Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Глава 15

– Палата лордов, милорд, разместится в западном крыле, – ответила я, проходя в гостиную. – Там холоднее, и заседания, надеюсь, будут короче.

– Боюсь, графиня, вы рискуете добиться обратного.

Я улыбнулась и повернулась к гостям. Леди Уилкс уже поднялась мне навстречу, и в следующий миг крепко меня обняла, совсем не так, как обнимались в лондонских гостиных, где даже между близкими знакомыми умудрялись оставить расстояние в ладонь.

– Дорогая моя, – проговорила она мне куда-то в плечо. – Простите, что без предупреждения. Я больше не могла оставаться в Лондоне.

– Вам совершенно не за что просить прощения.

Она отстранилась, но рук моих не отпустила.

– Уилкса не стало три недели назад, – сказала она тихо, совсем не тем голосом, каким обыкновенно сообщала новости.

Я не сразу нашлась с ответом. Я ведь ни разу его не видела. За все время нашего знакомства леди Уилкс упоминала мужа редко и вскользь, всегда примерно одинаково – «мистер Уилкс полагает», «мистер Уилкс опять не согласен с газетой», – и постепенно он сделался для меня чем-то вроде мебели в ее доме: я знала, что она существует, занимает свое место, но почти никогда ее не замечала.

– Мне очень жаль.

– Знаю. – Она сжала мои пальцы. – Вы единственная, кто до сих пор не рассказал мне, каким прекрасным человеком он был. Не надо, дорогая. Прошу вас.

– Не стану.

– Вот и славно. – Леди Уилкс отпустила мои руки. – А теперь посмотрите на моего Серого. Он совершенно освоился и, кажется, уже взял ваших разбойников под начало.

Серый, услышав свое имя, повернул голову и посмотрел на меня без всякого выражения. Леди Уилкс тем временем вернулась в кресло, и Воронцов, до сих пор тактично державшийся в стороне, наконец приблизился.

– Графиня Хавершем. Прошу простить наше вторжение.

– Граф Воронцов. Вы оказали нам честь.

– Не уверен, что завтра вы останетесь того же мнения. – В его глазах мелькнуло нечто, что я не сразу распознала как юмор. – Боюсь, мы с лордом Эшвортом прибыли к вам по одному и тому же делу. И каждый, разумеется, рассчитывал оказаться первым.

Я перевела взгляд на Эшворта. Он стоял у окна с чашкой в руке и не сделал ни малейшей попытки подтвердить сказанное или опровергнуть его, лишь наклонил голову, приветствуя меня.

– Полагаю, дело достаточно важно, если привело вас обоих в Норфолк лично. Тем более разумно будет отложить его до завтра.

– Как пожелаете, графиня.

Леди Джерси я оставила напоследок – главным образом потому, что она явно этого ожидала. Она сидела напротив Артура и все то время, пока я обходила гостиную, наблюдала за мной с доброжелательным вниманием, от которого невольно хотелось проверить, все ли на тебе застегнуто.

– Графиня. Вы, должно быть, гадаете, что привело меня сюда.

– Я полагала, вы избавите меня от необходимости гадать.

– Непременно. – Она поставила чашку. – Я проезжала мимо. Направлялась в свое поместье и решила заехать к вам. К тому же в Лондоне нынче едва ли говорят о чем-нибудь, кроме вашего Норфолка. Если весь свет его обсуждает, кому-нибудь следовало наконец на него взглянуть.

– И что же вы обнаружили?

– Пока только грязную дорогу от Тетфорда и превосходный чай. – Она снова взялась за чашку. – Впрочем, я никуда не спешу.

В этот момент дверь отворилась, и Фентон пропустил в гостиную Эдмунда.

Мальчика, по всей видимости, привели показать гостям, и мистер Эймс поработал над ним основательно: новый сюртучок, тщательно причесанные волосы и спина такая прямая, какой я у него еще не видела. От дверей Эдмунд поклонился сперва Артуру, затем мне и только после этого всему остальному обществу – именно так, как его учили.

– А, наследник, – произнес Артур. – Подойдите, сэр.

