Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Глава 14

Выехали мы в субботу, едва рассвело. До Лидса было около ста семидесяти миль, и даже при хорошей погоде рассчитывать добраться туда раньше чем за три дня не приходилось.

Первый день мы ехали на запад, через Тетфорд, по плоской, разлинованной канавами земле, где небо занимало едва ли не три четверти всего, что было видно из окна. Дорога после нескольких сухих дней оказалась вполне сносной, лошадей меняли без особых задержек, и к вечеру мы добрались до Хантингдона. На следующий день местность понемногу начала меняться, деревни попадались чаще, движение на дороге сделалось оживленнее, а ближе к вечеру впереди показался Стамфорд.

Из всех городов на этой дороге именно он почему-то запомнился мне лучше остальных. Дома здесь были сложены из желтого камня, над крышами со всех сторон поднимались церковные шпили, а посредине этого старого, чинного города стояла огромная гостиница с широкой аркой, куда одна за другой въезжали почтовые кареты. Под аркой не прекращалось движение: форейторы перекрикивались с конюхами, звенела сбруя, хлопали дверцы, усталых лошадей уводили и почти тотчас подводили свежих. Я невольно засмотрелась на эту работу. Карета исчезала во дворе, вокруг нее на несколько минут собиралось полдюжины человек, и не проходило четверти часа, как она снова выкатывалась на улицу с новой упряжкой.

Нам отвели три комнаты наверху, тесные, но чистые, с низкими потолками и окнами во двор. Мы с Джейн предпочли ужинать у себя: нам принесли холодную баранину, пирог с угрем и весьма недурное пиво. Радд с Диком спустились в общую залу, откуда до полуночи доносились голоса, смех и грохот отодвигаемых стульев, а несколько раз весь дом начинал дрожать от колес очередной кареты, въезжавшей под арку.

Утром выяснилось, что Радд провел вечер с большей пользой, чем я предполагала. К экипажу он явился одним из последних, дождался, пока Джейн устроится рядом со мной, забрался внутрь и, еще не успев как следует усесться напротив, сообщил:

– В Донкастере на будущей неделе скачки, миледи. Все, кто едет на север, теперь спешат туда, и лошадей на станциях разбирают прежде, чем они успевают отдохнуть. Но в Грантеме для нас придержат четверку.

– Каким образом вам удалось это устроить?

– Через одного человека.

Я подождала продолжения, но Радд уже устраивал на коленях дорожный плащ.

– Какого человека, мистер Радд?

– Вчерашнего. Торгует подковным железом, едет до Ньюарка, а его кузен служит на почтовой станции в Грантеме. Я попросил передать, что хорошо заплачу, если к нашему приезду найдутся свежие лошади.

– Значит, вчера в общую залу вы спустились не только ради пива.

– Ради пива тоже, – признал Радд. – Но за кружкой человек расскажет то, чего ни в одном письме не напишет. Я так и про мистера Мюррея впервые услышал. В девяносто шестом, в Уоррингтоне, от одного котельщика, который терпеть его не мог.

– Чем же мистер Мюррей успел ему досадить?

– Платил подмастерьям больше, чем было принято. У соседей из-за него хорошие люди уходили.

Судя по тому, как Радд это произнес, подобный недостаток в его глазах скорее говорил в пользу мистера Мюррея, и я окончательно утвердилась в мысли, что поездка в Лидс затеяна не напрасно.

На третий день дорога начала меняться уже заметно. Сначала исчезли длинные ровные поля, тянувшиеся почти без конца, земля пошла складками, подъемы сделались круче, а лошадям все чаще приходилось сбавлять ход. Затем на горизонте появился дым. Не легкие сизые струйки над деревенскими трубами, которые ветер тут же растаскивал по небу, а плотные, бурые столбы, поднимавшиеся один за другим и висевшие над землей тяжелой пеленой.

К полудню мы ехали уже среди них. По обочинам попадались черные груды шлака, дважды кучеру пришлось прижиматься к краю дороги, пропуская вереницы тяжело нагруженных углем подвод, а каменные стены домов, деревья и даже придорожная трава словно покрылись тонким слоем копоти. Я опустила стекло, вдохнула и почти сразу узнала знакомую смесь угольного дыма, сырости и горячего железа. В Саутуорке воздух возле мануфактур пах почти так же, только здесь этот запах не принадлежал одной улице или нескольким дворам – он тянулся на мили.

