Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Глава 13

Кок и Шарлотта уехали в поле еще в шестом часу утра, и за завтраком мы с Артуром впервые за последние четыре дня оказались вдвоем.

Он развернул газету, прочел не больше половины страницы, потом отложил ее и оглядел столовую, словно только теперь заметил, что за длинным столом никто не требует передать масло, не чертит свекольные гряды в чужих блокнотах и не объясняет окружающим, что именно они последние сорок лет делают со своей землей неправильно.

– Какая восхитительная тишина, – произнес он, наконец. – Должно быть, мистер Кок уже нашел кого-нибудь, кому можно объяснить его заблуждения относительно навоза.

– Не прошло и двух часов, а вы уже по нему скучаете.

– Катрин, не приписывайте мне чувств, которых я не испытываю даже из вежливости. – Артур придвинул к себе тарелку. – Знаете, человек начинает ценить тишину лишь после того, как ее у него отняли. Я много лет завтракал в этой комнате один и имел неблагодарность находить это скучным. Мистер Кок вернул мне удовольствие от собственного дома. Боюсь, теперь я перед ним в долгу.

– Примите его лестерского барана и будете в расчете.

– Вот этого я и опасался, – хмыкнул граф, делая глоток крепкого кофе.

Долго наслаждаться покоем ему все же не пришлось. Из холла донесся быстрый топот, почти сразу оборванный голосом мистера Эймса, с терпеливой обстоятельностью напоминавшего кому-то, что джентльмены не бегают по лестницам. Несколько секунд было тихо, затем шаги послышались снова – теперь значительно медленнее.

– Они ждут с половины шестого, – заметил Артур. – Эдмунд уже дважды осведомлялся у Фентона, заложены ли лошади.

– Вы берете обоих?

– Обоих. И Тома. А также Норта, если это позволит вам провести утро без желания послать за нами еще половину дома. Я стар, Катрин, но пока не настолько утратил рассудок, чтобы возить внука по полям в обществе одного псаря.

Я ничего не ответила, и уголок его рта едва заметно дрогнул: похоже, именно на это он и рассчитывал.

Мы спокойно закончили завтрак, хотя спокойствие это продолжалось лишь до тех пор, пока в холле снова не послышались голоса. На этот раз мистеру Эймсу уже не удалось удержать своих воспитанников наверху, и вскоре Эдмунд с Уильямом появились в дверях – оба в сапогах, приготовленных для поля, и с таким нетерпением поглядывали в сторону окон, что Артур сжалился над ними и поднялся из-за стола.

Во дворе их уже ждала карета, а чуть поодаль Норт и Том разбирали поводья своих лошадей. Я вышла проводить их на крыльцо. Эдмунд с Уильямом забрались внутрь первыми, следом устроился Артур, и через минуту карета покатила по подъездной аллее, сопровождаемая двумя всадниками. Я проводила ее взглядом до поворота и только после этого спустилась с крыльца.

Моя карета ждала немного в стороне. Возле нее стояли Радд и Харкер: по лицу Радда можно было предположить, что спал он часа четыре, не больше, а его новый помощник выглядел немногим свежее и держал обеими руками холщовый сверток с инструментами.

– Второй день, а вы его уже уморили, – заметила я, подходя к ним.

– Второй день самый легкий, миледи, – отозвался Радд. – Он еще думает, что по воскресеньям будет отдыхать.

До мельницы было четыре мили. Последнюю милю дорога шла вдоль канала, и справа за низкой насыпью тянулась вода – та самая, которую осенью Кобб называл мертвой. Тогда она стояла в заросшем русле, темная, неподвижная, местами едва прикрывавшая илистое дно; теперь поднялась почти вровень с новой кладкой, светлая под утренним небом, и ветер гнал по ней мелкую рябь.

