, осталась, но дальность и точность стрельбы, естественно, снизились. Варвары! Так поступить с этим редчайшим экземпляром!

К слову, мой утерянный МР имел примерно такую же длину стволов. На птицу и зайцев я с ним иногда охотился вполне успешно.

Все это становилось как-то совсем странно и страшно. Оружие у нас просто так не бросают. За это можно срок схлопотать. А тут, получается, два бесхозных ствола неизвестно сколько лежат в сторожке. Я не говорю про то, что сами стволы раритетные, редкие и дорогие, что, само по себе, загадочнее некуда.

Ладно, отложим пока ружье и карабин в сторону, посмотрим, что еще есть в столь загадочной хижине.

Рядом с очагом сиротливой кучкой стояли чугунный котелок литра на три объемом, накрытый сковородой с длинной ручкой, сверху на сковороде притулилась миска. В миске – немного помятая жестяная кружка и столовые приборы – ложка и даже вилка, выглядевшая для такого места немного по-пижонски.

Все покрыто приличным слоем пыли. Однако, под пылью посуда довольно чистая. Она явно активно использовалась на открытом огне, но существенного нагара на стенках не заметно. Неизвестный владелец когда-то начисто отдраил утварь песком или чем-то типа металлической мочалки, судя по многочисленным мелким царапинам.

Здесь же находилось железное ведро, использовавшееся, по всей видимости, для кипячения питьевой воды или растапливания снега на очаге. Его отмывать не стали, вся наружная поверхность ведра была покрыта копотью.

У двери, прислоненные к стене, стояли прочная лопата с коротким черенком и самая настоящая, классическая кирка для разрыхления твердого слежавшегося грунта.

Тут же, на сучке, воткнутом между бревнами, висел железный таз с двумя ручками и рифленым дном. Мылись, что ли, в нем? Хотя, он и для промывки породы в ручье подойдет. Почему-то вид этого таза напомнил мне именно про поиск драгоценного металла и промывку золотоносной породы.

На двух соседних сучках висели топор и лучковая пила с изогнутым самодельным лучком, выструганным из дерева.

Дальнейший осмотр позволил обнаружить брезентовый рюкзак типа вещмешка, или, по-нашему, сидора. В нем – одежда. Поношенная, но еще вполне приличная и чистая. Фланелевая рубаха без воротника, темного цвета в клетку, две пары толстых шерстяных носков и что-то типа комбинезона, напоминающего сшитые вместе кальсоны с нательной рубахой, странного красного оттенка. Я похожие последний раз в армии видел, только белые и раздельные. У нас были зимние и летние варианты. Этот же комбинезон, что в сидоре нашелся, был именно теплым и, похоже, что шерстяным. Напоминал он американский классический «лонг джонс»88
  «Лонг джонс» – нижнее белье, напоминающее комбинезон – рубаха без воротника и кальсоны, сшитые вместе.


[Закрыть] – на пуговицах в нужных местах и с отстегивающимся важным клапаном сзади. Забавно.

На самом дне вещмешка нашлись темные брюки из плотного хлопка, похожего на джинсовую ткань, укрепленные кожаными вставками на коленях и в области седла. Все швы, насколько позволял мне видеть свет моего свечного огарка, сделаны вручную. К усиленному поясу штанов пришиты роговые пуговицы, к которым пристегнуты подтяжки из брезента с кожаными вставками.

Широкий вязаный шарф, теплая суконная шапка, подбитая изнутри мехом, с наушниками, которые завязываются на затылке, как у настоящей ушанки, и кожаные рукавицы с шерстяной подкладкой довершали картину.

Над топчаном, на единственном, как мне кажется, в доме железном гвозде, вбитом в бревно, висела куртка. А может быть и парка, не знаю, как правильно называть эту вещь. Длинная, до колен или чуть ниже, если прикинуть на мой рост, плотная одежда, пошитая из овечьей шерсти. Клетчатая, красно-черной расцветки, она была тяжелой, но скорее всего прекрасно сохраняла тепло даже в мокром виде. Насколько я помню, такая ткань, похожая на армейское одеяло, называется «маки́но» и предназначена она для производства верхней одежды, благодаря своей прочности и устойчивости к ветру и дождю.

Я снова задумался. Вся одежда, найденная мной в хижине, очень напоминала реквизит для съемок фильма про каких-нибудь американских ковбоев, лесорубов или золотоискателей.

Вот взять хотя бы эту клетчатую парку. Ведь именно так и выглядели знаменитые короткие шинели, сшитые впервые индейскими женщинами как раз из одеял на заказ для британской армии в районе Великих озер штата Мичиган. Читал я про эту историю, и даже картинки видел. Там точно такие же парки и были изображены. Только цвета другого – черно-синего.

«Лонг джонс» тоже сразу заставлял вспомнить про ковбоя, вышедшего утром на балкон салуна с сигарой в зубах, стаканчиком виски в руке и шляпой на голове.

