Читать книгу "Большая река течёт тихо"

8

После того как Сусанну отправили к родителям, через какое-то время Поля с детьми вновь вернулась в дом Скарабеевых. С ней стал жить Иван, теперь единственный оставшийся в живых из братьев. Полина стала его женой. Как это произошло? Можно предположить несколько версий. Первая. Поля Ивану нравилась и раньше. И когда Сусанны не стало в их доме, он сказал матери, что неплохо бы было вернуть Полю с детьми, мол, я хочу с нею теперь жить. Вторая. Мать сама предложила ему такой вариант. Мол, плохо в доме без хозяйки, а я уже старая, тяжело без помощницы, не позвать ли нам обратно вдову покойного Бориса, да ты жил бы с нею. Но более вероятной нам представляется третья версия.

Полине с Иваном, уже после того как она ушла из их дома, хочешь не хочешь, приходилось встречаться и общаться. Где? Да на том же поле, на сенокосе. Ведь выделенная ей земля являлась частью их земли – то есть долей покойного Бориса. Молодой мужчина, молодая женщина, к тому же хороша собой. Вполне возможно, что, когда остались друг с другом наедине, между ними могла произойти физическая близость. И после этого молодая женщина могла оказаться в положении. При очередной встрече намекнула на подобное обстоятельство деверю (брат мужа). Тот сначала этому не придал значения, она и в другой раз сказала. Не поверил или, например, отшутился: мол, а кто тебя знает, от кого это, может, ты, кроме меня, ещё с кем-то встречаешься. А потом уже и сам обратил внимание на её округлившийся живот. И тогда принял решение, что надо что-то делать. Например, предложил матери вернуть Полину с детьми обратно в их семью. Мать, может, сначала не слишком и обрадовала подобная перспектива. Скажем, она думала, что сын женится теперь на молодой девушке, коль первый брак оказался неудачным. Но, поразмыслив, решила: пусть будет, как уже начало складываться. Здесь тоже есть свои плюсы. Дети покойного сына будут под присмотром, родной дядя и родная бабушка теперь будут с ними. Притом эту Полю они хорошо знают, и она их тоже. А то придёт вновь чужая, незнакомая в их семью. Хорошо, если хорошая, а, не дай Бог, вновь как Сусанна. Обжёгшись на молоке, дуют на воду. Да и земля не будет дробиться, вернётся обратно, что было уже отделено. Да и неплохая она, эта Поля: скромная, работящая, пусть живут с Иваном, коль уж так получилось.

Для самой же Поли подобное тоже было лестно. И в моральном плане, и в материальном. Во-первых, очень лестно, что востребована ты как женщина. В том числе и из-за эффектной внешности. Попробуй выйди второй раз замуж, да с детьми, да за мужчину младше себя. Другую и в девках брать никто не хочет, а тут берут даже при всех «отягчающих» обстоятельствах. Да ещё повторно в ту же самую семью. Это же кое о чём да говорит. Значит, зарекомендовала себя не самым худшим образом, коль рады её здесь видеть и вновь. «И для детей хорошо – родной дядя будет отчимом. Да и сама их знаю, не в чужую ж семью иду. И почти вся их земля достанется теперь. Одно только плохо, что, получается, при живой жене пришла я к нему. Нехорошо. Особенно со стороны, словно вот взяла и отбила от жены мужа», – рассуждала тогда Полина.

И стал Иван жить с Полиной как с женой. Они не расписывались и не венчались, а просто жили вместе и имели детей. Расписаться не могли потому, что надо было сначала развестись Ивану с Сусанной официально. Добиться её согласия на развод. И, возможно, опасались, что она, будучи в неадекватном состоянии, не даст согласия, от неё ничего не добьёшься. Да и волокита это какая, особенно для людей, непривычных к хождению по всяким бюрократическим инстанциям. А повенчаться тоже не могли. Да кто же повенчает при живой супруге с другой женщиной – об этом не могло быть и речи.

У них родилось четверо детей: три девчонки и один парень. Сначала Ева, потом Соня. За Соней родился мальчик Коля, за ним ещё Марина. Марину Поля родила уже в сорокалетнем возрасте.