Саму мельницу я поначалу не узнала. Осенью здесь стоял длинный низкий склад с провалившейся кровлей, где Гудвин держал все, чему не находилось места в других постройках. Теперь над выбеленными стенами лежала новая черепичная крыша, в торце открывались широкие ворота, а от мельничного колеса к зданию тянулась крытая тесом галерея на столбах. Едва мы переступили порог, запах сырой извести и свежей стружки смешался с резким, уже знакомым мне запахом машинного масла.

Посреди помещения, на каменном основании, стоял пресс.

Я видела чертежи, читала письма Брамы и знала все цифры наизусть, но чертеж лежит на столе, а эта вещь занимала половину здания. Чугунная станина в человеческий рост, четыре колонны, между ними перфорированный медный короб под решетчатые рамы. Сверху цилиндр с поршнем, сбоку рычаг насоса, отполированный чужими ладонями до блеска. Все темное, тяжелое и до того основательное, что новая кладка рядом с ним казалась времянкой.

За моей спиной что-то глухо ударило об пол. Я обернулась. Харкер застыл в дверях, не сводя глаз с пресса, а холщовый сверток лежал у его ног.

– Подними, – сказал Радд, не оборачиваясь.

Харкер нагнулся за инструментами, однако дальше порога не двинулся.

– Это чья работа, сэр?

– Джозефа Брамы.

– Того самого? Который замки делает?

– Того самого.

Харкер наконец вошел, приблизился к прессу и, помедлив, коснулся ладонью чугунной станины – осторожно, почти почтительно, как трогают незнакомую дорогую лошадь.

– Но он же в Лондоне.

– Насколько мне известно, никуда оттуда не уезжал, – отозвался Радд. – А пресс, как видишь, здесь. Возьми двухдюймовый ключ и подавай, когда попрошу. Насмотришься после.

Еще совсем недавно на этом месте было пусто. Сначала пришло письмо от Брамы: пресс готов и можно ждать его людей, а неделю назад они наконец добрались из Лондона, привезли разобранную машину, собрали ее прямо здесь и проверили все соединения. Уезжая, оставили Радду шесть страниц наставлений, которые тот прочел несколько раз и накануне сообщил мне, что обнаружил три ошибки и одну несомненную глупость. Зная Радда, я сочла это самой высокой похвалой, на какую мог рассчитывать отсутствующий мистер Брама.

Теперь нам предстояло выяснить, насколько хорошо его машина перенесла дорогу и сборку.

Первые два часа ушли на проверку. Радд не торопился: прошел по всем стыкам, заставил Харкера еще раз подтянуть сальник, залил воду в цилиндр, после чего поставил нового помощника к рычагу насоса, а сам встал у прибора, который Брама прислал отдельным ящиком, обложив шерстью так заботливо, словно внутри лежал хрусталь. Прибор этот показывал давление в цилиндре, и, по словам Радда, во всей Англии их делал один только Брама, да и то для себя.

– Качай.

Харкер налег на рычаг. Сначала тот ходил легко, потом с каждым движением стал сопротивляться все заметнее, а стрелка манометра медленно поползла по шкале. Радд следил за ней, не вмешиваясь, пока она не добралась до нужной отметки и не остановилась.

Мы подождали. Стрелка не шелохнулась.

– Держит, – сказал Радд, и по одному этому слову я поняла, что первой частью испытания он доволен.

Однако отходить от пресса он не спешил. Обошел станину, положил ладонь на каменное основание слева и несколько секунд простоял неподвижно, затем перешел на другую сторону и повторил то же самое.

– Харкер. Еще раз.

Рычаг снова задвигался. На этот раз Радд смотрел не на манометр: ладонь его оставалась на камне у самого края станины.

– Стой.

Харкер отпустил рычаг. Радд присел, провел пальцем по стыку чугуна и камня и нахмурился. На подушечке пальца осталась тонкая полоска серой пыли.

Он молча показал ее мне.

– Что?

