Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

– Вот как.

Я выложила карту и потянулась за следующей.

– У него есть мастера, имя и заказы. У вас есть то, чего нет у него.

Артур прищурился, будто действительно принялся перебирать собственные достоинства.

– Семьдесят лет, подагра и крайне дурной характер?

– Земля.

– Земля… как прозаично, – рассмеялся Артур и наконец сделал ход. – Из всех моих достоинств вы выбрали самое унылое.

Я дождалась своей очереди, забрала взятку и только тогда продолжила:

– Артур, у вас есть свободная земля, которую вы согласились бы продать?

На этот раз он не ответил сразу. Сперва закончил взятку, потом собрал карты веером, еще раз просмотрел их, словно ответ мог обнаружиться между королем и девяткой, и отложил на колени.

– Есть, – выговорил он наконец. – Разумеется, есть. Полтораста акров за старой пустошью, вдоль дороги на Тетфорд. Земля скверная, под пашню не годится, овцы и те ходят неохотно. Я четыре года сдавал ее в аренду Уолту за смехотворные деньги, потому что он желал числиться землевладельцем в Норфолке.

– И?

– И полагаю, что сейчас он в ней не нуждается. Я согласен, даже если завод не окупится ни разу.

– Он окупится.

– Тем лучше.

– Артур, вы понимаете, что из этого выйдет?

– Понимаю, что мне придется терпеть еще одного механика.

– Хуже… заводу понадобятся рабочие. Не двадцать человек, а, возможно, сотня, а если он переведет часть мастеров из Лидса еще больше. Вместе с женами и детьми это несколько сотен человек, которых надо где-то поселить.

Артур нахмурился.

– В трех деревнях вокруг столько свободных домов нет.

– Вот именно, – согласилась я и только теперь, проговорив это вслух, сама увидела масштаб. – Одним заводом дело не ограничится. Рабочим понадобятся дома, следом появятся лавки, колодцы, школа, а если поселок разрастется – рано или поздно и часовня. Значит, кирпича потребуется в несколько раз больше, Маршам придется нанимать людей, которых в Хоу-Энде тоже нет, а дорогу от старого тракта, которую мы сейчас засыпаем известью для кирпичных подвод, разобьют в первое же лето. По ней пойдут станки, железо, уголь...

– Канал, – сказал Артур.

– Верно, канал. Мы с вами занялись им весьма вовремя. Машину или котел на телеге по норфолкской грязи не увезешь, ось хрустнет на второй миле. А баржа возьмет их и не заметит.

Артур медленно кивнул.

– Восемь миль воды от Денвера до среднего шлюза.

– И от среднего шлюза до вашей пустоши четыре мили по суше, которые надо мостить как следует, а не так, как мы мостим под кирпич.

Он собрал карты в стопку и постучал ими по столу, выравнивая.

– Катрин. Вы описали конец моей тихой жизни. – Он произнес это без всякого возмущения, скорее с любопытством. – Я женился на вас, полагая, что приобретаю занимательную собеседницу и некоторое количество новшеств. С тех пор в моем доме появились трубы, горячая вода, инженер, внук, три кошки, лечебный дом и восемь миль судоходной воды. Теперь вы предлагаете завод и поселок при нем.

– Боюсь, это так.

– Боитесь вы напрасно. В семьдесят лет я обнаружил, что тишина – самая переоцененная вещь на свете. В тишине, Катрин, слишком хорошо слышно, как идут часы.

Он произнес это буднично, почти между делом, и сразу потянулся за следующей картой, но я на мгновение задержала на нем взгляд.

– Ваш ход, – напомнил Артур.

Мы доиграли партию. Артур выиграл, обвинил меня в том, что я снова поддалась, и немедленно потребовал реванша. Я принялась тасовать карты, все еще думая о земле, дорогах и том, сколько всего потянет за собой один завод, когда вспомнила разговор Артура с королем.

– Артур, у меня к вам еще одна просьба.

– Сегодня вы необычайно дороги в содержании.