Эдмунд подошел, и Воронцов заговорил с ним почти как со взрослым: давно ли он ездит верхом, какая у него лошадь и отчего он предпочитает именно ее. Эдмунд отвечал коротко и обстоятельно, сообщил, что его пони зовут Бесси, что однажды она наколола копыто, но теперь совершенно здорова, а на вопрос, почему он предпочитает гнедых, возразил, что гнедых вовсе не предпочитает – просто Бесси гнедая.

Воронцов выслушал его с полной серьезностью.

– Что ж, сэр. Против такого довода мне возразить нечего.

Все это время Эдмунд то и дело поглядывал на меня, и каждый раз я ободряюще ему улыбалась. Когда его наконец отпустили, он чинно попрощался с гостями и вышел. Я тоже поднялась с дивана: приличия были соблюдены, все необходимые приветствия состоялись, и теперь я могла наконец подняться к себе.

– Господа, я вынуждена ненадолго вас оставить. Надеюсь, до ужина вы простите мне мое отсутствие. Встретимся в восемь.

– Идите, Катрин, – сказал Артур. – Я развлеку наших гостей рассказом о том, как в этом доме появился водопровод. Они еще не слышали.

– В таком случае постарайтесь не утомить их прежде, чем я вернусь.

Оставив гостей на Артура, я поднялась к себе, где Джейн, едва закрылась дверь, принялась расстегивать мое дорожное платье и одновременно рассказывать обо всем, что произошло в доме. К тому времени, когда я опустилась в горячую воду, я знала о гостях больше, чем за весь предыдущий сезон узнала бы в лондонских гостиных.

Леди Уилкс приехала вчера с одной горничной и одним сундуком, и весь вечер провела у миссис Хавершем, где, по словам Пегги, сперва разговаривала вполголоса, а потом учила мастера Эдмунда раскладывать пасьянс, и оба остались этим очень довольны. Лорд Эшворт привез камердинера, из которого никто в людской не сумел вытянуть ничего, кроме «благодарю» и «мне довольно». Граф Воронцов приехал с дочерью, с двумя слугами и русским лакеем, который по-английски знал три слова и употреблял их с таким достоинством, что миссис Бакстон отвела ему лучшее место у кухонного очага. А горничная леди Джерси уже успела поссориться с Питерсом из-за утюга и, что особенно поразило Джейн, в этой ссоре победила.

Я сползла в воду чуть глубже, пока горячая вода не поднялась к самым плечам, устроила голову на краю ванны и, закрыв глаза, слушала вполуха, как Джейн продолжает перебирать новости. Несколько минут я позволила себе просто лежать, пока не вспомнила об ужине.

– Как рассадили гостей?

– Мистер Фентон спрашивал его сиятельство. Его сиятельство сказал, что это забота графини.

– И мистер Фентон...

– Ждет вас, миледи. У себя в буфетной, с карточками.

Карточки я разложила за четверть часа. Артур во главе, я напротив. Леди Уилкс справа от Артура, где он сможет о ней позаботиться и где никто не заставит ее говорить больше, чем она захочет. Воронцов справа от меня, как старший из гостей. Леди Джерси слева от Артура. Эшворта я поставила рядом с Воронцовой.

Оставались Моррис, Шарлотта и Радд.

Доктор – человек ученый, за столом любого сквайра он сидит по праву. Шарлотта – дочь шотландского барона, пусть и разорившегося. А мистер Радд был сыном мельничного подручного и в любом другом доме Англии ужинал бы в людской. Однако до сих пор за нашим столом это никого не смущало и отослать его вниз именно сегодня означало бы дать понять, что прежде его присутствие терпели лишь потому, что рядом не было общества получше.

Оставалось решить только, куда его посадить. Я перебрала карточки и нашла Радду место между Моррисом и Шарлоттой. Если графу Воронцову или леди Джерси неудобно ужинать с механиком, они вольны ужинать у себя.

Стопку с готовой рассадкой я отдала Джейн для Фентона, после чего оставшегося до ужина времени едва хватило, чтобы переодеться и привести в порядок волосы. Когда я наконец спустилась, гости уже собрались в гостиной, и мисс Воронцова, заметив меня в дверях, сразу поднялась навстречу.