– Основание село неровно. Здесь, под левым углом, пустота – мизинец проходит. Вся тяжесть пришлась на три точки вместо четырех, и камень уже начал крошиться.

Я посмотрела на массивную станину, потом на едва заметную серую пыль у него на пальце.

– Насколько это скверно?

– Пока почти никак. Сейчас мы дали четверть давления, и короб пуст. Набейте короб мокрой мезгой, пустите поршень двадцать раз в час – станина начнет играть. Через месяц треснет либо основание, либо чугун. – Радд выпрямился и посмотрел на пресс. – Брама дурного чугуна не льет, так что я бы поставил на основание.

– И что теперь?

– Все переделывать. Выбить раствор, подвести клинья, залить заново и дать как следует встать.

Я медленно обошла пресс, теперь уже глядя не на цилиндр и начищенный рычаг, а себе под ноги. Известковая пыль лежала вокруг основания тонким серым слоем, и возле левого угла, где Радд обнаружил пустоту, в ней действительно проступали трещины – едва заметные, тонкие, как волос.

– Основание клали в марте?

– Да, миледи. Я тогда был на канале, а здесь распоряжался подрядчик из Тетфорда. Он сделал то, за что ему заплатили: положил камень на камень. И винить его мне не в чем. Никто не сказал человеку, что сюда поставят без малого две тонны чугуна и станут бить в одну точку двадцать раз в час.

– Кто должен был ему об этом сказать?

– Я.

Он ответил сразу, без попытки сослаться на канал, подрядчика или людей Брамы, хотя дел у него в марте хватало и без этой мельницы. Несколько секунд Радд еще смотрел на левый угол основания, потом направился к воротам и я не стала его окликать...

К полудню Радд с Харкером разметили мелом пол вокруг основания, а Харкер, успевший за несколько часов освоиться, уже доказывал, что начинать разбирать кладку следует с левого угла. Радд возражал, не повышая голоса, и вскоре они оба так увлеклись, что обо мне, кажется, забыли. В здании становилось душно от известковой пыли, поэтому я оставила их выяснять, кто прав, и вышла на воздух.

Старая мельница стояла всего в нескольких шагах. Колесо медленно вращалось, подхватывая воду широкими лопастями, а от него через крытую галерею шел тот самый вал, который Радд с Гудвином ставили всю весну, – толстый дубовый брус на подшипниках, передававший вращение в здание. Там, за моей спиной, он заканчивался большим шкивом, и пока это было все, что у нас имелось: вода, дерево, железо и вращение, из которого предстояло получить силу для машин, еще существовавших большей частью на бумаге.

Гудвин заметил меня от дверей мельницы и вышел навстречу, вытирая руки о фартук. Мука лежала у него на плечах, забилась в складки одежды и даже брови припорошила белым.

– Видел, как мистер Радд вашего великана испытывал, миледи. Колесо даже не почувствовало.

– Сегодня, может быть, и не почувствовало. А в августе?

Гудвин оглянулся на канал.

– В августе я бы такого обещать не стал.

– Воды не хватит?

– Бывает по-всякому. Иной год воды хватает до самой осени, а иной – к августу колесо после полудня едва тянет.

Я тоже посмотрела на воду. Сейчас ее было столько, что широкие лопасти уходили в нее одна за другой, без усилия проворачивая тяжелое колесо, но свеклу предстояло перерабатывать при хорошем исходе осенью, и именно тогда мельнице придется работать с утра до ночи.

Вернувшись к прессу, я застала Радда с Харкером все у того же основания. Харкер держал натянутый шнур, а Радд заканчивал очередную линию мелом.

– Гудвин говорит, что в августе воды может не хватить.

– Может, – отозвался Радд, забил колышек и только тогда выпрямился. – Я об этом думал. Для пресса большой беды нет. Он работает медленно: ему нужна сила, а не постоянная скорость. Больше воды – быстрее наберем давление, меньше – потратим больше времени. А вот ваша центрифуга, насколько я понимаю, такого обращения не потерпит.