Чтобы прокормить большую семью – шестеро детей да трое взрослых, – приходилось много работать. Весна, лето, осень – всё в трудах. Может, зимой только несколько меньше становилось у крестьянина работы. Да и то. Надо было ехать по сено, по дрова. Хата была большая, но плохо утеплённая. Стояла, возвышалась на горе, всем ветрам открытая. Топить приходилось много. Ведь и пищу тогда готовили только в печке, поэтому дров требовалось достаточное количество.

Отдых, развлечения у Ивана были такие. Вечером после всех дневных трудов любил забраться на печь, свернуть цигарку и покурить немного, как теперь говорят, расслабиться. Такой у него был отдых или род удовольствия. Да, вот так вот: немного покурить вечером, забравшись на печь после всех трудов. Во время работы или в перерывах – не курил. Почему? Тогда, во время буржуазной Польши, табак стоил дорого. Свой сажать не разрешалось. Производство водки, табака являлось государственной монополией. И попробуй только кто гнать самогонку или выращивать табак. Власти взгреют так, что мало не покажется. Упрячут в тюрьму, как за какую-нибудь политику. Изредка супруга Поля шла в еврейскую лавку и покупала осьмушку табака для мужа. Он был очень за это ей признателен.

Считался Иван совсем малограмотным. Были у них в доме святые книги, и по воскресеньям или праздничным дням он якобы немного и почитывал их. Но писать не умел. Перед властями выдавал себя за полностью неграмотного, мол, так проще, меньше спрос. Вместо росписи прикладывал к бумаге палец, обмакнув в чернила.

Закадычных друзей у него не было. Что, может, в силу малообщительного характера, а также постоянной загруженности работой не способствовало общению с друзьями. В воскресные и праздничные дни обычно никуда не ходил, оставался дома. Да и жили они на хуторе, до ближайших соседей – и то, как говорится, не близкий свет. Если ты в улице, в центре местечка вышел со двора, смотришь, где-то мужчины собрались, подошёл, поговорил, уже какое-никакое общение. А тут – никого во всю округу. Но, может быть, основная причина отсутствия закадычных друзей – это всё же черта характера: малообщительность, особенно с посторонними людьми. Рассказывали, когда надо было заколоть кабанчика, а самому это бывает сделать не всегда сподручно, то Иван никого не приглашал из соседей по хутору или родственников мужчин себе в помощь. А требовал у матери, чтобы та помогала ему в этом деле. Чтобы держала кабанчика, а он будет закалывать. Та и боится, и жалеет, но ничего поделать не может, приходится помогать сыну, держать закалываемого кабанчика.

Плохо было жить на хуторе ещё и потому, что страдали они сильно от воровства. Хата стояла на песчаном холме, а сараи для скотины и гумно находились внизу, несколько поодаль. Воры повадились на их хутор, бывало, снопы необмолоченные из гумна утащат. Однажды зимой вынесли снопы ржи и тут же на льду замёрзшей струги (низина на лугу) их обмолотили. Зерно собрали в мешки и унесли с собой, а солому тут же бросили. А то заберутся на чердак и унесут запасы лозы, заготовленные для плетения лаптей на целый год. Этакие высохшие скрутки, которые могли храниться довольно продолжительное время. Когда надо, их размачивали в воде и плели из них лапти.

С этими ворами бороться не было никаких сил. Иван по нескольку раз вставал ночью и выходил проверять, всё ли на месте. Однажды, когда он так вышел, воры уже успели разобрать воз (телегу). Взяли оси, колёса и понесли. Он схватил в руки кол и кинулся за ними навздогон. Те, испугавшись, бросили свою ношу и убежали.

Воровали и мелкий скот: овец, ягнят, курей. Выкапывали из ямы картофель, зарытый на хранение.