– Графиня, простите, что мы явились без приглашения. Вина в этом моя: всю зиму я писала в Петербург о вашей мануфактуре – о сушеном мясе, о том, как из небольшого мешочка за четверть часа получается суп и как трудно отличить его от свежего. Писала без всякого умысла, просто потому, что мне самой все это казалось удивительным. А потом письма мои попали к людям, которым ваши способы заготовки оказались нужны, и теперь уже они написали отцу.

– И весьма настойчиво, – подтвердил Воронцов. – Но, полагаю, дела могут подождать до завтра. Мы все устали с дороги, а вы, графиня, больше прочих.

Я успела лишь заверить его, что до завтра мануфактура никуда не денется, когда Фентон появился в дверях и объявил, что ужин подан. Эшворт, доктор Моррис и Артур отошли от окна, Шарлотта с Раддом поднялись со своих мест у камина, леди Уилкс закончила что-то говорить леди Джерси, и гости вслед за Артуром потянулись в столовую.

Большую столовую не открывали с Рождества, но сегодня Фентон зажег оба канделябра и свечи в стенных бра, и в их свете дубовые панели, которые я привыкла видеть темными, приобрели теплый медовый оттенок. Судя по ужину, неожиданное прибытие гостей миссис Бакстон восприняла как личное испытание ее способностей: после супа из спаржи подали тюрбо под раковым соусом, затем утят с молодым горошком из парников и седло барашка.

К тому времени, когда подали кларет, общий разговор уже распался на несколько отдельных бесед. Артур пил понемногу, но Моррис, сидевший по левую руку от Шарлотты, с неодобрением поглядывал на его бокал. Один из этих взглядов не укрылся от леди Джерси.

– Граф Хавершем, ваш доктор смотрит на вас так, словно вы пьете яд.

– Мой доктор, леди Джерси, смотрит так на все, что мне нравится, – отозвался Артур, не оборачиваясь. – Это его способ проявлять привязанность. Моррис полагает, что человек моего возраста должен особенно дорожить жизнью, а потому последовательно лишает ее всего, что делает ее приятной.

Леди Джерси улыбнулась.

– И давно продолжается эта борьба?

– Никакой борьбы, – возразил Артур. – Доктор дает мне советы, я их внимательно выслушиваю, после чего каждый из нас поступает так, как считает нужным. До сих пор это позволяло нам сохранять самые добрые отношения.

Моррис, до этого невозмутимо занимавшийся ужином, поднял глаза.

– Его сиятельство несколько преувеличивает суровость моих предписаний.

Леди Уилкс, слушавшая их перепалку, засмеялась. Смех вышел прежний, звонкий, на всю столовую, но оборвался на середине так резко, что за столом на мгновение стало тихо. Она опустила глаза, поправила черную кружевную манжету и что-то тихо сказала Артуру. Он ответил ей так же, после чего подвинул к леди Уилкс блюдо с горошком и ободряюще улыбнулся.

Неловкую тишину первым нарушил Воронцов, спросив меня о Норфолке. Разговор довольно скоро дошел до Кока, и тут выяснилось, что граф побывал в Холкеме лет десять назад. Он помнил ячмень, помнил овец и, к моему удивлению, даже норфолкский плуг, о котором отзывался с тем же уважением, с каким Кок отзывался о нем сам.

– У вас, как я понял, мистер Кок провел неделю, – заметил он.

– Четыре дня.

– Это много. Меня он продержал на своих полях полтора дня, и я уехал с ощущением, что провел там месяц и что земля в России устроена совершенно неправильно.

– Он и нам сказал то же самое.

– Он говорит это всем, графиня. И почти всегда бывает прав.

Пока мы говорили, Эшворт почти не вмешивался в общий разговор. Он был внимателен к Воронцовой, которая отвечала ему с той же сдержанной любезностью, что и прочим, отдал должное барашку и вовремя поддержал Шарлотту, когда та рискнула заметить что-то о пошлинах на пеньку. Раз или два я ловила на себе его взгляд, но стоило мне поднять глаза, как он уже смотрел в тарелку или на говорящего.