– Не потерпит. Ей нужен ровный ход.

– Тогда одним колесом не обойдемся. Маховик сгладит рывки, но если воды станет вдвое меньше, недостающую силу он нам не прибавит. – Радд посмотрел в сторону галереи. – Хотите, чтобы центрифуга одинаково работала в мае, августе и ноябре, ставьте паровую машину.

– Пар будет.

– Через год, если ждать Болтона и Уатта. И это при условии, что между нами и Бирмингемом не появится заказчик, которого они сочтут важнее графини Хавершем. – Радд повернулся ко мне. – Между тем в Лидсе по-прежнему сидит мистер Мюррей, к которому мы до сих пор не доехали.

– Доедем, мистер Радд. Дадим Коку посеять свеклу и доедем, – ответила я, подумав, что до сбора урожая оставалось еще несколько месяцев, и хорошо, что о капризах водяного колеса мы задумались сейчас, а не осенью, когда остановившаяся центрифуга могла оставить нас с горой нарезанных корней.

Я невольно вспомнила пивоваренный завод, который строила в прежней жизни: там не было ни мельничных колес, ни дубовых валов, оборудование приезжало совсем другим, а на совещаниях вместо Радда сидели инженеры с ноутбуками. Но стоило решить одну задачу, как из-за нее показывалась следующая – не хватало мощности, не сходились трубы, оборудование требовало того, чего не предусмотрели строители. Двести лет разницы ничего не изменили.

В пятом часу Радд закончил с проверкой, и мы отправились домой. Харкер поначалу молчал, но надолго его не хватило.

– Мистер Радд, а какую силу он все-таки дает? Сегодня мы остановились на четверти, но стрелка уже поднялась изрядно.

– Силу тебе незачем спрашивать у меня, если ты весь день провел возле пресса. Диаметр поршня знаешь, показания манометра видел. Завтра возьмешь бумагу и посчитаешь сам.

Харкер задумался.

– Давление умножить на площадь поршня?

Радд повернул к нему голову.

– Именно. Сначала для того давления, которое дали сегодня, потом для полного. После сравним с расчетами Брамы.

– А если не сойдется?

– Тогда проверишь свои цифры. Если ошибки не найдешь, проверю я. И только после этого будем иметь дерзость предположить, что ошибся мистер Брама.

Харкер улыбнулся.

– Не думаю, что он обрадуется.

– Его радость в расчет не входит.

Домой мы вернулись уже в сумерках. Я поднялась к себе и наконец смыла с рук известковую пыль, успевшую забиться даже под ногти. Джейн помогла мне переодеться к ужину и заодно отчиталась обо всем, что произошло в доме за день: пришла почта, из Нориджа доставили две посылки, миссис Грант затеяла какую-то перестановку в бельевой, а Артур с Эдмундом вернулись с полей довольные, голодные и с одной шляпой, которую пришлось отряхивать и отправлять сушиться.

Последнее объяснилось еще до ужина. По дороге в столовую я встретила Берит и узнала, что Эдмунд ухитрился уронить шляпу в борозду, после чего долго уверял всех, будто она сама свалилась.

Артур сидел за столом, румяный после целого дня на воздухе и, судя по всему, пребывавший в превосходном расположении духа. Эдмунд успел рассказать мне историю со шляпой еще до появления первого блюда и из первоначального падения в борозду выросло происшествие, достойное отдельного места в семейной хронике.

Как раз к концу этой истории в столовую вошли Кок с Шарлоттой, продолжая разговор, начатый, видимо, еще по дороге с полей.

– …и записывайте не только урожай, но и сколько людей вышло на прополку и в какой день, – говорил Кок, усаживаясь. – Иначе осенью получите красивую цифру, из которой ничего нельзя понять.

– Для работников у меня отдельный столбец, – ответила Шарлотта. – С числом людей, днями и платой.