Когда уже спустя годы внукам деда Ивана и бабушки Поли матери рассказывали обо всех этих проблемах с воровством, те удивлялись: мол, неужели нельзя было в этой ситуации что-то сделать, принять какие действенные меры? «Ну, например, – рассуждали они, – обнести всю усадьбу забором, или собаку хорошую сторожевую завести? Или же разместить компактно, близко возле хаты, все хозяйственные постройки?» Но всё это было тогда, в тех условиях невыполнимо. Обнести забором? Во-первых, постройки одна от другой удалены. Чтобы всё это огородить, нужно очень много материала, и труда вложить немало. А когда этим заниматься? Отец и так трудился не покладая рук – один всю мужскую работу тянул по хозяйству. Далее, огородить чем? Забором из досок или штакетника? Но на это надо уйму денег, чтобы всё это закупить: и пиломатериалы, и гвозди. А денег и вовсе на руках не было, ведь вели натуральное хозяйство. Самое необходимое в лавке у евреев и то покупали в обмен на сельхозпродукты. Огородить плетнём из лозы? Это проще. Но, опять же, уйма материала потребуется и колоссальный труд. А эффект – нулевой. Разве составит труда вору перелезть через какой-то плетень. Ещё и сам плетень воры станут растаскивать себе на дрова. Завести свирепого пса? Но и его убьют или отравят, если к нему можно будет подойти со всех сторон, и он один без хозяина. Перенести хозпостройки и расположить их компактно рядом с домом? Но, во-первых, все хозпостройки на холме возле дома не поместятся. Если бы это можно было, так и сделали бы, наверное, сразу при строительстве. Дом спустить ближе к сараям и гумну? Это было бы, пожалуй, наиболее правильно. Но разобрать его, а потом собрать – это всё равно, что заново построить. Нужно нанимать целую артель плотников. И сделать это можно только летом. Когда дом разберут, самим можно пожить где-то в сарае, клуне. Но летом самый разгар сельхозработ – день год кормит, упустишь – не наверстаешь. Будет сложно собрать мужчин-односельчан для работы, потому что и те заняты в своём хозяйстве. Но, главное, надо будет договориться, организовать всё, спланировать. А Ивану, в силу его характера, это было бы довольно проблематично. Поэтому пусть всё будет как есть: время от времени вставать ночью с печи, выбегать во двор и гонять воров.

Также внуки удивлялись, почему нельзя было достаточно хорошо утеплить хату, а без конца возить и возить дрова и, образно говоря, топить улицу? Действительно, та хата, пожалуй, имела вид недостроенной, незавершённой. В окнах были только одинарные рамы, других не было, которые обычно вставляют на зиму, а на лето выставляют и уносят на чердак. Пола не было тоже, в некоторых комнатах даже глинобитного, просто песок под ногами. Скорее всего, когда её перевозили из местечка на хутор, то, вполне вероятно, торопились. Например, успеть до наступления холодов сделать хотя бы основное, чтобы можно было заселиться и перезимовать. «А вот уже пол, дополнительные рамы – это не к спеху, – рассуждали тогда, – это мелочи, сделаем потом». А потом что-то было недосуг, к тому же рано умер отец их. А сыновья – молодые, не было ни умения, ни желания этим заниматься. Затем стали болеть и все поумирали, кроме среднего – Ивана. А тому тоже было недосуг этим заниматься. Привычнее и проще – постоянно ездить и возить дрова.

9

Вся земля, принадлежавшая некогда Скарабеевым, за исключением выделенной Зое с детьми, отошла теперь Полине вместе с мужем. С одной стороны – богатство. А с другой – огромнейший труд – содержать в порядке всё это хозяйство. Жизнь твоя зависит от того, что произведёшь своими руками. Земли должно хватить, чтобы на ней посеять жито. Это хлеб – основа основ питания семьи крестьянина. Для булок, блинов, затирки нужна белая мука, значит, сеем ещё и пшеницу. Второй после хлеба продукт на столе крестьянина – конечно же, картофель. Значит, и ему отводим значительную часть поля. Дальше идут три важные крупяные культуры, это если мы хотим, кроме хлеба и картофеля, кушать ещё и кашу. Первая – просо, из неё будет пшённая каша. На втором месте – гречиха, гречневую кашу будем есть, да и блины гречневые очень уж хороши. Третья культура – ячмень, из него – ячневая крупа, или перловка. Из ячменя ещё и пиво делают, но это не везде, и не все умеют. Также надо отвести земли и под овёс. Если есть в хозяйстве лошадь, а без лошади крестьянину никак, то и без овса нам не обойтись. А также овёс сгодится и себе на еду – овсяный кисель, каша овсяная. Нужны к столу и различные овощи. Это выращивается чаще всего поблизости от дома, на приусадебном участке – огороде, на грядках. Тут слишком много земли не требуется. Сад, пасека с пчёлами – это даже и необязательно, но тоже неплохо, если есть.

