Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Свечи уже заметно оплыли. На полях письма свет лежал неровно, и последние строки пришлось читать, чуть повернув лист.

Весной, графиня, здесь перестают темнеть ночи. Уже теперь сумерки не доходят до настоящей темноты: в полночь с набережной виден противоположный берег, а небо остается зеленоватым и необыкновенно высоким. Меня уверяют, что к июню темнота исчезнет вовсе и что к этому привыкают на третий год.

Зимою я писал вам, что здешние ночи бесконечно холодны. Теперь они бесконечно светлы, и я нахожу, что от этого ничего не переменилось: свет, которого мне недостает, светит не здесь.

Остаюсь, миледи, вашим искренним другом,Гренвиль Л.Г.

Я еще раз прочла последние строки, задержалась на подписи и сложила письмо по старым сгибам. Из гостиной вдруг отчетливо донесся голос Кока:

– Нет, доктор, вы опять считаете неправильно.

Моррис ответил что-то неразборчивое, Шарлотта рассмеялась. Судя по всему, партия в триктрак продолжалась и близилась к тому моменту, когда Кок окончательно убедит Морриса, что проигрывает тот исключительно по собственной вине.

Я улыбнулась, развернула перед собой чистый лист и взялась за перо. Несколько первых обращений пришли в голову и были отвергнуты одно за другим, прежде чем я наконец начала писать.

Милорд…

Глава 12

– Свеклу губят дважды, графиня, – объявил Кок, отодвигая тарелку. – Первый раз в мае, когда сеют вразброс, второй в июне, когда жалеют вырвать лишнее. Дайте мне карандаш.

Карандаш ему подал Фентон, бумаги на столе не оказалось, и Кок, недолго думая, придвинул к себе блокнот Шарлотты. Через минуту на чистом листе появились две гряды, между ними расстояние, отмеченное чертой, а поверх всего размашистая цифра, значения которой я так и не узнала, потому что Кок уже говорил дальше.

– Замочите семя на сутки. Не двое, иначе оно задохнется. Кладите по два в одно место, а после того, как выйдет второй настоящий лист, оставляйте лучший.

– А второй?

– Второй вон, – не допускающим возражений тоном ответил Кок и сурово на меня посмотрел. – Вот тут вас и подведут. Вы поручите это человеку, вернетесь к вечеру и обнаружите, что свекла стоит гуще, чем стояла утром, а человек будет совершенно доволен собой. Не со зла, графиня. Просто хороший росток выдернуть жалко, а через месяц из этой жалости вы получите вдвое больше ботвы и вдвое меньше корня.

Я потянулась за чашкой, и за столом на несколько секунд стало тихо. Этой паузы, видимо, и ждал Эдмунд: он сидел на дальнем конце стола, выпрямившись сильнее обычного, и время от времени поглядывал в нашу сторону, но всякий раз, когда Кок продолжал говорить, снова принимался за завтрак. Я знала, чего он ждал, еще со вчерашнего вечера, когда они с Уильямом слишком старательно обходили разговор о деньгах.

– Миледи, – начал наконец Эдмунд. – Мы посчитали.

– Слушаю, сэр.

– Вчера мы вернулись к обеду и получили по полтора пенса. Сегодня мы останемся до темноты.

– Следовательно?

– Следовательно, четыре пенса. – Он выдержал паузу, которой позавидовал бы Финч. – Каждому.

– Каким образом из полутора получилось четыре?

– Мистер Кок сказал, что пересеять поле стоит двенадцать фунтов.

– Так вы спасаете мои двенадцать фунтов? – Я едва удержалась от улыбки. – Три пенса.

– Три пенса, – согласился Эдмунд и, чуть помедлив, уточнил: – Каждому.

– Хм... сдались без единого выстрела, – заметил Артур из-за газеты. – В вашем возрасте, сэр, я выторговал бы шесть.

– Милорд, а вам бы дали?

Артур опустил газету и посмотрел на него.

– Разумеется, нет.

– Тогда я лучше возьму три.