Радд с самого появления первого дыма почти не отрывался от окна. Теперь он подался вперед, всматриваясь во что-то, и на его обычно невозмутимом лице проступило нетерпение.

– Скоро, миледи, – проговорил он.

Лидс открылся с вершины очередного холма, и я невольно подалась к окну, пытаясь рассмотреть город сквозь висевшую над долиной дымную пелену.

Почему-то я ожидала увидеть нечто вроде Нориджа, только больше, шумнее и, пожалуй, грязнее, но ошиблась. Внизу, по обоим берегам реки, лежал город из темного камня и красного кирпича, над которым вместо привычного неба стояла настоящая крыша из дыма. Сквозь нее еще угадывались колокольни, однако они терялись среди фабричных труб – высоких, прямых, каких во всем Норфолке не сыскалось бы и одной. Каждая дымила по-своему: одна выбрасывала густой черный дым, другая бурый, третья почти белый, и ветер медленно смешивал их над крышами.

Но сильнее всего мое внимание привлекли здания вдоль реки. Длинные, в пять, а некоторые и в шесть этажей, с бесконечными рядами совершенно одинаковых окон и без единого украшения, издали они напоминали казармы.

– Что это? – спросила я, указав на ближайшее.

Радд проследил за моей рукой.

– Фабрики, миледи. Вон та, большая, суконная фабрика Готта. Он первым собрал все под одной крышей: мойку, чесание, прядение, валяние. Прежде суконщики большую часть работы делали по домам, а потом свозили готовое.

Я снова посмотрела вниз. Даже отсюда было видно, насколько этот город отличался от всего, к чему я успела привыкнуть в Англии. Норидж, Линн, даже Саутуорк еще росли улицами, домами, лавками и мастерскими, здесь же над городом уже поднималось что-то другое, знакомое мне куда лучше, хотя между этим Лидсом и промышленными городами моего времени лежало почти двести лет.

Около трех часов мы спустились в долину и въехали в город. Улицы оказались уже, чем представлялось сверху, и заполнены людьми настолько, что нашему кучеру приходилось то и дело осаживать лошадей. Навстречу попадались подводы с шерстью и углем, между ними протискивались тележки, носильщики тащили тюки, из лавок выходили приказчики, а стоило заглянуть в любой проулок между домами, как за ним обнаруживался двор, за двором следующий, и каждый был застроен, завален товаром или занят какой-нибудь мастерской.

Широкая улица, по которой мы поднимались от реки, называлась Бриггейт, и на ней же нашлась гостиница – большая, шумная, с золоченым быком над входом и таким количеством экипажей во дворе, что нашим пришлось некоторое время ждать, пока освободится место у крыльца.

Пока Дик занимался лошадьми и людьми, мы с Раддом сговорились насчет комнат. Он уже собирался уходить, когда вдруг остановился у двери.

– Завтра вторник, миледи.

– Я пока еще не настолько устала от дороги, чтобы забыть день недели, мистер Радд.

– Суконный рынок, – пояснил он, ничуть не смутившись. – Если хотите увидеть Лидс, вставать придется рано.

– И что же в нем такого?

– Увидите. Начинается в шесть. – Радд едва заметно усмехнулся и больше из него вытянуть мне ничего не удалось. Он пожелал нам с Джейн доброй ночи и ушел, а я наконец смогла оглядеться.

Комната мне досталась небольшая, выходившая окнами на улицу, поэтому даже за закрытыми ставнями Бриггейт не позволял забыть о своем существовании. Колеса грохотали по мостовой, где-то внизу то и дело хлопала дверь, звенел колокольчик, созывая слуг, а один особенно громкий постоялец несколько раз требовал седельщика, хотя никто, судя по всему, не понимал, зачем ему тот понадобился на ночь глядя.

Ужин мы с Джейн снова велели подать наверх. После двух дней в дороге мне меньше всего хотелось сидеть в общей зале среди незнакомых людей, и потому горячая баранина с луком, хлеб, сыр и чай показались вполне достойным завершением дня. Джейн, впрочем, едва дождалась, пока лакей закроет за собой дверь.

– Миледи, вы видели женщин внизу?

– Каких именно? Там их было не меньше дюжины.

– Тех, что с шерстью. Одна держала тюк больше себя и еще ругалась с каким-то мужчиной из-за цены. А потом сама взвалила его на прилавок.