– Его величество упоминал мистера Кока из Холкема.

– Упоминал и весьма благосклонно.

– Вы с ним знакомы?

Артур фыркнул.

– Катрин, всякий землевладелец в Норфолке знаком с Коком, хочет он того или нет. Если вы не желаете слушать о клевере за обедом, он найдет способ рассказать вам о нем после обеда. Если сумеете избежать его там, настигнет на охоте. – Он сбросил карту. – Зачем он вам?

– В мае я сею свеклу.

– Ах да. Свекла.

– Не говорите о ней так, будто речь идет о неприятной родственнице. Я знаю, что из нее можно получить сахар, и знаю, что делать с корнем после уборки. Но я в жизни не засевала поля, и понятия не имею, как свекла поведет себя в норфолкской земле: когда лучше сеять, насколько глубоко, чем удобрять, что делать, если в мае ударит поздний мороз.

– Вы просите совета?

– Знакомства. Совета я попрошу сама, если мистер Кок согласится его дать.

– Он согласится. – Артур усмехнулся. – Кок много лет убеждает норфолкских землевладельцев не обращаться с землей так, как обращались их деды. А тут является графиня Хавершем и просит помочь ей с культурой, которую здесь почти никто не выращивает полями. Он будет счастлив.

– Тем лучше.

– Нет, Катрин, вы опять не понимаете. Он будет счастлив подробно и через месяц вы начнете прятаться от его писем. А еще должен вас предупредить. Кок не злонамерен, но полезное знание, по его мнению, существует именно затем, чтобы им делились. Если вы объясните ему, зачем вам эта свекла, к июлю будет знать половина Норфолка, а к августу сведения доберутся до Сити.

– Не объясню. Скажу то же, что говорила мистеру Браме. Корм для скота.

Артур покачал головой.

– Однажды, Катрин, кто-нибудь из этих людей сложит два и два.

– Разумеется. Я лишь надеюсь, что к тому времени у меня уже будет завод.

На этот раз партия осталась за мной, хотя играла я из рук вон плохо и дважды едва не отдала Артуру верную взятку. Он долго изучал последние карты, подозревая меня в намеренном отвлечении противника разговорами о заводах и свекле, но доказать ничего не смог.

К себе я поднялась в начале двенадцатого. Джейн уже приготовила все ко сну и, разбирая мои волосы перед зеркалом, вполголоса перечисляла домашние новости: Пегги говорит, что мастер Эдмунд весь вечер говорил о барометре, миссис Грант велела передать, что бакалейщик снова прислал не тот чай, а из Норфолка ничего не было.

Последнее я отметила особенно. Значит, Моррису пока нечего сообщать.

Когда Джейн вынула последнюю шпильку и волосы рассыпались по плечам, я обнаружила, что думаю уже не об Уатте, не о Мюррее и не о земле, которую мы за один вечер успели мысленно застроить целым поселком, а о мистере Вэнсе и его желании обсудить дело лично…

Глава 4

– Серое суконное, миледи? Или коричневое, которое я на прошлой неделе чистила?

– Серое, – отрешенно ответила я, вернувшись мыслями к Уолтеру.

О нем давно ничего не было слышно. Финч молчал, в гостиных тоже стояла тишина, и именно это меня беспокоило. Конечно, разумный человек, узнав о поспешном отъезде лорда Ярмута во Францию, назначении герцога Кентского губернатором Гибралтара – фактически удалении от двора – и затянувшейся болезни графини Уэстморленд, вероятно, сделал бы единственный вывод: люди, на которых он рассчитывал, больше ничем не могут ему помочь, а значит, пора смириться и отступить. Но насколько разумен кузен Артура, я не знала и потому предпочитала считать, что затишье еще ничего не означает.

– Готово, миледи, – Джейн закрепила последнюю шпильку и отступила, оглядывая прическу.

– Спасибо, Джейн. – Я поднялась, взяла с кресла ридикюль и поспешила вниз, догадываясь, что в холле меня давно ждут и с каждой минутой терпение у маленького джентльмена заканчивается.