Когда Эдмунда увели собираться, Шарлотта протянула руку через стол, забрала у Кока свой блокнот и обратилась к нему деловым тоном, который обычно приберегала для подрядчиков.

– Мистер Кок, вчера вы спрашивали старые книги. Я их нашла. Урожаи записаны с девяносто третьего года, но только общие по поместью, без разбивки по полям.

– Скверно.

– Я тоже так решила. – Шарлотта раскрыла книжку. – Поэтому хотела спросить, как ведете записи вы.

Кок положил карандаш, покосился на исчезнувший из-под его руки блокнот и без всяких церемоний придвинул к себе хозяйственную книгу.

– Покажите.

Он успел просмотреть всего две страницы, когда начал задавать вопросы: отдельно ли записывали пшеницу и ячмень, отмечали ли, что росло на поле в предыдущем году, считали ли урожай с акра или только общий сбор. Шарлотта отвечала, время от времени отвоевывала книгу обратно, чтобы найти нужную запись, Кок тут же забирал ее снова, и довольно скоро стало ясно, что ближайший час они прекрасно обойдутся без меня.

– Я поеду с вами, – вдруг объявила Шарлотта, поднимаясь из-за стола. – Мне все равно нужно увидеть поля, иначе половина этих записей для меня ничего не значит.

– Превосходно. Берите книгу. – Кок повернулся ко мне. – Графиня, а вы?

– А я обещала доктору Моррису приехать к нему.

– Значит, свеклу вы увидите к вечеру, – заключил он и снова повернулся к Шарлотте. – Мисс Фрейзер, записывайте. Начнем с того, чего делать не следует.

С этими словами Кок поднялся из-за стола и направился к двери, продолжая что-то говорить Шарлотте уже на ходу. Та поспешила за ним, прижимая к себе книгу, и через несколько секунд их голоса стихли в коридоре.

Артур дождался, пока дверь за ними закроется, и только тогда сложил газету.

– Ловко.

– Не понимаю, о чем вы.

– Моя жена отдала мистеру Коку своего секретаря и покинула поле боя прежде, чем он успел заметить подмену. Я бы восхитился, если бы не подозревал, что рано или поздно вы с такой же легкостью оставите ему меня.

– Вас будет значительно труднее выдать за секретаря, – подмигнула я Артуру, поднимаясь из-за стола. Он на мгновение замер, явно не ожидав от меня подобной вольности, потом довольно хмыкнул и снова развернул газету.

Выйдя из столовой, я велела Фентону передать Дику, чтобы он сопровождал мальчишек в поле и глаз с них не спускал. А через полчаса я уже ехала с Раддом в город.

– Мистер Моррис говорил вам, что ему нужно?

– Котел для белья.

– Котел, – повторил Радд и замолчал, глядя в окно.

Я слишком хорошо знала это молчание: где-то за ним уже появлялись размеры, трубы, топка и еще две-три вещи, о которых Моррис пока даже не подозревал. Поэтому следующие четверть часа в карете было почти тихо.

Утренний торг с Эдмундом напомнил мне о другом деле, законченном всего несколько дней назад. Поверенный из Бата все-таки приехал в пятницу и провел с Артуром почти полдня. К вечеру завещание было переписано и подписано при двух свидетелях, копию отправили Финчу, и теперь, если Эдмунду когда-нибудь понадобится опекун, мои права были закреплены на бумаге, а не существовали лишь в виде молчаливого согласия всех обитателей дома...

За этими мыслями дорога прошла почти незаметно. Сначала за окном еще мелькали живые изгороди и поля, потом между ними стали попадаться сады, первые ограды и дома, а вскоре за поворотом открылся городок – сразу весь, от церковной башни до двух рядов домов вокруг рыночной площади.

Лечебный дом стоял на месте старого склада, боком к площади, и за те недели, что я его не видела, успел заметно перемениться. Прежнюю кровлю сняли, новую уже крыли черепицей, оставив до конька футов десять; окна первого этажа пробили заново и вставили стекла; двор обнесли, у ворот сложили штабель леса под парусиной. Известковая пыль лежала на всем, до чего успела добраться, включая ноги двух кур, которые при нашем появлении немедленно скрылись под телегой.