– Значит, мужчина назвал плохую цену, – ответила я, велела Джейн разбудить меня в половине шестого и, закончив ужин, легла раньше обычного, хотя уснуть удалось далеко не сразу. Город за окном еще долго гремел колесами, перекликался голосами и хлопал дверями, а когда я наконец провалилась в сон, мне показалось, что прошло всего несколько минут, как Джейн уже стучала в дверь комнаты.

К половине шестого за окнами едва начинало светлеть. Я наскоро оделась, выпила чашку горячего чая и спустилась вниз, где обнаружила Радда совершенно бодрым и, судя по выражению лица, весьма довольным тем, что мне все-таки стало любопытно.

На улице город уже просыпался. По Бриггейту грохотали первые подводы, открывались лавки, из переулков один за другим выходили люди, и чем дальше мы отходили от гостиницы, тем больше их становилось. Почти все спешили в одну сторону, так что вскоре нам оставалось лишь идти вместе с ними.

Белый суконный зал находился в стороне от Бриггейта. Длинное двухэтажное здание окружало четырехугольный внутренний двор, и, когда мы вошли, тот был уже полон людьми. Тем поразительнее после шума утренних улиц показалась царившая здесь тишина, и я невольно замедлила шаг.

Вдоль всего двора правильными рядами тянулись стойки. На каждой лежала свернутая штука сукна, а рядом стоял хозяин. Одна стойка, одна штука, один человек – и так ряд за рядом, десятки, сотни людей, ожидавших чего-то в почти полном молчании.

Я хотела спросить Радда, чего именно мы ждем, но в эту минуту ударил колокол и двор мгновенно пришел в движение.

Между рядами появились покупатели, большей частью добротно одетые мужчины в хороших сюртуках. Один остановился возле ближайшей стойки, провел пальцами по сукну, приподнял край, назвал цену. Хозяин ответил. Покупатель коротко кивнул и двинулся дальше. У соседней стойки происходило то же самое, у следующей тоже, и лишь через несколько минут я поняла, что никакой привычной торговли здесь не будет.

Никто не кричал. Никто не зазывал покупателя, не хватал его за рукав и не начинал торговаться заново после отказа. Цену называли один раз, ответ следовал сразу, и человек либо покупал, либо шел дальше. Говорили вполголоса, почти шепотом, а вся сделка занимала меньше времени, чем в Хавершем-холле порой уходило на решение, подавать ли к обеду рыбу.

Через час с четвертью колокол ударил снова. Покупатели начали уходить. Я подождала немного, полагая, что это лишь перерыв, но служители уже собирали освободившиеся стойки и относили их к стенам.

– Все, миледи, – с улыбкой сказал Радд.

– Как все?

– Купили. Тут за это время тысяч на двадцать фунтов сукна продали. А кричали бы и торговались, как на Смитфилде, до вечера бы не управились.

Я не нашлась, что ответить. Еще четверть часа назад двор был заполнен людьми и сукном, а теперь стремительно пустел. Последние покупатели уходили через ворота, хозяева уносили непроданный товар, служители составляли стойки вдоль стены, и через несколько минут уже ничто не напоминало о том, какие деньги только что прошли через это место.

В Саутуорке я когда-то гордилась тем, что приучила миссис Хэнкок вести учет по сменам и теперь в любой момент могла сказать, сколько времени занимает та или иная операция. Здесь же целый город умудрялся продать главный свой товар за несколько минут, после чего торговцы, покупатели и служители расходились по своим делам с таким будничным видом, словно двадцать тысяч фунтов не успели за это время сменить хозяев...

Обратно в гостиницу мы не поехали. Холбек лежал за рекой, на южной стороне Лидса, и от суконного зала до мастерской Мюррея было не больше двадцати минут езды, поэтому Радд еще накануне распорядился, чтобы экипаж ожидал нас поблизости.

Стоило переехать мост, как город начал меняться. Сперва исчезли богатые лавки Бриггейта, дома сделались ниже и теснее, потом пропали даже редкие деревья, а еще через несколько улиц по обеим сторонам дороги уже тянулись одинаковые кирпичные дома, поставленные вплотную, спина к спине, без садов и почти без дворов. У одной колонки выстроилась очередь женщин с ведрами. Дальше, между домами, торчала фабричная труба, и черная копоть оседала прямо на крыши, белье и мостовую. В канаве вдоль дороги стояла вода такого цвета, какого вода, по моим представлениям, вообще не могла иметь.

Я проводила взглядом женщину, тащившую два полных ведра.

– Мистер Радд, сколько здесь живет людей?

– Не знаю, миледи. Много.

– А воду они все берут из таких колонок?