И осталась ещё одна важная статья – это повседневная одежда, бельё нижнее, постельное и прочее. Откуда всё это берётся? Тоже изготавливается своими руками. А для этого опять же требуется немалый кусок земли. Чтобы посеять лён, земля должна быть не абы какая, а хорошая, удобренная, унавоженная. На такой земле и лён будет отменного качества – тонковолокнистый, прочный, шелковистый. Хуже земля – хуже и качество льна. Также нужна ещё и конопля нам. А это уже для чего? А это более грубый материал, в отличие от льна. Из конопляного волокна вьют верёвки (волоки). Прядут также нитки и ткут ткань, из такой ткани шьют мешки, дерюги, половики под ноги и прочее. Льняное и конопляное, выжатое из семени масло идёт в пищу. Кроме льна, для изготовления одежды идут овечьи шкуры – овчина, шерсть. Из шерсти – сукно, валенки, из пряжи вяжут свитера, кофты, носки, варежки. Из овчины – полушубки, тулупы, шапки.

Обувь – в основном лапти, их называли «постолы». Кто победнее, их носили и зимой, и летом. Сапоги, ботинки (чаравики) были не у всех, да и то только для торжественных случаев: на свадьбу, на праздник в церковь пойти. А летом можно и вовсе без всякой обуви – босиком.

Кроме овец, из скота – лошадь и корова – обязательно. Если очень бедные и коровы нет, то хотя бы коза. Свиньи тоже нужны, чтобы сало, мясо было. Куры – чаще всего для яиц, не столько для мяса. Реже встречались в хозяйстве утки, гуси, ещё реже – индюки. От домашних животных в дело идёт почти всё, даже навоз. Как же иначе поля удобрять. Минеральные удобрения тогда не применяли, за исключением, может, какой-нибудь извести для снижения кислотности почвы, и то в редких случаях.

Много работы было со льном, особенно для женщины. Мужчина только вспашет землю да посеет. Остальное уже всё за женщиной: и полоть, и рвать, стелить. А сколько работы потом – теребить, трепать, отбеливать, прясть, ткать, шить одежду уже из готового полотна. Забота мужчины – обуть семью: надрать лыка из лозы, сплести лапти всем, свить волоки.

Женщине же всегда в семье работы было больше, нежели мужчине. К вечеру летом, возвращаясь с поля, дома у женщины начинался новый этап трудовой деятельности. Может, ещё более ответственный и не менее напряжённый, чем в поле. Посудите сами: приготовить, собрать ужин, усадить всех за стол, накормить – её забота. Подоить корову, пришедшую с пастбища, настелить, дать сена на ночь. Детей помыть, привести в порядок, уложить спать. Помыть посуду. Бывало, что в таких случаях сама женщина могла отправиться спать только далеко за полночь. А утром раньше всех надо встать, подоить и выгнать корову на пастбище. Растопить печь, приготовить завтрак, заодно и обед уже. Всех покормить, всем угодить и только после этого отправляться на поле на весь день. А если маленький ребёнок, да не на кого оставить, то надо брать его за плечи вместе с колыской и нести с собою на поле.

Когда намечалась большая стирка, всё, подлежащее стирке, замачивалось предварительно дома. Бельё золили – мыла, моющих средств не хватало, поэтому применялась горячая вода и зола из печки. Потом это всё замоченное грузили на телегу (зимой на сани) и везли на речку, чтобы там хорошенько промыть, прополоскать. Зимой это всё выполаскивалось в проруби. Расстелив мокрую одежду, отбивали её деревянными вальками-пральниками (прать – стирать) или же руками шлёпали к поставленному к ногам на ребро деревянному корыту (начоукам, ночвам). Позже, когда появились резиновые сапоги, вместо ночёвок, можно было стирать прямо к сапогам. Время от времени окоченевшие руки приходилось отогревать в горячей воде, которую привозили с собой в цебре (кадке).