У крыльца стояли двое.

Морриса я узнала сразу. Второго видела впервые: мужчина лет пятидесяти пяти в темном сюртуке, который чистили гораздо чаще, чем чинили, с саквояжем у ног. Он повернулся на стук колес, и Моррис, тоже заметив карету, сказал ему несколько слов. Тот ответил коротко и наклонился за саквояжем.

Я вышла из кареты.

– Миледи, – Моррис шагнул навстречу. – Позвольте представить мистера Пиви. Он ведет практику в здешних местах.

Пиви снял шляпу и поклонился с безупречной учтивостью, оставившей, однако, очень мало места для радушия.

– Ваше сиятельство.

– Мистер Пиви.

– Должен признать, графиня, дом получается превосходный. Сухой, теплый, с хорошими постелями. Больным здесь будет удобно.

– Я на это надеюсь.

– Можете не сомневаться. – Пиви надел шляпу. – Прошу меня простить, миледи, но меня ждут у Феллоуза за Кроссингом. Мальчик третий день в горячке. Имею честь.

Он сел в двуколку, явно пережившую не одну зиму под открытым небом, и уехал, не оглянувшись.

– Чем я ему не угодила? – спросила я Морриса, провожая двуколку взглядом.

– Ничем, миледи. В том и беда. – Моррис потер переносицу. – Тридцать лет он здесь один. Выезжает с рассветом, ночует где придется, половину жизни провел в седле между фермами. А теперь в городе стоит каменный дом с постелями и сиделками, и вдобавок появился человек из Лондона, которого привезли сюда господа. Больные, за которыми Пиви прежде тащился восемь миль, теперь сами приходят сюда.

– Значит, ему стало легче.

– Значит, у него стало меньше работы, – ответил доктор и направился к дому. – Прошу, миледи. Я покажу, что уже сделано.

Моррис провел нас внутрь. Готова была пока только западная половина. Внизу отвели две комнаты под прием: в одной стояли стол, скамьи вдоль стен и запертый шкаф, во второй – только умывальный таз на подставке.

Осмотрев обе, мы подошли к подножию лестницы, собираясь подняться, но пришлось посторониться: сверху спускался мальчик с кувшином. Придерживаясь левой рукой за стену, он дошел почти донизу и на предпоследней ступени остановился, чуть повернув голову.

– Здравствуйте, миледи.

– Здравствуй, Абель. Как ты меня узнал?

– По карете, – сказал он. – У вас передняя ось поет. Ее смазать бы.

За моей спиной Радд издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

– Я передам кучеру. Как ты поживаешь?

– Хорошо, миледи. – Он перехватил кувшин поудобнее. – Только полотно нынче дурное принесли, новое. Я мистеру Моррису говорил. Из нового корпия жесткая выходит, комками, а надо стираное, мягкое, чтоб нитка сама шла. У нас в приходе бабы старые простыни на тряпки режут, так я и говорю: пусть отдают сюда, им же все равно.

– Я скажу миссис Бакстон, она соберет по дому.

– Вот это дело. – Абель удовлетворенно кивнул. – А бинты мне мотать не дают, покуда те не перестираны. Я бы уж намотал.

– Ступай, Абель, – сказал Моррис. – Тебя во второй ждут, вода стынет.

Мальчик двинулся дальше, свернул в коридор и пошел по нему уже не касаясь стены.

Глядя ему вслед, я невольно вспомнила, каким он был еще несколько месяцев назад: ершистым, запуганным тетфордским мальчишкой, ослепшим после того, как заглянул в бочку с известью. Теперь он распоряжался, какое полотно годится на корпию, требовал сперва выстирать бинты и уже знал, где раздобыть старые простыни получше новых.