Радд некоторое время молчал, разглядывая уходящий назад ряд домов, и ничего не ответил, а я не стала спрашивать снова.

Уотер-лейн оказалась широкой улицей, протянувшейся вдоль канала. Здесь жилые дома почти исчезли, уступив место складам, литейным дворам и мастерским, а вскоре Радд постучал в переднюю стенку экипажа, кучер придержал лошадей, и я увидела здание, ради которого мы проделали сто семьдесят миль.

Вернее, пока еще половину здания. Посреди большого двора поднималась круглая кирпичная стена футов ста в поперечнике, опоясанная лесами примерно до половины высоты. Наверху работали каменщики, внизу подручные таскали кирпич и раствор, а рядом, в уже законченных корпусах, вовсю шла работа: оттуда тянуло угольным дымом и горячим железом, доносился мерный стук молотков, лязг металла и непрерывный гул машин.

Мэтью Мюррея нашли в конторе, примыкавшей к одному из готовых корпусов. Почему-то после знакомства с Брамой я ожидала увидеть такого же солидного мастера в летах, прекрасно знающего цену и себе, и собственному имени, но из-за стола мне навстречу поднялся крепкий мужчина лет тридцати семи, среднего роста, в сюртуке, который явно надели поверх рабочей одежды и притом совсем недавно. На пальцах и ладонях остались темные следы масла. Он заметил их одновременно со мной и поморщился.

– Прошу простить, миледи. – Схватив тряпку со спинки стула, он тщательно вытер руки. – Мне доложили, что приехала графиня Хавершем, и я, признаться, решил, что это розыгрыш.

Северный выговор у него был заметный, и скрывать его Мюррей, похоже, не собирался.

– Почему же непременно розыгрыш?

– Потому, что ко мне ездят суконщики, шахтовладельцы и стряпчие. Графини до сих пор не приезжали ни разу. – Он подвинул мне стул и только после этого взглянул на Радда. – Садитесь, миледи. И вы, сэр. Мы с вами, полагаю, не знакомы?

– Радд. Сэмюэл Радд.

Мюррей кивнул и вернулся за стол.

– Должен сознаться, ваше письмо я получил, миледи, и не ответил. Не из невежливости, просто не знал, что именно вам написать. Вы желаете говорить о приводной и подъемной машине для Норфолка. Машину я вам сделаю. – Он развел руками. – Только зачем было ехать сто семьдесят миль ради того, что можно уладить двумя письмами?

– Затем, что машина не единственное, ради чего я приехала.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Тогда говорите.

Я могла сразу перейти к предложению, которое обдумывала всю дорогу, но прежде хотела получить ответ на вопрос, возникший еще во дворе.

– Мистер Мюррей, вы строите круглый цех. Почему круглый?

Несколько секунд Мюррей смотрел на меня, словно пытался понять, зачем графине понадобилось устройство его мастерской, затем поднялся и подошел к окну, из которого строительный двор был виден почти целиком.

– Посередине станет машина, – объяснил он, указывая на центр круглого корпуса. – От нее по кругу пойдет вал. Токарные станки, сверлильные, все, что мне понадобится приводить, поставлю вдоль стены, и каждый возьмет силу от общего вала ремнем. Не придется тянуть привод через все здание, ставить вторую машину или рассчитывать, где мощности еще хватит, а где уже нет. Одна машина посредине, и от нее до каждого станка примерно одинаковое расстояние.

– Сколько станков вы собираетесь здесь поставить?

– Сколько поместится. Пока насчитал тридцать.

Тридцать станков. Один двигатель, один вал, одна система передачи мощности, и все это под одной крышей, сама форма которой была подчинена производству.

– Мистер Мюррей, у вас есть место для второго такого цеха?

Он повернул голову и не сразу ответил.

– Нет, миледи.

– Земля слишком дорога?

– Земля не дорога. Земли нет.

Мюррей вернулся к столу и сел, но теперь смотрел уже не на меня, а куда-то мимо.

– К востоку был участок. Я к нему приценивался, однако в прошлом году его купили. А три недели назад приезжал какой-то джентльмен и справлялся у арендатора на той стороне, не намерен ли тот продать свою землю.

– Джентльмен из Бирмингема?

Мюррей перевел на меня взгляд.

– Из Бирмингема.

– Из Сохо?

– Он не назвался, – спокойно ответил Мюррей. – Я не спрашивал. Мне просто перестало хватать места, и я знаю отчего.