Так и оказалось. Стоило выйти на лестничную площадку, как я увидела у самых дверей Эдмунда – одетого, причесанного и до того исполненного важностью предстоящего дня, что он даже не бросился мне навстречу, как сделал бы еще неделю назад, а остался на месте и поклонился в точности так, как учил мистер Эймс.

– Миледи. Я готов.

– Вижу, сэр. И давно ли вы готовы?

– С половины восьмого. – Он тут же спохватился, сообразив, что сказал лишнее. – Но я никому не мешал. Я сидел вот здесь, на этом стуле, и ждал. Пегги может подтвердить.

Пегги, стоявшая чуть поодаль, поймала мой взгляд и беззвучно показала два пальца. Из этого следовало, что готов Эдмунд был еще с половины шестого.

Артура я заметила у большого зеркала. Питерс как раз заканчивал расправлять на нем редингот, обходя хозяина кругом и приглаживая ладонью складки на спине.

– А, вот и вы. – Граф обернулся ко мне, опираясь на трость. – Признаться, я уже начал подозревать, что вы уехали без нас. Юный Хавершем с самого утра держит дом в состоянии тревоги: трижды справлялся у миссис Грант, не пора ли подавать карету, и один раз удостоил тем же вопросом меня. Из этого я заключил, что положение сделалось отчаянным и дальнейшее промедление может иметь последствия.

– Я не изводил, – с достоинством возразил Эдмунд. – Я осведомлялся.

– Он осведомлялся, Катрин. Вы слышите? Осведомлялся. Полагаю, это следствие уроков мистера Эймса, и должен признать, перемена разительная: в его годы я бы просто поднял такой крик, что меня посадили бы в карету исключительно ради тишины.

Я невольно улыбнулась и только теперь заметила, что Артур одет для выхода.

– А вы куда собрались, милорд?

– Я намерен провести день чрезвычайно скучно и оттого чрезвычайно приятно. – Артур принял у камердинера перчатки. – Сперва к Ноллису. Он прислал мне записку, из которой ясно, что он приобрел новый барометр и желает, чтобы кто-нибудь на него посмотрел. Человек, желающий похвастаться, заслуживает быть выслушанным, иначе он станет хвастаться перед прислугой, а это уже упадок нравов. Затем к Мортлейку. Рассчитавшись с ним за долг, я приобрел в его лице человека, который считает, что мы теперь друзья, и это, Катрин, обходится мне дороже четырех гиней. А после, вероятно, загляну в клуб.

– В клуб?

– В мои годы полезно время от времени убеждаться, что я еще жив. Лучший способ для этого – застать в тех же самых креслах тех же самых людей, которые сидели в них в девяносто восьмом году, и обнаружить, что они по-прежнему говорят о том же самом.

Мы вышли вместе, Артур сразу направился к своему экипажу, а Эдмунд, забравшись в нашу карету, тотчас занял место у окна. Через минуту колеса скрипнули, застучали, и Лондон за окном постепенно начал меняться. Знакомые фасады остались позади, улицы сделались теснее и шумнее, нарядных экипажей попадалось все меньше, зато прибавилось телег, фургонов и людей, которые не прогуливались, а куда-то торопились. Возчики перекликались через улицу, у лавок разгружали корзины, из переулка выкатили бочку, едва не угодившую нам под колесо, и все это Эдмунд провожал взглядом, поворачивая голову до тех пор, пока очередное зрелище не исчезало из виду.

Вопросы начались еще до того, как мы выбрались к реке. Он хотел знать, почему у одного дома труб три, а у соседнего восемь; куда идут все эти люди, если утро давно кончилось и все дела уже должны быть переделаны; и правда ли, что под мостом можно проплыть на лодке насквозь.

Последний вопрос возник, когда между домами показалась Темза, и Эдмунд едва не лег грудью на дверцу, пытаясь разглядеть воду.

– Правда, – сказала я. – Только этого лучше не делать.

Он немедленно обернулся.