– Смышленого парня вы мне привели, миледи, – сказал Моррис, когда мы поднялись. – Признаться, поначалу я не знал, что с ним делать. А третьего дня утром он сказал мне, что во второй опять жар. Я спросил, с чего взял. Говорит, ночью больной не спал, ворочался и дышал часто. И оказался прав. Я бы заметил только к полудню, когда пришел на обход.

Он открыл ближайшую дверь, пропуская нас вперед.

Наверху было шесть постелей, по три в каждой из двух комнат. Обе выходили окнами во двор; створки сейчас стояли открытыми, и сквозняк шевелил край простыни на ближайшей кровати.

– Вы разделили больных.

– Разделил, миледи. Я достаточно походил по лондонским госпиталям, чтобы не желать устраивать здесь то же самое. Двадцать коек в одной палате, появляется один горячечный – и через несколько дней слегают еще трое. Отчего это происходит, я вам не скажу, но видел такое достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Когда закончим восточную половину, выгорожу еще одну комнату отдельно для горячечных и тех, у кого раны начинают портиться.

Радд, до сих пор молча осматривавший стены и окна, постучал костяшками пальцев по откосу, заглянул под подоконник и наконец повернулся к Моррису.

– Ну а котел?

– Внизу. Идемте, покажу.

Моррис повел нас обратно по лестнице.

– Мне нужно, чтобы белье и корпию вываривали. Сейчас их стирают, полощут и сушат, но этого мало. Я хочу, чтобы после стирки все держали в кипятке, долго, а потом сушили под крышей, а не развешивали по кустам.

– Для этого вам нужен котел.

– Я тоже так думал. А потом вспомнил Хавершем-холл. Там воду не таскают через весь дом всякий раз, когда она нужна. Вот я и решил сначала показать все вам, прежде чем велеть каменщику складывать новую топку.

– Разумно.

Прачечная находилась за кухней, в низкой пристройке с отдельной дверью во двор. Внутри было сыро и тепло; каменный пол уходил к сточной канавке посередине, в углу стоял медный котел на кирпичном основании, почерневший снизу от огня, а возле стены на козлах лежало длинное деревянное корыто.

Радд обошел котел, присел перед топкой, заглянул внутрь, затем поднялся и провел ладонью по стене над ним.

– Воду откуда носят?

– Из колодца. Он во дворе.

Радд вышел за дверь, посмотрел в сторону колодца и вернулся.

– Сколько ведер входит в котел?

Моррис пожал плечами.

– Никогда не считал.

– Восемнадцать. Двадцать, если наливать почти доверху.

– К чему вы ведете?

Радд еще раз посмотрел на котел.

– Я поставлю вам новый за десять дней, Моррис. Хотите медный – будет медный. Хотите вдвое больше этого – получите вдвое больше. И через месяц ваша прачка его возненавидит.

– Почему?

– Потому что котел – самая легкая часть работы. – Радд указал на дверь. – Работа там. Сорок ведер через двор только на одну смену воды. Прежде их носили для стирки, теперь станут носить еще и для вываривания. Первую неделю будут делать, как вы велели. Потом однажды не успеют. Потом решат, что вчера белье было не особенно грязным. А к осени у вас будет превосходный котел, которым пользуются через раз.

Моррис оглянулся на двор.

– И что вы предлагаете?

– Не носить воду.

Радд поднял голову к потолку, потом вышел в коридор, отсчитал несколько шагов вдоль стены и вернулся.

– Насос поставим у колодца. Постоянно качать не нужно: раз в день человек наполнит бак наверху, а дальше вода пойдет своим весом. Бак лучше поставить над этой стеной – она несущая, хотя чердак я еще посмотрю. От него пустим трубу сюда, прямо к котлу.

Моррис уже собирался что-то сказать, но Радд не закончил.

– И вторую – в приемную.

– Зачем?

– Затем, что вы все равно попросите ее через месяц. – Радд посмотрел на него. – У вас там таз на подставке. Кто его наполняет?

– Сейчас Абель.

– Из того же колодца?

– Да.

– Вот и будет кран. А слив можно вывести в ту же канавку, она уже есть.