А сколько заботы было женщине с тем же льном, коноплёй, чтобы изготовить для всей семьи одежду, бельё. Всю осень лён и коноплю мяли, трепали, стелили, вычёсывали, чтобы получить хорошее сырьё: кужель, или куделю. Потом всю зиму собирались у кого-нибудь дома на вечёрки, или попрады, замужние женщины и девушки и пряли из этой кудели нитки. А ближе к весне по домам у себя ставили кросна – самодельные деревянные ткацкие станки – и ткали полотно. По этому поводу недаром в песне пелось: «Ой, весна, ой, красна, да усе жоночки ткуть кросна». Мужчины же могли только лапти плести. В изготовлении полотна из льна и конопли они непосредственного участия и не принимали.

Зимой мужчины на санях ездили по дрова и сено. Летом – забота накосить этого сена достаточное количество, так, чтобы хватило скотине на весь стойловый период. У каждого были свои сенокосы где-то в районе Припяти, в местах не всегда удобных и доступных. Косить приходилось стоя в воде. Сушили эту траву по кочкам, возвышенностям, островкам (грудкам). Затем сгребали, собирали в копны, копны сносили в одно место и делали стог или несколько стогов. Бывало, что в период косовицы на сенокос выезжали мужчины почти всей деревней. И там оставались по нескольку дней, а то и неделю-полторы. Жили в шалашах. Когда сено сгребали в копны, метали стога, привлекали и женщин, старших детей. И это сено в стогах оставалось там на сенокосах аж до зимы. Жившие близко возле реки Цны и имевшие лодки могли иногда лодкой вывозить своё сено. Остальные ждали зимы, когда ударят крепкие морозы и скуют надёжно водоёмы, когда выпадет снег. И тогда на санях можно будет добраться до летних сенокосов и перевезти сено домой. Так же и дрова. Леса в Кожан-Городке настоящего не было. Но зато на лугах, на заболоченных поймах возле Цны, возле Припяти были целые заросли вербы, ивы, ракиты, ольхи, кустов краснотала – всего, что любит расти на песчаных или низинных почвах. По весне там же заготавливали-драли лыко (дерти лозу) для лаптей. Сказать по правде, настоящих, полноценных дров, которые пилят пилой, затем колют топором, там с трудом можно было найти. Лоза, хворост, в лучшем случае так называемый топорняк – то, что можно без особых усилий срубить топором. А дома тем же топором на колодке порубить на мелкие части, чтобы влезли в печь, грубку. Привезённого воза таких дров обычно хватало на несколько дней, поэтому по дрова приходилось ездить довольно часто. Всю зиму у мужчин работа – ездить то по сено, то по дрова; а в длинные зимние вечера – плести лапти. Возили и летом дрова, ведь пищу приходилось готовить в печке круглый год, но летом их требовалось значительно меньше.

Вся жизнь крестьян состояла из ежедневного нелёгкого труда. Ведь сам, своими руками должен обеспечить себя всем необходимым. Вот почему тогда так важно было брать замуж девушку неленивую, работящую. Да и мужа надо было искать такого же. В противном случае, не прокормить семью будет, не одеть, не обеспечить крышей над головой.

10

Детей Иван воспитывал строго. То есть специально, может, и не занимался воспитанием в прямом смысле этого слова. Так, чтобы вести беседы, учить чему-то, объяснять или читать морали, нотации. А если провинится кто, просто наказывал, вот и всё воспитание. Например, бывало, утром, проснувшись на постели (полок возле печки), дети играются, возятся, дойдёт даже до ссоры. Надоест Ивану слушать эту возню и хныканье, схватит верёвку, отстегает всех – и правого, и виноватого. Средство эффективное, сразу успокоятся.