– Мистер Мюррей, – сказала я. – В Норфолке, у дороги на Тетфорд, есть сто пятьдесят акров совершенно скверной земли. Под пашню она почти не годится, овцы ходят туда без особого желания, а последние четыре года участок приносил моему мужу восемь фунтов в год, из которых он не получил ни одного. Земля принадлежит графу Хавершему.

– Продолжайте.

– В четырех милях от участка проходит судоходный канал, который мы откроем этим летом. Восемь миль до реки, затем Кингс-Линн и море. Из Линна судно может идти в Лондон, Гамбург, Данциг, Петербург, и ему безразлично, что везти: чугун, котлы или готовую машину. Тем же путем можно доставлять уголь.

Он слушал молча, и это мне нравилось куда больше вежливых вопросов.

– Я не предлагаю вам бросить Лидс, – продолжила я. – Оставьте здесь все, что у вас есть: компаньонов, мастерские, людей, этот круглый цех. Но в Норфолке возьмите землю в длительную аренду и стройте второе дело. Свое. На собственных условиях.

– А что получите вы? Какая вам выгода?

– Первую машину. И право на первую очередь, пока вы строите на нашей земле.

Мюррей откинулся на спинку стула и замолчал.

Я его не торопила. Пока он обдумывал услышанное, успела рассмотреть контору: несколько чертежей были прибиты прямо к штукатурке, на полке лежали образцы литья, а на подоконнике стояла разобранная на три части модель какого-то механизма. Здесь не было почти ничего, что не относилось бы к работе.

Наконец Мюррей качнул головой.

– Есть препятствие, миледи.

– Люди.

– Люди, – подтвердил он. – Машину я построю где угодно. Но делать ее будут руки, а эти руки я растил восемь лет. У меня есть литейщики, которые чувствуют чугун ладонью, и токарь, способный выточить цилиндр, чтобы поршень ходил в нем без зазора толщиной в шиллинг. В Норфолке таких нет и через год не появится. А мои туда не поедут. Здесь у них дома, жены, матери, и каждый знает, что работы в Лидсе ему хватит на двадцать лет вперед.

– Дома будут, – сказала я. – Вода в доме или во дворе тоже будет. Огород. Школа. Лечебный дом. Лавки, ярмарки по праздникам. Людям не придется везти семьи в чистое поле и начинать там жизнь с первого колышка.

Мюррей сидел, опершись локтем о край стола, и смотрел на меня задумчиво, но ни одно из перечисленных преимуществ, похоже, не заставило его хотя бы поколебаться. Для меня все это было частью будущего поселка, который еще предстояло построить, для него – недостаточной причиной, чтобы человек собрал семью, оставил дом, родных и привычную жизнь и отправился за двести миль вслед за хозяином.

– Мистер Мюррей, я вам скажу, а вы поступайте как знаете. – Радд, до сих пор молча слушавший наш разговор, повернулся к нему. – Я у миледи с января. За это время провел воду в дом, которому четыреста лет. Поставил купальню с горячей водой и водяным замком, какой нет ни у кого в графстве, а теперь такую же требует себе один герцог. Сделал кресло на колесах для больной женщины, на него сейчас выправляют королевскую привилегию, а в Гринвиче ждут двадцать штук. Теперь мы собираемся проводить воду в лечебный дом, устраивать водяное отопление в Хавершем-холле и уже поставили гидравлический пресс Брамы, который я несколько дней назад испытывал на мельнице. Я механик, сэр. Двадцать лет чинил колеса, ставил насосы и считал, что знаю свое ремесло, а за последние пять месяцев сделал больше нового, чем за предыдущие двадцать лет. Половины сам бы не придумал, потому что мне в голову не приходило, что такое вообще можно сделать. У миледи есть привычка сказать: мне нужно вот это. Потом описать вещь, которой нет, а дальше выясняется, что сделать ее все-таки можно. Откуда она берет подобные мысли, я не знаю, да и не спрашивал.

Мюррей выслушал его до конца, и только тогда уголок его рта чуть дрогнул.

– А платит?

– Исправно. И не считает, когда считать не нужно.

Радд мельком посмотрел на меня.

– А когда нужно, считает лучше меня.

Я промолчала. От человека, способного трижды проверить счет за дюжину железных скоб, это была почти рекомендация.

Мюррей снова посмотрел на меня, потом поднялся и прошелся по комнате.

– Я должен увидеть землю.

– Разумеется.

– И канал. Посмотреть, что у вас с углем. Если везти его морем из Ньюкасла в Линн, это одно, если иначе – совсем другое.