Моррис помолчал, мысленно примеряя все услышанное к своему дому, потом посмотрел на меня.

– Насколько это дороже?

Я перевела взгляд на Радда.

– Насос недорогой, бак обойдется дороже, трубы – смотря сколько понадобится. – Он еще раз окинул прачечную взглядом. – Против одного нового котла, пожалуй, втрое.

– Втрое, – повторил Моррис.

– Если сравнивать с котлом, которым через год почти перестанут пользоваться, – нисколько.

– Считайте, – сказала я.

Радд кивнул, однако к двери не пошел и еще некоторое время разглядывал котел, словно вопрос с водой потянул за собой другой, который он до сих пор не решил, стоит ли поднимать.

– Миледи, насчет помощника. Кобб посоветовал одного парня, Неда Харкера. Он четвертый год у Тримбла и, если верить Коббу, руки у него на месте.

– А сам Тримбл что говорит?

– Не хочет отпускать.

– Уже неплохо.

Радд хмыкнул, соглашаясь с такой оценкой.

– Я велел ему прийти к девяти. Он должен быть уже во дворе.

– Тогда пойдемте. Заодно и узнаем, прав ли Кобб.

Мы вышли из прачечной. Харкер действительно ждал у штабеля леса и при нашем появлении сразу снял шапку. Ему было года двадцать два или три, рыжеватый, широкий в кости, с большими руками с мелкими белыми отметинами от окалины; одежда была чистой, но рабочей, а на одном рукаве темнело старое прожженное пятно.

– Нед Харкер, ваше сиятельство.

– Мистер Радд говорит, вы четвертый год работаете у Тримбла.

– Да, миледи.

– Почему хотите уйти?

Харкер ответил не сразу. Я ожидала услышать что-нибудь о жалованье или о хозяине, который не желает отпускать хорошего работника, но парень, подумав, сказал:

– Работы не хватает, миледи.

– У Тримбла мало работы?

– Много. Только она вся одна и та же.

Радд едва слышно хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал. Вместо этого развернулся к лечебному дому и указал сначала на колодец, потом на крышу прачечной.

– Хорошо. Колодец там, бак будет наверху. Воду в него накачивают раз в день, оттуда она должна идти к котлу. Зимой труба замерзнет. Куда поведешь?

Харкер проследил за его рукой, посмотрел на колодец, потом на стену дома и, немного подумав, показал на западную сторону.

– Здесь, сэр. Солнце почти весь день.

– Замерзнет.

Парень снова оглядел здание, на этот раз уже не торопясь. Взгляд прошел по окнам первого этажа, поднялся к кровле, задержался на трубе, из которой над крышей тянулся редкий дым, и Харкер вдруг повернулся к Моррису.

– А там что топят, сэр?

– Кухню. И топить будут круглый год.

– Тогда за дымоходом. – Харкер подошел ближе к стене, прикидывая что-то на глаз. – Трубу пустить рядом и закрыть доской. Тепло останется внутри, камень ломать не придется.

Радд молчал. Полгода назад, когда мы разбирались с трубами в Хавершем-холле, он сам пришел почти к тому же решению и потом возвращался к нему при каждом удобном случае, чрезвычайно довольный тем, что сумел провести воду через дом, не разобрав для этого половину стен. Теперь Харкеру понадобилось несколько минут и один дымоход.

– Двенадцать шиллингов в неделю, – сказал Радд наконец. – Работать будешь у меня, а не при мне. И если хоть раз услышу от тебя «у нас так не делают», в тот же день вернешься к Тримблу.

Харкер моргнул, явно не ожидав, что испытание уже закончилось, а потом посмотрел на меня, словно все-таки хотел убедиться, что Радд вправе нанимать людей за мой счет.

– Мистер Радд здесь распоряжается, – подтвердила я. – Я только плачу.

– Когда начинать, сэр?

– Завтра. В семь утра будете в Хавершем-холле, спросите меня у Фентона. Инструмент свой есть?