Или однажды возил телегой с поля снопы ржи. Дома их складывал в клуню, и, когда ехал обратно, дети любили сесть на телегу и немного прокатиться. Потом возвращались пешком к дому. В тот раз почему-то взял на телегу только младшего сына Кольку, а старшая дочка Ева тоже хотела, ей не разрешил. Но приказал, чтобы подбежала, когда ссадит меньшего, и привела домой. Она же обиделась и не пошла взять младшего братика. Тогда отец слез с воза, вернулся и хорошенько отстегал её пугой (плетью).

Всех детей наказывал физически – и мальчишек, и девчонок одинаково. Только никогда не трогал Анну. Может, потому что она была старше всех и не шалила, как остальные.

Старшего сына Бориса, который приходился ему то ли пасынком, то ли племянником, на весь пастушеский сезон отдавали пасти коров в другие деревни, на хутора. На заработанные деньги ему покупали что-нибудь из одежды: ботинки, пиджак суконный (одежда, напоминающая пальто). Нелегко ему было работать с мая, а иногда с апреля месяца и аж до наступления холодов. Без выходных, с раннего утра и до темна пасти хозяйскую скотину, жить у чужих людей. Спал где-нибудь обычно на сеновале, кормили его, как рассказывал, хозяева в основном молочными продуктами. Когда сёстры приходили его проведать, отдавал им творог, который хозяева давали ему с собой. При этом говорил: «Мне он так уже надоел, что я на него смотреть не могу».

Борис весь сезон пас скотину босиком. Потом рассказывал, что уже даже и холодно было осенью: на траве иней, а он – босиком. Чтоб теплее было, ноги закапывал в песок и таким образом пытался их согреть.

Однажды пас коров на Лахвенских хуторах. Сёстры решили проведать его. Обычно навещали по воскресеньям или в праздник, потому что в будний день и они не сидели без дела. От Кожан-Городка до Лахвы не так уж и далеко, поэтому детей одних родители запросто отпускали. Конечно же, сёстры приносили ему какой-нибудь гостинец. Например, гарбузиков – сушёных в печке тыквенных семечек. Он им старался тоже что-нибудь припасти и дать, угостить, то творог, то ещё что-нибудь. На тот раз он для них приберёг секачик, этакую маленькую мотыгу, тяпку. Мотыги или тяпки были в основном двух видов: драпач – с зубьями, а секач – без зубьев, со сплошным лезвием. Девчонкам очень понравился такой подарок – маленький, с короткой ручкой детский секачик. Шли обратно, держали в руках, размахивали им. И вдруг в одной из лахвенских улиц со двора выскочил им навстречу мальчишка их возраста или несколько старше. Увидев в их руках такую заманчивую вещь, он, видно, захотел сам обладать ею.

– О, а де то вы узяли гэтого секачыка? – был его вопрос.

– Гэто нам Борыс дау, – ответили испуганные девчонки.

– Яки Борыс, я вам сейчас дам Борыса! Гэто мой секачык! – с этими словами он вырвал из рук подарок Бориса и побежал к себе во двор.

И девчонки тогда остались ни с чем.

Борис, бывало, и обижался на мать и отчима, что пасти людских коров, только весна входила в свои права, отдавали его одного. Он говорил: «Девок вон сколько много, и никого из них не отдают в пастухи, только одного меня всегда!» Однажды, правда, и среднюю дочь Соню отдали «служить» в чужую семью. Это означало – смотреть, нянчить ребёнка. «Служба» эта была тоже где-то далеко от дома, в другой деревне. И через какое-то время уже Борис с сестрой Евой пришли Соню проведать, как некогда проведывали самого Бориса. И та хозяйка стала жаловаться на Соню: мол, не очень прилежно относится к своим обязанностям. В той семье было заведено так: когда нянька свободна от занятий с ребёнком, нужно не просто сидеть, отдыхать, а выполнять ещё работы по хозяйству. Та женщина, видно, думала: «Вот старший брат, пожалуюсь ему, он её приструнит, и будет она после этого ещё прилежнее выполнять свои обязанности». Но получилось совсем наоборот. Борис сказал: «Не нравится она вам? Плохо справляется с обязанностями? Собирайся, Соня, пошли с нами. Ты здесь больше не останешься». И забрал её домой. Он на собственном опыте прекрасно знал, каково жить и работать у чужих людей.