Кок на мгновение умолк.

– Покажете после ужина.

– Разумеется.

Ужин прошел на редкость мирно. Кок с аппетитом расправился с первым блюдом, похвалил миссис Бакстон, после второго велел передать ей, что в Норфолке нечасто умеют так обращаться с мясом, а за десертом неожиданно удостоил похвалы и меня. Оказалось, я была единственной известной ему дамой, у которой семена свеклы замачивали не «с вечера» и не «до утра», а по часам. От человека, способного за завтраком объявить половину графства безнадежной, это почти сходило за комплимент.

Шарлотта все это время держала возле тарелки свой блокнот и успевала что-то записывать между блюдами. После десерта Кок лишь взглянул на него, она закрыла блокнот, и оба поднялись почти одновременно. Через минуту они уже направлялись в ее кабинет, прихватив книги и записи, словно ужин был досадным перерывом в работе.

Артур, проводив их взглядом, с насмешливой улыбкой проговорил:

– Боюсь, Катрин, секретаря вы лишились окончательно. Идемте, у меня нынче отменное расположение духа, а это, как вам известно, дурной знак для вашего кошелька.

В кабинете, устроившись за столиком, Артур раздал карты, и мы сыграли две партии в пикет. Обе он выиграл совершенно честно: я слишком часто отвлекалась на треснувшее основание, нехватку воды и письмо от Финча, которого все еще не было. На третьей Артур некоторое время наблюдал, как я в очередной раз разглядываю карты, не видя их, затем отложил свои.

– Основание Радд вам переложит. До осени времени достаточно. А с Мюрреем что намерены делать?

– Ехать в Лидс. Как только уедет мистер Кок.

– Значит, послезавтра. Сегодня он сообщил мне, что останется еще на день ради моих овец. Я заверил его, что они оценят оказанную им честь.

Он собирал колоду, когда из коридора донесся голос Фентона. Говорил дворецкий, как всегда, негромко, но отвечавший ему человек не считал нужным соблюдать ту же сдержанность. Голоса быстро приблизились, и через несколько секунд дверь распахнулась.

Уолтер Хавершем стоял на пороге в дорожном пальто, со шляпой на голове и перчатками на руках. В одной руке он сжимал сложенный лист бумаги. С Рождества он еще погрузнел; воротник туго обхватывал шею, лицо налилось густой краской, а дорога оставила на сапогах светлую пыль.

За его плечом появился Фентон.

– Милорд, прошу простить. Я не успел доложить о мистере Хавершеме.

– Ничего, Фентон. Мистер Хавершем уже доложил о себе сам.

Фентон поклонился и тихо закрыл за собой дверь. Уолтер же подошел к ломберному столу и бросил лист поверх карт.

– Я хочу знать, что это означает.

Артур на бумагу даже не взглянул.

– Если это мое письмо от двадцать восьмого числа, его содержание представляется мне достаточно ясным. Я расторг вашу аренду.

– После сорока лет!

– Договору четыре года, Уолтер. Он подписан в девяносто восьмом, и за все это время вы не заплатили мне ни пенни. До сих пор я позволял этому продолжаться. Теперь не позволяю.

– Это моя земля!

– Нет. Именно поэтому я имею возможность расторгнуть вашу аренду. – Артур наконец поднял на него глаза. – И снимите шляпу. В комнате дама.

Уолтер сорвал ее с головы.

– Вы отдаете землю под завод. Мне уже сказали. Хавершемскую землю – под завод, чтобы там торчали трубы и толклись пришлые с севера, – и все ради нее!

Он мотнул подбородком в мою сторону, даже не взглянув на меня.

– Я терпел! Я молчал, когда вы женились на торговке и дали ей имя Хавершем, а теперь вы разоряете земли, принадлежавшие нашей семье поколениями, и намерены оставить их ублюдку, привезенному из-за океана!