Кстати, где шляпа? Я заозирался по сторонам, в поисках широкополого «стетсона». Нет, здесь шляпы, к сожалению, не наблюдается. Не настоящий ковбой тут жил. Я нервно усмехнулся и вытер испарину со лба. Остальное-то все очень уж вестерн напоминает. А вот шляпы нет. Ха-ха…

Оружие, опять-таки, ковбойское. А там что, у другой стены?

Я переместился к противоположной стене, к самому дальнему от очага углу. Там стояли самодельные сани, крепкие, плетеные из гибких ивовых веток. К их широким полозьям были приделаны полосы камуса, шкуры с голени лося, для лучшего скольжения. К саням прислонились снегоступы из тех же прутьев, но потоньше, с креплениями из прочных, сыромятных ремней.

Мне сразу представился охотник в клетчатой парке, с карабином за спиной, пробирающийся по зимнему лесу на этих снегоступах. За ним ползут сани, на которых лежит добыча – туша только что застреленного белохвостого оленя. Вот он подходит к сторожке, отцепляет от своего широкого пояса санки, сбрасывает с плеч вещмешок и начинает неторопливо разделывать трофей…

Картина показалась настолько явной, что я даже затряс головой, чтобы отогнать наваждение. Тьфу, какие только мысли в голову не придут, да еще и на голодный желудок!

Точно! Есть хочу. Осталось только последний угол осмотреть. Там какой-то большой ящик стоит. Что в нем?

Вот только не надо говорить мне, что там провизия складирована. Чур меня, чур! А ведь так и есть. Мешки с чем-то сыпучим. Крупа? Мука? В первом шарики твердые какие-то.

Я развязал мешок и запустил в него руку. Да это же бобы! Или фасоль крупная? Похоже на то. Сухие бобы, прямо до каменного состояния сухие. Во втором мешке оказалась мука. Помол грубый, цвет почти серый. Но чистая на вид, без посторонних примесей и организмов. Без жучков, короче.

Третий мешок размером поменьше. В нем что-то твердое и довольно тяжелое. Странный конусообразный кусок белого цвета. Я ткнул в него пальцем. Непонятно пока. Понюхал, а потом осторожно лизнул палец. Да это же сахар! Сладкий кусок оказался сахарной головой. Прабабушка мне про такие рассказывала. Их кололи на куски специальными щипцами, чтобы потом употребить по назначению.

В следующем мешке, как неудивительно, находилась соль. Крупная, серая, слипшаяся неравными кусками. Килограммов пять ее здесь, наверное.

Рядом кулек бумажный. Я осторожно развернул его. Посыпался темно-коричневый порошок. Кофе? Он самый. Запах очень узнаваемый – ароматный кофе грубого помола. Такой варить на огне нужно. Обалдеть. Эстет тут жил, оказывается. Любитель красиво откушать кофею по утрам. Сюрреализм прямо-таки!

Под мешками лежал слой консервных банок странного вида. Они были четырех размеров – высокие, низкие, плоские и широкие. Ни одной этикетки, просто банки с явно видным швом. Шов как будто бы свинцом залит.

Нет, я пока не настолько голоден, чтобы пробовать пищу неизвестного происхождения и непонятно когда истекшего срока годности. Завтра, при свете дня, рассмотрю найденные продукты поближе. Но думаю, что есть их нельзя. Сколько они здесь пролежали и вообще почему так странно выглядят? Что за банки? Самодельные, что ли?

Эх, придется съесть свой неприкосновенный запас. А потом спать. С ног уже просто валюсь. И голова пухнет – слишком много странной и немного пугающей информации сегодня получил.

Вздохнув, я вытащил из карманов свои припасы. Осталось их совсем немного. Один из батончиков я все же съел, когда шагал сюда по лесу, поэтому осталось их всего два. Плюс пакетик с пеммиканом99
  Пеммикан – мясо, перемешанное с жиром и специями, высушенное и перемолотое по древнему рецепту индейцев.


[Закрыть] имеется. Вот с него и начнем.

Сушеное мясо я жевал долго. Так и насыщение лучше наступит, и усвоится правильно. Закусил батончиком, оставив все же один на завтрак, и запил чаем из фляги. Надо бы утром вскипятить воды и заварить нового напитка. А завтра, при свете дня, еще раз обследую хижину и рассмотрю все найденные предметы повнимательнее.

Мысли начали путаться, я широко зевнул раз, потом еще. Спать пора. Я задул свечу и улегся на мягкие волчьи шкуры, покрывавшие топчан. Надеюсь, блохи в них не водятся, или вши какие-нибудь. Не хотелось бы подцепить эту кусачую дрянь…

Глава 4.

Утром проснулся бодрым и отдохнувшим. Спалось на волчьей постели прекрасно, и живности в ней, кажется, так и не оказалось, что несказанно порадовало.

Съев последний энергетический батончик и запив его остатками лесного чая из фляги, я открыл дверь, чтобы в хижину попадало больше света, и принялся рассматривать вчерашние находки.

Все вещи выглядели очень аутентично, как будто являлись раритетами из девятнадцатого века. Реально можно подумать, что здесь жил какой-нибудь ковбой или старатель.