– Почему?

– Потому что вода между быками идет очень быстро и лодки там переворачиваются. Каждый год кто-нибудь пробует, и не каждый год все возвращаются.

Эдмунд посмотрел обратно на реку уже совсем иначе. Несколько мгновений следил за лодками, потом уселся как следует и замолчал, что за это утро было почти невероятным достижением. Впрочем, его хватило ненадолго. Очень скоро за стеклом снова нашлось что-то достойное внимания, а когда карета, наконец, свернула во двор мануфактуры, Эдмунд уже сидел на самом краю сиденья.

Я вышла первой и сразу вдохнула знакомый запах, который за последние месяцы успела почти полюбить. Здесь пахло вареным мясом, мокрым деревом, солью и овощами – теплым, чуть сладковатым духом, тянувшим из сушилен. Где-то за стеной грохнула крышка чана, по камням двора прокатили пустую бочку, у дальнего навеса двое рабочих снимали мешки с телеги.

Эдмунд спрыгнул на землю, сделал два шага и остановился. Нос у него едва заметно сморщился; он еще раз потянул воздух, явно пытаясь разобрать все это великолепие на составляющие.

– Пахнет как в кухне. Только больше.

– Именно что больше, сэр. Здесь за один день делают столько, сколько на кухне не сделают за год.

Эдмунд еще раз втянул носом воздух, словно теперь запах приобрел для него совершенно иной смысл, и огляделся, но рассмотреть двор как следует ему не дали. Из дверей конторы уже спешила миссис Хэнкок, на ходу вытирая руки о передник. Увидев рядом со мной мальчика, она сразу поняла, кто перед ней, остановилась и присела перед ним так глубоко, будто приветствовала по меньшей мере епископа.

– Молодой господин.

– Эдмунд Хавершем, – представился он и поклонился.

– Мне про вас говорили, сэр, и говорили только хорошее. – Миссис Хэнкок одобрительно оглядела его и, выпрямившись, сразу вернулась к делам. – Миледи, с утренней баржи привезли морковь и репу, семь возов. Я велела не разгружать до вашего приезда: треть подморожена, а мне желательно, чтобы вы сами это увидели, прежде чем я начну браниться с возчиком. Иначе он опять скажет, что я придираюсь. Он всякий раз так говорит.

– Идемте, миссис Хэнкок. Не будем заставлять возчика ждать заслуженного.

Баржа стояла у самой пристани, тяжело осев под грузом. Несколько корзин уже успели поднять наверх, и достаточно было разломить одну репу, чтобы увидеть потемневшую, водянистую мякоть. Миссис Хэнкок продемонстрировала ее возчику, затем вторую, потом морковь, которую можно было согнуть почти пополам, и принялась объяснять, почему платить за подобный товар по полной цене она не намерена.

Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.

В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.

Эдмунд переступил порог и остановился.

– Их так много.

Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.

– Продолжайте, – сказала я. – Мы вам не помешаем.

Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.

– Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.

– Долго, – согласилась я. – А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?

Он явно ожидал совсем другого ответа.

– Оно сохнет.

– А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?

Эдмунд нахмурился и покосился на ближайший стол, словно мясо могло подсказать ему ответ.

– Простыня.

– Почему?

– Потому что она… – Он поискал слово и, наконец, развел руками. – Потому что она вся снаружи.

– Вот именно. Вся снаружи. Комок высохнет только с краю, внутри останется мокрым, и если его таким убрать в комод, он загниет и провоняет все, что лежит рядом. С мясом то же самое. Толстый кусок сверху высохнет, а внутри останется сырым, и через месяц это будет уже не провизия, а гниль.

– И его никто не съест.

– Хуже, сэр. Его съедят и заболеют, потому что на корабле выбирать не из чего.

После этого он прошел молча добрых пять шагов, хмурясь над услышанным, а потом вдруг остановился.

– А почему тогда не резать еще тоньше? Раз тоньше лучше.

Я тоже остановилась.