Борис был очень способным мальчиком. В школе учился настолько успешно, что его со второго класса перевели не в третий, а сразу в четвёртый. Или это был какой-то уникальный случай, или же тогда такая практика была общепринятой? Почему так произошло, он рассказывал следующее. Задаёт, например, учитель домашнее задание: выучить такой-то по учебнику параграф. Борису же было так интересно учиться, что он выучит и заданный материал, и следующий, который идёт за ним. И когда на уроке учитель начинает объяснять новую тему, тот уже всё знает, потому что самостоятельно это прочёл накануне. Пройдя весь курс за свой второй класс, он взялся за третий. И там, увидев, что ему в третьем классе делать нечего, перевели сразу в четвёртый. После окончания четырёх классов дальше ему учиться не пришлось. Началась война. Дядька Степан – муж Елены – про Бориса говорил так: «О, это голова! Если б он и дальше учился, смог окончить школу, министром бы стал – не меньше!»

Еве же и того меньше пришлось учиться в школе. Только начала ходить в первый класс, как заболела нога. И никто ничем не мог помочь. Нога пухнет, болит, не наступить, не прикоснуться к тому месту. Возили в больницу, в Лунинец, врачи какие-то мази прописывали. Но ничего не помогало: нога болит, не поправляется, и ходить нельзя. Тогда предложили резать, оперировать, посмотреть, что там внутри. Но мать Евы не согласилась: дескать, могут и вовсе искалечить этой операцией. Какая уж там школа! Школу пришлось бросить сразу же.

И так продолжалось, пожалуй, около двух лет. Ходила с трудом; то место, где болит – красное и твёрдое. Однажды, когда Ева шла с матерью, сильно хромая, припадая на больную ногу, их увидела жена Симона Белявского Евгения.

– А шо гэто с твоею деукою? – спросила она у Поли.

– Да не знаю, нога которое время болит и не проходит.

– А ну, покажи, – обратилась та к Еве.

Развязали тряпочку, и Евгения, едва взглянув, воскликнула, обращаясь к Поле:

– А-а, щоб тебе… Это ж у неё волос (название болезни), треба лечить. Приведи её ко мне, я выливаю волос.

И мать Еву приводила несколько раз к этой женщине. Та грела воду; брала девять колосков то ли ржи, то ли другого какого злака. Касалась этими колосками больного места, лила воду на колосья и на рану и при этом приговаривала: «Вейся, волос, на колос, вейся, волос, на колос», читала молитвы. И после нескольких таких сеансов Еве действительно стало заметно легче, она стала лучше ходить. А вскоре и вовсе всё прошло: сошла опухоль, перестала болеть нога, и она забыла о своей болезни навсегда. Евгения Белявская объясняла, что подобная болезнь произошла от того, что в рану, когда Ева натёрла ногу, попал волос, и началось нагноение, потом заражение… И только на том месте, где болело, у девчонки осталась небольшая ямочка.

Вновь Ева пошла в школу уже при первых советах, когда 17 сентября 1939 года Западная Беларусь воссоединилась с Советской Беларусью. Тогда собрали всех детей: и кто учился до этого, и кто не учился. Она вспоминала, учитель говорит: «Кто может выйти и написать на доске “му”?» «Ого, – думала Ева тогда, – как же это “му” написать, наверное, очень сложно? Я даже не представляю, как это можно сделать». А один паренёк её возраста, который, наверное, учился уже и до этого, вышел и написал. «Ого, вот это да!» – восхищённо думала Ева. Но и тогда она ходила в школу недолго. Дома это дело не слишком поощряли: мол, уже большая девчонка, помогать родителям надо по хозяйству, а не целые дни в школе проводить. Говорили так: «Ат, зачем тебе та учёба… Шо, учителькою хочешь стать?» Дескать, твоё дело – крестьянский труд, а учёба, книжка – это не для тебя, всё равно учителькою не станешь.

Сестре Соне, которая младше Евы была на три года, тоже долго учиться не пришлось. Немного походила в школу перед началом войны. А после войны, спустя четыре года, садиться за парту большой девчонке с малышами было уже стыдно.