– Есть.

– Несите весь. Я посмотрю, что годится.

Харкер надел шапку, тут же вспомнил обо мне и снова ее снял, отчего Радд отвернулся, пряча улыбку. На этот раз я отпустила парня прежде, чем ему пришлось решать, следует ли повторить все в третий раз, и через минуту он уже шагал через двор к воротам.

Моррис первым направился обратно в лечебный дом, и я пошла за ним, оставив Радда у входа – тот снова задрал голову к крыше и, судя по всему, уже прикидывал, где разместить бак. В приемной Моррис сразу свернул к окну, возле которого на скамье сидел мужчина с перебинтованной рукой.

Подойдя ближе, я увидела, что левая рука была уложена в лубок от запястья до локтя; дощечки перехватывала в двух местах полотняная тесьма, причем один узел явно развязывали и затягивали заново, торопливо и кое-как.

– Второй раз за две недели, – вздохнул Моррис, принимаясь развязывать этот самый узел. – На пятый день повязка сдвинулась, я переложил. Сегодня утром съехала снова.

– Я не двигал, сэр, – торопливо проговорил мужчина, покосившись в мою сторону.

– Мистер Барлоу, вы полезли на леса. А я велел беречь руку.

Барлоу опустил глаза, но спорить не стал. Моррис распустил тесьму, снял верхнюю дощечку и осторожно повернул его руку к свету. Предплечье было желтовато-серым, две красные полосы пересекали кожу там, где лежала тесьма, а возле места перелома уже проступала впадина, которой там явно быть не полагалось.

– И что мне с ним делать? – Моррис поднял тесьму двумя пальцами. – Затяну крепче, чтобы держало, – передавлю руку, и к пятому дню получу синие пальцы, а к десятому, чего доброго, антонов огонь. Оставлю слабее, чтобы кровь ходила, – дощечка снова поедет. И поедет непременно, потому что человек ест, спит, чешется и вообще имеет дурную привычку жить, пока у него срастаются кости.

– Жена у меня, сэр. И трое.

– Вот именно, – отозвался Моррис уже тише. – Вот именно.

Он взял руку Барлоу обеими ладонями и начал осторожно прощупывать кость большими пальцами. Каменщик втянул воздух и задышал через нос, коротко и часто; на лбу почти сразу выступила испарина, но руку он не отдернул.

– Уже схватилась, – проговорил Моррис, не поднимая головы. – Еще мягко, но схватилась. А значит, мне придется сейчас снова ее тревожить и ставить как следует, потому что за три дня кость успела пойти не туда. Если через неделю все съедет в третий раз, придется ломать.

Я посмотрела на снятые дощечки, на смятую полотняную тесьму, потом на красные полосы, оставшиеся на предплечье Барлоу. Все это выглядело слишком ненадежным для руки, которую предстояло удерживать неподвижной еще несколько недель.

– Неужели нет другого способа удержать кость?

– Если есть, я его не знаю, – буркнул Моррис, продолжая ощупывать руку.

К этому времени в приемную вошел Радд и остановился у двери. Я дождалась, пока Моррис закончит осмотр, и, осторожно подбирая слова, продолжила:

– Когда мистер Радд прокладывал трубы в Хавершем-холле, после него восстанавливали лепнину. Разводили какой-то белый состав, накладывали по месту, а вскоре его уже нельзя было продавить пальцем. Он принимал любую форму, до последнего завитка.

Моррис, уже собиравшийся снова уложить руку Барлоу в лубок, задержал ее на ладони.

– Гипс.

– Кажется, да.

– Хм… я делал маски, когда был студентом. В анатомическом театре. Посмертные, для родни и для коллекции. Мы накладывали гипс на лицо, и он снимал все: каждую морщину, каждый рубец... – Моррис снова посмотрел на руку Барлоу, теперь уже совсем иначе.

– Погодите, – вмешался Радд. Он подошел к скамье и взял оставленную Моррисом тесьму. – Комом гипс не положишь. Обмажете руку целиком – получите тяжелую скорлупу, которая еще и треснет, если внутри останутся пустоты.