К десерту разговор снова сделался общим. Подали клубнику и лимонное желе, леди Уилкс, заметно оживившаяся после недавней неловкости, оглядела стол и вдруг обратилась к Воронцовой:

– Вы не представляете, мисс Воронцова, как я рада, что вы здесь. Мне так хотелось показать вам моего Серого. Он, как вы, вероятно, слышали, с вашей родины.

Я уронила ложку в желе.

– Из России? – переспросила Воронцова.

– Голубой русский кот, его мне подарила графиня Хавершем. Мне рассказали, что их держат при дворе, а вывоз строжайше запрещен. Моряки из Архангельска рискуют головой… – Леди Уилкс оглянулась, и лицо ее просветлело. – Да вот же он!

Серый, по всей видимости, счел, что ужин затянулся, и явился напомнить о себе. Он сидел у порога столовой, дымчатый, крупный, и глядел на стол с совершенно царским безразличием.

Воронцова несколько мгновений молчала. Потом чуть подалась к отцу и едва слышно спросила по-русски:

– Разве в России есть такие коты?

– Не знаю, – так же тихо ответил Воронцов. – Я не был дома семнадцать лет, и в Архангельске не бывал ни разу. Но если леди Уилкс желает считать его русским, не вижу причин лишать ее этого удовольствия. Тем более сейчас.

И, прежде чем дочь успела что-нибудь ответить, обратился к леди Уилкс:

– Вам досталось редкое животное, миледи. Должен признаться, даже мне прежде не случалось видеть подобного.

Леди Уилкс просияла. А я вытащила ложку из желе, положила ее на край тарелки и с большим вниманием занялась клубникой. Русскую речь, звучавшую совсем рядом, я не слышала больше года, и сейчас мне понадобилось все умение держать лицо, чтобы не поднять глаз и ничем не показать, что я понимаю каждое слово.

Разговор за столом тем временем ушел от русских котов так же легко, как прежде пришел к ним. Когда подали последнее блюдо и мы поднялись из-за стола, дамы перешли в гостиную, мужчины остались в столовой, и еще некоторое время из-за закрытых дверей доносились их голоса.

Леди Джерси заняла место у камина, леди Уилкс устроилась неподалеку. Мы успели обменяться всего несколькими фразами, когда дверь столовой открылась и в гостиную начали входить мужчины. Воронцов появился одним из первых, но вместо того, чтобы направиться к дамам, задержался у двери, дождался Радда и остановил его прежде, чем тот успел пройти дальше.

– Мистер Радд, вы за ужином упомянули, что по дороге из Лидса у вас треснула ось. Скажите, отчего? Мне по роду службы приходится много ездить по Англии, и поломки в дороге случаются чаще, чем хотелось бы. Оси в особенности доставляют немало хлопот.

Радд, кажется, не ожидал, что граф запомнил такую мелочь.

– Железо, сэр. Кузнец в Тетфорде, что ее ковал, брал какое подешевле. В середине раковина была с горошину. Я ее видел на изломе.

– И какое следовало брать?

– Ваше, – сказал Радд.

Воронцов поднял брови.

– Русское, сэр. Которое идет из Петербурга с клеймом соболя. Лучше полосового железа к нам не приходит. В Шеффилде за него дерутся, а тут, в провинции, его и не видели, потому что дорого. Кузнец в Грантеме, что чинил нам ось, берег у себя в сарае две полосы как святыню и на мою ось дать не согласился, сколько я ни просил.

– Даже для кареты графини?

– Тем более для кареты графини. Сказал, соболь для дела, а не для того, чтобы возить его по английским дорогам. – Радд хмыкнул. – Я с ним был совершенно согласен, сэр.

Воронцов рассмеялся – коротко и совершенно искренне, так что леди Джерси даже обернулась от камина.

– Я непременно передам это в Петербурге. Там будет приятно узнать, что русское железо в Грантеме берегут усерднее, чем у нас. Но вот что мне действительно любопытно: вы сумеете отличить это клеймо от поддельного? Мне говорили, что в Гулле шведское железо продают под нашим соболем.

Этот вопрос окончательно избавил Радда от последних сомнений относительно серьезности намерений посла. Воронцов придвинул к окну кресло, Радд после недолгого колебания устроился на подоконнике, и очень скоро оба, кажется, забыли об остальных.