– Превосходный вопрос. Резать тоньше можно, только при сушке мясо начнет рассыпаться в труху. А труху никто не купит: интендантство принимает по весу, но смотрит глазами. Всякое дело имеет свою меру, сэр. Хитрость в том, чтобы ее найти, а потом от нее не отступать.

У чанов Эдмунд задержался дольше всего. Здесь было жарко даже у двери. Двое парней один за другим опускали в кипяток проволочные листы с нарезанным мясом, громко считали до сорока и вытаскивали обратно.

Эдмунд проследил за первым листом, потом за вторым.

– А это зачем?

– Чтобы мясо не портилось. Его режут, берут руками, оно лежит на воздухе, и на поверхности остается то, чего мы с вами не видим глазом, но что потом принимается его портить. Кипяток большую часть этого уничтожает.

Как раз вынули очередной лист. Эдмунд подошел ближе, разглядывая побелевшие края мяса.

– Но оно же не сварилось.

– И не должно. Сорока счетов для этого мало. Нам достаточно обварить его снаружи, а после оно отправится в сушильню. Если все сделано как следует, храниться будет гораздо дольше.

От чанов мы двинулись дальше, и Эдмунд еще дважды оглянулся на поднимавшиеся из воды проволочные листы, прежде чем новое зрелище окончательно завладело его вниманием. Из сушильного отделения как раз вышел Коллинз – в одной рубахе, с закатанными выше локтей рукавами и полотенцем на шее. Лицо у него раскраснелось, волосы на висках были влажными: у печей даже в апреле стояла такая жара, что больше нескольких минут в сюртуке там не выдержал бы никто.

Коллинз поздоровался со мной, поклонился Эдмунду и вызвался показать печи. Этого оказалось достаточно, чтобы все наставления мистера Эймса о сдержанности окончательно вылетели у мальчика из головы. Не успели мы пройти и половины отделения, как вопросы посыпались один за другим: зачем нужны заслонки, почему решетки стоят на разной высоте, почему у одной печи дверца открыта, а у другой закрыта. Коллинз отвечал обстоятельно, ничуть не смущаясь таким допросом.

После осмотра печей я повела Эдмунда в контору. Мэри сидела за столом над раскрытой книгой счетов, миссис Хэнкок стояла рядом, опираясь ладонью о спинку ее стула. На скрип двери обе разом подняли головы.

– Мисс Мэри! – Эдмунд окончательно забыл о поклонах. – А вы здесь?

– Здесь, сэр. Я здесь каждый день, кроме воскресенья.

Он подошел к столу и с любопытством заглянул в раскрытую книгу. Страница была разграфлена на столбцы, исписана цифрами и короткими пометками, и, судя по выражению его лица, оказалась ничуть не менее занимательной, чем печи.

– А что вы делаете?

– Считаю.

Я осталась у двери. После Коллинза очередь отвечать на вопросы перешла к Мэри, и следующие четверть часа она с тем же терпением объясняла графскому внуку, что такое приход и расход и почему каждый ящик, покинувший двор, оставляет после себя след не в одной книге.

– А зачем дважды? Один раз ведь скорее.

– Скорее, сэр. Только если записать один раз, то через месяц никто уже не докажет, было оно или не было. Начнется: я отправляла, а я не получал, а я вам платил, а я не видел. А когда дважды и в разных книгах, спорить не о чем.

– А если кто-нибудь напишет неправду?

– Тогда, сэр, в одной книге сойдется, а в другой нет. И станет видно, кто именно писал неправду.

Он подумал и почти сразу нашел изъян:

– А если он и там, и там напишет?

Мэри улыбнулась.

– А там не его рука.

Эдмунд еще некоторое время изучал книги, явно пытаясь придумать способ обмануть систему, но ничего не нашел. Мне же пришлось, наконец, заняться тем, ради чего мы, собственно, приехали. На стол легли накладные, счета за последнюю поставку соли и ведомость по утренней барже, и следующие полтора часа я провела между конторой и складом, время от времени замечая Эдмунда то в одном конце двора, то в другом.