– А как?

Радд провел тесьму между пальцами, задумался и вдруг растянул ее перед собой.

– Полосами. Взять полотно, пропитать жидким гипсом и обматывать руку слой за слоем, с нахлестом. Полотно не даст ему треснуть, а сам гипс ляжет по руке и схватится одним куском.

Моррис уже смотрел не на Радда, а на руку.

– Ниже локтя и выше кисти. Пальцы оставить наружу – я должен их видеть.

– Оставим.

– И снять, – продолжил Моррис. – Если через три дня пальцы посинеют, я должен снять эту штуку сразу, а не посылать в Тетфорд за долотом.

Радд нахмурился, на этот раз надолго, затем взял со стола ножницы, посмотрел на них, раскрыл и снова положил.

– Сделаю другие. Узкие, с тупым концом снизу, чтобы можно было провести вдоль кожи и не порезать ее. Через два дня будут у вас. Если резать всегда по одной линии, оболочка раскроется, а потом, если понадобится, ее можно будет снова сложить вокруг руки и стянуть.

Они замолчали почти одновременно. Моррис смотрел на предплечье Барлоу, Радд – на тесьму в своей руке, и несколько секунд казалось, что оба уже мысленно делают то, чего еще никогда не делали в действительности.

Первым отступил Моррис.

– Нет.

Радд поднял голову.

– Что – нет?

– Я не стану этого делать. – Моррис отошел к столу и уперся в него ладонями. – Я не знаю, что будет происходить под этой оболочкой. Не знаю, станет ли она жать, когда высохнет, и что сделается с кожей, если она проведет под гипсом шесть недель, а меньше кости я дать не могу. У некоторых людей от извести за один день руки покрываются сыпью; отчего – не знаю, но видел. И главное, я не знаю, успею ли заметить беду. С лубком я в любую минуту распущу тесьму и посмотрю, что под ним. Здесь я этого сделать не смогу.

– Барлоу живет рядом, а не в восьми милях за Кроссингом, – проговорила я. – Что мешает вам смотреть на него хоть каждый час?

– Смотреть на что?

– На пальцы, которые вы только что велели оставить снаружи. Вы по цвету кожи определяете, достаточно ли к руке поступает крови; я видела, как вы делали это с Артуром, и вам понадобилось меньше минуты. Сыпь зудит, воспаление дает жар. Если вам хоть что-нибудь не понравится, у вас будут ножницы мистера Радда. Снимете гипс, осмотрите руку и, если понадобится, наложите новый.

Моррис ничего не ответил и посмотрел на Барлоу, который все это время сидел с рукой на колене и сосредоточенно нас слушал, понимая далеко не каждое слово, но прекрасно осознавая, что речь идет о его руке и, следовательно, о его будущем.

– Сет, вы все слышали.

– Слышал, сэр.

– Тогда я скажу прямо, а вы ответите, и любой ваш ответ меня устроит. Я хочу вместо дощечек наложить на руку оболочку из гипса. Никогда прежде этого не делал и не могу обещать, что она не повредит. Она может оказаться слишком тесной, может натереть кожу или вызвать сыпь, а я не сумею заглянуть под нее так легко, как под лубок. Если замечу неладное, сниму ее и вернусь к дощечкам, но день или два мы можем потерять.

– А если все пойдет как надо?

– Тогда кость не сдвинется ни на пятый день, ни на десятый, ни оттого, что вы повернетесь во сне.

Барлоу посмотрел на свою руку.

– А если оставить как теперь, сэр?

– Сегодня я снова поставлю кость как следует, и это будет больно. Потом наложу новый лубок, и следующие четыре недели буду ждать, не съедет ли он опять.

– А если съедет?

Моррис помолчал.

– Тогда придется ломать.

Барлоу медленно провел большим пальцем здоровой руки по краю скамьи.