Когда ближе к концу вечера я снова обратила на них внимание, Радд уже чертил пальцем на запотевшем стекле какую-то схему, а Воронцов следил за его объяснениями с величайшим вниманием.

В это время как раз подали чай, и гости понемногу переместились от окон и камина к столу. Шарлотта взялась разливать, леди Джерси почти сразу завладела Артуром и Моррисом одновременно, что удавалось ей, по-видимому, без малейшего труда, а я, получив свою чашку, отошла к камину. Там меня и нашел Эшворт.

– Графиня.

– Лорд Эшворт. Надеюсь, вас хорошо устроили.

– Превосходно. Ваш дворецкий поместил меня в комнату с видом на пруд и предупредил, что по утрам туда ходят мальчики, но что шуметь им запрещено. – Он чуть улыбнулся. – Полагаю, это означает, что шуметь они будут.

– Полагаю, что так.

Некоторое время мы молчали. За моей спиной звякали чашки, с другого конца гостиной доносился голос леди Джерси, а у окна Воронцов по-прежнему беседовал с Раддом.

– Вы были в Лидсе, – сказал Эшворт.

– Мне казалось, это не тайна.

– Ни в малейшей степени. Ваш дворецкий сообщил об этом всем, кто спрашивал, где хозяйка, а спрашивали все. – Он смотрел на огонь. – В Лидсе, насколько мне известно, есть только одно, ради чего стоит проехать сто семьдесят миль в мае.

– Суконный рынок?

– И это тоже. – Он наконец повернулся ко мне. – Я не стану спрашивать, успешно ли вы съездили. Вы ответите, что превосходно, и я не узнаю ничего.

– Тогда о чем вы хотели спросить?

– Я хотел просить вас о разговоре. Не сегодня, – добавил он прежде, чем я успела ответить. – Завтра утром, если позволите. В любой час и в любом месте, которое вы сочтете удобным.

– Это касается того, о чем мы говорили в Гайд-парке?

– Отчасти. С тех пор многое сдвинулось.

– Завтра в десять. В библиотеке, – сказала я, сделав глоток чая.

– Буду.

Эшворт коротко кивнул и отошел к Шарлотте, как раз наливавшей себе вторую чашку. Через минуту они уже вернулись к пошлинам на пеньку, на которых остановились за ужином.

В гостиной становилось тише, и я заметила, что леди Уилкс опять замолчала. За ужином она почти вернулась к себе прежней, но теперь сидела чуть в стороне от остальных, и я подошла к ней.

– Пойдемте со мной.

Она поднялась без вопросов, словно ждала этого, и мы перешли в малую гостиную. Здесь горела одна лампа, окна стояли открытыми, и из парка тянуло сырой травой и сиренью, которая в этом году зацвела поздно. Леди Уилкс села в кресло у окна, сложила руки на коленях и некоторое время молчала, что за все время нашего знакомства случалось с ней, кажется, впервые.

Наконец она заговорила:

– Вы не спросили, почему я приехала, дорогая... Я уехала от сочувствия. Вы не представляете себе, что это такое. Каждое утро приезжают. Каждое утро кто-нибудь сидит в моей гостиной с таким лицом, словно пришел на похороны. Держат меня за руку. Говорят, что он был прекрасным человеком. Смотрят, заплачу я или нет, а когда я не плачу, уезжают и рассказывают, что я держусь удивительно, и в их голосе я слышу, что держусь я, по их мнению, чересчур хорошо. – Она перевела дыхание. – А если я вдруг засмеюсь, как сегодня за ужином, об этом узнает весь Лондон к вечеру следующего дня.

– Здесь не узнает.

– Здесь не узнает, – согласилась она. – Потому я и здесь. Хавершем – единственный человек на свете, который за два дня ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Он спросил, не холодно ли мне у окна, и велел подвинуть кресло. А вчера за картами сказал, что я играю так же скверно, как прежде, и что траур меня нисколько не исправил. – Она вдруг улыбнулась. – Я чуть не расцеловала его.

Я подошла к столику, налила ей немного кларета и протянула бокал. Леди Уилкс взяла его, но пить не стала.

– Уилкс