Немного пораскинув мозгами, я все же рискнул вскрыть одну консервную банку. Жестянка была намного толще, чем те, к которым я привык, швейцарский нож еле справился, пришлось применить заметное усилие. Эта же жестянка очень смахивала на кустарную. Шов ее действительно оказался запаян свинцом. На самом деле, это не очень хорошо, потому как пища может набрать в себя этого металла, или что там из него выделяется, и тогда отравление организма после употребления обеспечено. Читал я про это статью в Интернете, как люди такими консервами травились. Помню, что даже какая-то северная экспедиция целиком вымерла по этой причине.

Во вскрытой банке оказалась самая настоящая тушенка – большие куски отличной говядины с небольшим количеством желе и жирка. Запах от нее шел просто восхитительный. В моем желудке протяжно заурчало, пошло обильное слюноотделение. На вид и запах с мясом все было нормально. Рискнуть? Эх, была – не была, попробую. Я взял местную, хозяйскую ложку и подцепил кусок мяса.

На вкус тушенка оказалась чудесной. Мясо мягкое, хорошо протушенное, соли и специй ровно столько, сколько должно быть в качественном продукте. Давно я такой не едал. Банку умял так быстро, что даже сам не заметил как. Но больше вскрывать пока не стал. Посмотрим за реакцией организма.

Ладно, раз так хорошо подкрепился, то теперь пора подумать, что делать дальше.

Что мы предварительно имеем после осмотра хижины? А вот что. Судя по пыли, лежащей на всех поверхностях, никого тут не было давно. Может, недели две, а то и целый месяц. По времени порядочно уже, короче, в домик не заходили. То есть опасаться, что хозяин где-то рядом и сейчас вернется, чтобы предъявить мне претензии о незаконном проникновении в жилище, скорее всего, не приходится.

Это обстоятельство, естественно, не говорит о том, что я могу схватить оба ружья и, радостно улюлюкая, убежать с ними куда глаза глядят. Нельзя, хоть жадность глаза и застилает – очень уж редкие и крутые стволы тут нашлись. До первого полицейского, на самом деле, только если добегу. Но я обязан заявить о находке, потому что следов тут уже оставил порядочно, несмотря на перчатки. Случись чего, найти меня для компетентных органов не составит труда. Зачем мне такие трудности? То-то и оно, что не надо. Да и чисто по-человечески, и исходя из гражданского долга, заявить о находке придется. Может быть и правда тут совершено преступление.

А с золотом как быть? Моя прелесть, не отдам!

Тихо свалить и все? Так знать бы еще, куда сваливать. Я уже два дня, считай, по лесу плутаю, а дороги так найти и не могу.

Но сперва хорошо бы было походить вокруг сторожки по лесу, поискать следы ее хозяина. Беспокоит меня его тайна. Странно здесь все. И оружие, и одежда, и снаряжение, и пища. Выглядит все перечисленное вовсе несовременно, по-киношному. Старинное все какое-то, но в то же время по состоянию – совершенно новое, как вчера изготовленное. Может быть любитель исторической реконструкции здесь обитал? Поклонник периода Золотой лихорадки? А что, вариант! Если это правда, то вполне тогда объясняет и старинное оружие, и все остальное. Поэтому лучше ничего не трогать, чтобы потом не обвинили в проникновении на частную территорию или, чего хуже, в краже. Но вокруг домика все же обойду, присмотрюсь к следам. Вдруг найду еще что-нибудь интересное.

Так и сделал. Вышел из хижины, наметил направление для своего маршрута, и потопал по лесу. Тропинки, кстати, хоть и едва заметные, от сторожки вели. В разные стороны. В том числе и туда, откуда я сам пришел. Это я только сейчас заметил, когда спокойно изучил ближайший лес вокруг хижины. Ходил тут человек, или даже несколько, довольно активно – протоптаны тропки подкованными сапогами. Нашел я несколько четких следов от обуви, отпечатавшихся в лесной глине. И парочка ободранных набойками корней я тоже обнаружил, где нога соскользнула и оставила видимый след.

Внимательно запоминая дорогу от сторожки, я углубился в чащу.

Осенний лес хорошо хранил свои тайны в полумраке и шелесте красно-желтой листвы, но именно эту тайну он сохранил небрежно. Сперва ветер донес до меня сладковато-приторное зловоние, от которого кровь застыла в жилах. Этот запах мертвечины ни с чем не спутаешь.

Потом тишину леса разрезал тревожный, назойливый гул мух. Он висел в неподвижном воздухе густым, мерзким облаком, указывая путь туда, откуда шло зловоние. Даже ночные заморозки не стали препятствием для омерзительного пиршества крылатых насекомых.

Затем моему взору открылась картина, вписанная в идиллию чащи чьей-то зловещей рукой. Под могучей корабельной сосной, будто устав от долгой дороги, сидел человек. Голова его в широкополой шляпе бессильно склонилась на грудь, поля шляпы полностью скрывали лицо незнакомца. Его руки, одетые в кожаные перчатки без пальцев, замерли в последнем, незавершенном жесте, безвольно свесившись вдоль тела. Прильнув к сосновому стволу затылком, человек словно прислушивался к тихому шелесту старого дерева.