– Я каменщик, сэр. У меня в этой руке вся моя цена. Криво срастется – возьмут раствор подавать, за половину денег, и то пока молодой. А у меня жена и трое детей. – Он поднял глаза на Морриса. – Кладите вашу штуку.

– Вы понимаете, что я за нее не ручаюсь?

– А за дощечки вы тоже не ручались, сэр. Они уж два раза съехали.

Моррис неожиданно рассмеялся, коротко и почти без веселья, но тут же оборвал себя и снова посмотрел на руку Барлоу.

Я оставила их втроем. Смотреть, как Моррис будет заново складывать кость, мне не хотелось, а помочь я уже ничем не могла, поэтому я вышла во двор, прикрыв за собой дверь как раз в тот момент, когда Барлоу глубоко втянул воздух и Моррис велел ему не двигаться.

После тишины приемной двор оглушил меня сразу всем. На крыше стучали молотки, кто-то перекликался с верхнего этажа, возле кухни звякнули ведра; пахло свежеструганным деревом, а от лавки напротив тянуло жареным луком. Последний запах оказался самым соблазнительным: время уже перевалило за полдень, и желудок немедленно напомнил, что после завтрака я ничего не ела.

Я успела обойти здание, посмотреть, насколько продвинулись кровельщики, и выслушать от старшего каменщика объяснение, почему еще два дня дождя обойдутся мне в лишние три фунта, прежде чем дверь лечебного дома снова открылась.

Моррис и Радд вышли почти одновременно. Оба вытирали руки, только Моррис делал это машинально, продолжая о чем-то думать, а у Радда на рукаве появилась новая белая полоса.

– Сложили, – сказал Моррис. – Держался хорошо. Не кричал.

– А вы?

Моррис покосился на меня.

– А я, миледи, второй раз обнаруживаю, что за много лет практики ни разу не задал себе вопроса, можно ли это делать иначе. Признаться, начинаю опасаться вашего общества.

– Мистер Радд опасается его с января.

– И, судя по всему, совершенно напрасно. Ему это, кажется, на пользу.

Радд ничего не ответил, хотя по тому, как он свернул полотенце и положил его на край бочки, было понятно, что услышал.

До отъезда оставалось еще немало дел. Радд полез на чердак, измерять место для бака, Моррис повел меня смотреть восточную половину, где каменщики только начали ставить перегородки, в результате к карете мы выбрались только в первом часу.

Обратная дорога прошла почти в молчании. Радд устроился напротив с блокнотом на колене и считал, придерживая страницы большим пальцем всякий раз, когда колесо попадало в колею. Где-то на полпути он вдруг сообщил, ни к кому особенно не обращаясь, что бак надо ставить не на чердак, а над прачечной, прибавил после недолгой паузы, что с самого начала это знал, и снова углубился в цифры.

Я оставила это заявление без ответа.

К воротам Хавершем-холла мы подъехали около половины второго. Майское солнце стояло высоко, ярко блестело на стеклах и выбеливало гравий перед крыльцом. Фентон встретил меня в холле, принял накидку и сообщил, что мисс Фрейзер и мистер Кок вернулись с полей около часа назад.

– Его сиятельство в библиотеке, миледи... мистер Кок сейчас с ним.

– Обсуждает с Артуром результаты осмотра?

– Полагаю, да, миледи.

Голос Кока я услышала, не доходя нескольких шагов до двери – бодрый, ничуть не уставший после утра в полях и звучавший сквозь дубовые створки отчетливее, чем мне бы того хотелось.

– ...и я говорю вам, милорд, что овца ваша мелка. Не дурна, а мелка. Лестерский баран поправит вам это в два поколения, и я готов прислать вам его сам, за свой счет, единственно из желания увидеть, что из этого выйдет.

– Мистер Кок, я всю жизнь полагал, что мои овцы достаточно велики, чтобы их есть.

– Их и будут есть, милорд. Просто их станет больше.

Я взялась за ручку двери и задержалась на мгновение, прислушиваясь к наступившей внутри паузе и прикидывая, во что мне обойдется этот вечер. Потом все же открыла дверь.