Мэри и Хэнкок по очереди водили его по мануфактуре, и к полудню, кажется, не осталось ни одного помещения, куда он не успел заглянуть. В сушильне Коллинз даже позволил ему самому подкинуть угля в топку – разумеется, под таким надзором, словно мальчику доверили заряженную пушку. Когда я закончила с последней накладной и вышла во двор, Эдмунд как раз возвращался от печей, раскрасневшийся, с черной полосой на рукаве и совершенно счастливый.

Оттирать рукав пришлось уже у кареты. Затем я дождалась, пока он заберется внутрь, уселась напротив и только тогда, едва удерживая улыбку при виде его лица, объявила:

– Итак, сэр. Вы честно отработали половину дня. Извольте получить вторую.

Эдмунд, уже устроившийся у окна, насторожился.

– Какую вторую?

– Поедем в книжную лавку.

Это известие он встретил с явным одобрением и всю дорогу до Пикадилли пытался выяснить, насколько велика лавка, много ли там книг о лошадях и позволят ли ему выбрать одну самому. Последнее я разрешила сразу, после чего Эдмунд принялся размышлять вслух, какую именно книгу ему хотелось бы найти.

У Хэтчарда он задержался уже у первого стола, потом у второго, а возле шкафа с гравированными изданиями и вовсе забыл, что я иду следом.

Торговец успел оценить возраст моего спутника, подошел с профессионально любезным видом и немедленно предложил душеспасительное чтение для юношества, за что едва не поплатился возможностью продать нам вообще что-либо.

– Благодарю вас. А что у вас есть про лошадей?

Про лошадей нашелся трактат о верховой езде, для Эдмунда пока слишком взрослый, и книга по сельскому хозяйству с гравюрами, где лошади действительно имелись, но соседствовали с репой, плугами и устройством овчарни. Последнее обстоятельство Эдмунд счел серьезным недостатком и, полистав книгу, ее вернул.

После этого он отправился искать сам и вскоре исчез между полками. Первое время я еще замечала его то возле одного шкафа, то возле другого, потом потеряла из виду и успела перелистать две новинки, прежде чем он появился снова с растрепанным томиком в руках.

– Вот эту.

Это оказались басни Эзопа – с картинками, изрядно потрепанные и потому стоившие вдвое дешевле новых.

– Почему именно эту, сэр?

Эдмунд раскрыл книгу на заложенной пальцем странице.

– Тут звери разговаривают.

– И все?

– И буквы большие. Я такие уже читаю сам, без мистера Эймса. – Он подумал и честно прибавил: – И картинки.

Против последнего довода возразить было особенно трудно. Мы взяли Эзопа, а к нему – исключительно по моей вине – тонкую книжицу с гравюрами лошадей всех известных пород. Она стоила вчетверо дороже басен и после покупки немедленно была объявлена главным сокровищем, так что до самой двери Эдмунд нес ее обеими руками.

На углу нам попался лоток с пряниками. Они были темные, липкие от патоки, густо пахли имбирем и продавались завернутыми в клочки бумаги, которые почти сразу промасливались насквозь. Мы купили по одному, и уже в карете я заметила, что Эдмунд съел лишь половину своего, а остаток старательно заворачивает обратно.

– Миледи, а можно я свой съем не весь?

– Можно. А почему не весь?

– Половину Уильяму. Он таких, наверное, не пробовал.

Я посмотрела на липкий сверток, который он собирался сунуть в карман.

– Он раскрошится у тебя в кармане.

– Пускай крошится. Он все равно съест.

– Хорошо.

Купить Уильяму еще один было проще простого. Я даже уже посмотрела вслед удалявшемуся лотку, но передумала: умение оставить половину собственного пряника для друга стоило, пожалуй, нескольких крошек в кармане.

Домой мы возвращались в шестом часу, и еще на повороте у Чаринг-Кросса Эдмунд заснул, привалившись ко мне и, не выпуская из рук книжку с лошадьми. День получился долгим, и к тому времени, когда карета остановилась у дома, я уже думала только о том, чтобы передать Эдмунда Пегги, снять туфли и хотя бы полчаса посидеть до ужина в тишине.