– Приезжайте.

Он остановился у окна и несколько секунд что-то прикидывал.

– В июле. Раньше не смогу.

– Значит, до июля мы ни о чем окончательно не договариваемся. Вы приезжаете, смотрите землю, канал и дорогу, а после решаете.

На этом разговор был окончен, однако Мюррей не ограничился обычным прощанием в конторе и проводил нас через весь двор до самых ворот. Мы еще раз прошли мимо круглого цеха, где каменщики уже разбирали подмости после утренней работы, мимо открытых дверей мастерских, из которых доносился металлический грохот, и только возле экипажа он остановился, коротко пожал руку Радду и напомнил, что раньше июля выбраться из Лидса не сможет...

Обратная дорога должна была занять те же три дня, однако на второй, не доезжая до Грантема, у нас треснула ось. К счастью, случилось это на подъеме, где кучер и без того придерживал лошадей, так что все обошлось испугом Джейн, перекосившимся экипажем и необходимостью искать кузнеца.

В Грантеме пришлось задержаться на сутки. Я устроилась в гостинице с записями, а Радд с утра отправился в кузницу и вернулся только к ужину, пропахший углем и железом, но в отменном расположении духа. Местный мастер, по его словам, варил железо совершенно неправильно, однако получалось у него так хорошо, что Радд просидел возле горна почти весь день, пытаясь понять почему.

Больше дорога нас ничем не задержала, и на четвертый день после отъезда из Лидса карета наконец свернула к воротам Хавершем-холла. К тому времени я уже думала не о Мюррее, не о круглых цехах и даже не о том, сколько земли понадобится отвести под дома для рабочих, а исключительно о горячей ванне, собственной постели и письмах, которых за неделю моего отсутствия наверняка скопилось столько, что одного вечера на них не хватит.

Нас, по-видимому, заметили еще с холма, и когда колеса заскрипели по гравию подъездного круга, Фентон уже стоял на верхней ступени. Я выбралась наружу, с наслаждением распрямила спину и поднялась на крыльцо.

– С возвращением, миледи.

– Благодарю, Фентон. Все ли благополучно?

– Совершенно, миледи.

Он принял у меня накидку, передал ее лакею и с невозмутимостью, которая обычно предвещала самые неожиданные известия, продолжил:

– Позвольте доложить. Леди Уилкс прибыла вчера около четырех пополудни. Лорд Эшворт – сегодня, к двум часам. Граф Воронцов с дочерью – немногим позже трех. Час назад прибыла леди Джерси.

Я уже стягивала перчатку, но на последнем имени остановилась.

– А его сиятельство?

– В гостиной, миледи. Со всеми.

Последнее слово Фентон произнес с безупречной почтительностью, но за эти месяцы я научилась различать оттенки его голоса, и сейчас в нем мне почудилось нечто очень близкое к сочувствию.

– Полагаю, он в дурном расположении духа?

– Его сиятельство дважды велел подать кларет, миледи, – вполголоса ответил Фентон, распахивая передо мной дверь гостиной.

Но едва я переступила порог, как мне под ноги выкатилась деревянная катушка, а следом, чуть не запутавшись в моей юбке, вылетел серый кот. За ним промчались еще двое – трое наших сорванцов, окончательно забыв о достоинстве хозяев дома, устроили на ковре настоящую погоню и теперь носились между креслами, ныряли под диван и выскакивали с другой стороны. Четвертый, тоже дымчатый, но заметно крупнее всей троицы, сидел возле подола леди Уилкс и наблюдал за происходящим с невозмутимым превосходством старшего, который при необходимости вмешается, но пока не видит для этого достаточных оснований.

Сама леди Уилкс сидела возле камина в глубоком трауре. Черное платье делало ее лицо непривычно бледным, однако держалась она, как всегда, прямо и спокойно. У окна с чашкой в руке стоял Эшворт, рядом с ним Воронцов; его дочь расположилась на диване возле леди Уилкс. Леди Джерси занимала кресло напротив Артура и, судя по всему, именно она говорила в ту минуту, когда я появилась на пороге.

Артур заметил меня первым, поднялся мне навстречу и с безукоризненной учтивостью обвел рукой гостиную.

– А, графиня. Вы вернулись. Как видите, Лондон заскучал без вашего общества и решил перебраться в Норфолк. Я на всякий случай велел Фентону приготовить еще дюжину комнат – полагаю, к ужину пожалует Палата лордов.