Дверь нам отворила миссис Грант, и одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы я забыла и про туфли, и про ужин.

– Миледи. Его сиятельство прибыли. – Она выдержала ровно такую паузу, какая нужна, чтобы я успела приготовиться к продолжению. – Четверть часа назад. В дурном состоянии.

– В каком именно?

– Мне неловко это говорить, миледи. Его сиятельство были нетрезвы. Весьма.

Я несколько мгновений смотрела на нее, не сразу поверив услышанному. За все время нашего знакомства я ни разу не видела Артура пьяным; он любил хорошее вино, но прекрасно знал свою меру.

– Вы уверены?

– Боюсь, что да, миледи.

Пегги уже спешила к нам по коридору. Я передала ей сонного Эдмунда, сняла шляпу, стянула перчатки и, обернувшись, заметила Норта.

– Норт.

– Его милость вышел таким из клуба, вот только… он там и сорока минут не пробыл. Я всякого пьяного видел, миледи, я в Портсмуте рос, отец мой в портовом трактире служил. Чтобы человека довести до такого за сорок минут, надо в него бутылку влить, и не портвейну, а рому. И тогда бы от него дух шел соответственный, а от его сиятельства почти ничего.

Неприятное недоумение, владевшее мной до сих пор, сменилось тревогой.

– Что еще?

– Ему дурно было... вырвало. На Стрэнде, я карету останавливал. А после того ему не полегчало, как бывает у пьяного, а вовсе наоборот. Стал говорить, и слов не разобрать. Я его наверх на руках нес.

– Миссис Грант.

– Миледи.

– Пусть Бриггс сейчас же вскипятит воды и быстро остудит до теплого. И соли в нее высыпать полную горсть на кварту, и размешать как следует. Еще принесите древесного угля, толченого. Он есть в аптеке доктора Морриса, Джейн знает банку. Истолочь как можно мельче и тоже принести наверх. И пошлите на Сохо-сквер за доктором Линчем. Скажите, что от графини Хавершем и что он нужен немедленно!

– Слушаюсь, миледи, – ответила миссис Грант и поспешила в сторону кухни.

А я уже бежала наверх, перескакивая через ступеньку и, совершенно забыв, что вчера объясняла Эдмунду, почему в доме не бегают. У поворота каблук скользнул по краю ступени, пришлось схватиться за перила, но через мгновение я уже была в коридоре и распахнула дверь спальни так сильно, что та ударилась о стену...

Артур лежал поперек кровати, полураздетый: Питерс успел снять с него сапоги, сюртук и расстегнуть жилет. Одна рука свесилась с края постели, голова была неловко повернута набок, а лицо имело серый, почти восковой оттенок, от которого сердце у меня сжалось так резко, что стало больно.

Я не сразу увидела, что он дышит. Потом грудь под рубашкой все-таки поднялась, опустилась и слишком долго оставалась неподвижной прежде, чем последовал новый вдох.

Питерс стоял возле кровати на коленях с мокрым полотенцем в руках и обернулся ко мне с таким облегчением, что от этого стало только страшнее.

– Миледи! Слава богу, я уж не знал, кого посылать. Он не отвечает, миледи, я его тормошу, а он мычит и опять заваливается. Я такого сроду не видел, а я при нем двадцать лет...

– Свечу сюда. Ближе! – отрывисто приказала я, уже сидя на краю кровати. И взяв Артура за подбородок, повернула лицо к свету. Затем подняла одно веко, потом другое. Зрачки были с булавочную головку. От догадки, мелькнувшей еще внизу, теперь не осталось даже сомнений.

– Лауданум, – сказала я вслух.

– Что, миледи?

Я опустила веко и только тогда заметила, что пальцы мои так сильно впились Артуру в щеку, что на коже остались белые следы.

– Питерс, ваш хозяин не пьян. Ему дали сонного и дали очень много. Если он сейчас уснет, мы можем его уже не разбудить, поэтому наше с вами дело – не позволить ему спать. Вы поняли?

Питерс побелел.

– Сонного? Миледи, да кто же… да как же это…

Мне хотелось знать ровно то же самое, но сейчас это было самым бесполезным вопросом на свете.

– После. Держите его за плечи.

Я ухватила Артура обеими руками за рубашку и потянула вверх, Питерс подхватил его сзади, и вдвоем мы кое-как усадили его на постели. Голова тут же упала на грудь.

– Артур! Артур, откройте глаза!

Веки дрогнули, но не поднялись. Я тряхнула его сильнее и услышала собственный голос – уже совсем не такой спокойный, каким разговаривала внизу с миссис Грант.

– Артур Хавершем, извольте открыть глаза сию минуту!

На этот раз он послушался. Не сразу, с явным усилием, но веки поднялись.

– Кат… рин. – Мое имя он выговорил куда-то мимо меня. – Что за крик… в доме.

– Крик в доме оттого, что вы вздумали умирать, а я вам этого не позволяла. Смотрите на меня. На меня я сказала!

Он попытался. Взгляд прошел мимо, вернулся и, наконец, остановился на моем лице.

– Вы…

– Артур, где вы были? С кем говорили?

Я почти кричала, и теперь уже намеренно. Пусть отвечает, сердится, жалуется на головную боль, лишь бы не закрывал глаза.

В комнату торопливо вошла Джейн с кувшином и тазом. Вода плеснула через край, когда она поставила их возле кровати. Я взяла кружку, подхватила Артура за затылок и поднесла к его губам.

– Пейте.

Он сделал глоток и поморщился.

– Что это?

– Гадость. Пейте.

Артур выпил еще немного, поперхнулся и попытался оттолкнуть мою руку.

– Довольно. Мерзость.

– Не довольно! – Вторую кружку пришлось почти вливать. Он сопротивлялся уже заметнее, а когда снова оттолкнул мою руку, я сунула ему в рот два пальца.

Артура вырвало. Питерс подхватил таз, Джейн отвернулась, а я держала мужа за плечи, чувствуя, как его тело содрогается под моими руками. После приступа он тяжело привалился ко мне, почти всем весом, и затих. Я дала ему несколько мгновений отдыха и снова потянулась к кружке.

– Еще. Пейте.

– Катрин, вы… чудовище.

На этот раз у меня едва не вырвался смех, хотя смешного ничего не было.

– Знаю. Пейте.

Так продолжалось трижды, пока из него не пошла почти одна вода. Руки у меня уже ныли от тяжести, на юбке темнели мокрые пятна, но я заметила их только потому, что Джейн на мгновение задержала на мне испуганный взгляд.

Толченый уголь она развела в кружке, и получилась черная жижа, которую в здравом уме не взял бы в рот ни один человек. Артур посмотрел сначала на нее, потом на меня и, видимо, понял, что сегодня его мнение никого не интересует. Он выпил, обозвал меня словом, которого я от него прежде не слышала, и потребовал воды, чтобы прополоскать рот.

Только тогда я впервые за все это время позволила себе чуть свободнее вдохнуть. Он ругался, требовал и вполне отчетливо выражал недовольство, а значит, мне удалось выиграть хотя бы немного времени.

Мы пересадили его в кресло и обложили подушками. Питерс остался рядом, а я села напротив, взяла его холодные руки в свои и заговорила.

Я рассказывала про Саутуорк, про два воза подмороженной репы и возчика, которого миссис Хэнкок отчитывала четыре минуты, ни разу не повторившись, про то, как Эдмунд спросил, зачем мясо режут тонко, и как мне пришлось объяснять сушку на примере простыни и скатанного чулка. Говорила обо всем подряд, что только приходило в голову, а сама следила за дыханием Артура и всякий раз, когда пауза между вдохами казалась мне слишком долгой, сбивалась на полуслове.