После последнего слова в комнате стало так тихо, что я услышала негромкий треск полена в камине.

Артур сидел неподвижно. Лишь рука на рукояти трости сжалась чуть сильнее.

– Повторите.

Он произнес это негромко, но Уолтер, разгоряченный собственной речью, этого не понял.

– Я говорю то, что скажет всякий! Женщина является невесть откуда с мальчишкой и бумагами, которые за пять гиней напишет любой писарь в любом порту мира, а вы объявляете его наследником! Я подам прошение. Я потребую освидетельствования. Поул уже составляет запрос…

– Поул опоздал, – сказал Артур.

– …и когда выяснится, что…

– Поул опоздал, – повторил Артур, на этот раз достаточно громко, чтобы Уолтер наконец замолчал. – Несколько месяцев назад я отправил в Филадельфию своего человека. Он поднял книги прихода Святого Петра, снял заверенные выписки и отослал их с первым же судном. Венчание, крещение, погребение. Все три записи находятся у моего поверенного, копии – в Лондоне. Подавайте ваше прошение, Уолтер. Оно обойдется вам дороже предыдущего и кончится так же.

Уолтер открыл рот, но не нашелся с ответом, а Артур продолжил:

– И раз уж вы посмели явиться в мой дом, – он чуть помедлил, и теперь в его голосе появилось то холодное спокойствие, которого я боялась куда больше гнева, – я скажу вам еще одну вещь, которую намеревался унести с собой в могилу.

– Артур, – сказала я.

Он услышал – я увидела это по тому, как дрогнула его рука на трости, – но все же поднялся, медленно выпрямившись и опершись на нее обеими руками.

– Пять лет, – проговорил он. – Пять лет я жил с мыслью, что мой сын лежит на дне вместе с командой. Я служил по нему панихиду. Я принял страховое возмещение за корабли, которых, как выяснилось, никто не топил. И все эти пять лет он был жив. Жил в Филадельфии под собственным именем и умер в неоплаченных комнатах от горячки.

Уолтер смотрел на него, и гнев на его лице сменился таким неподдельным потрясением, что я невольно всмотрелась внимательнее.

– Что?

– И все эти пять лет возил запрещенный товар, – продолжал Артур. – Контрабандный товар. Но из Филадельфии невозможно было распоряжаться тем, что происходило здесь. На этом берегу ему помогал человек, хорошо знавший побережье и имевший право появляться там без лишних вопросов. Его имя и подпись стоят в портовых книгах Филадельфии. Уолтер Хавершем.

Последние два слова Артур произнес особенно отчетливо и замолчал.

А я смотрела на Уолтера. Казалось, он услышал все сказанное, кроме собственного имени: лицо его вдруг утратило прежнюю багровую краску, губы чуть разомкнулись.

– Чарльз жив? – выговорил он наконец, не сводя глаз с Артура.

– Чарльз мертв. Он умер в прошлом году. Я говорю вам о пяти годах до того.

– Он был жив пять лет?

– Уолтер.

Но тот уже почти не слушал, провел рукой по лбу и тихо, словно еще сам не успел поверить услышанному, произнес:

– Я не знал…

Однако через мгновение он вскинул голову, выпрямился, и на лице снова появилась злость, только теперь к ней примешивалась обида.

– Вы меня всю жизнь держали за дурака, и извольте – теперь я у вас еще и контрабандист! Может, я и корабли ваши сжег?

– Довольно.

– Мне довольно. Мне давно довольно, милорд. – Уолтер нахлобучил шляпу. – Землю забирайте. Мальчишку в наследники ставьте. А прошение я подам, потому что вы точно и окончательно спятили.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь осталась открытой, и еще несколько секунд я слышала его шаги в коридоре. В холле заговорил Фентон, Уолтер резко ответил; почти сразу хлопнула наружная дверь, со двора донесся чей-то окрик, застучали по камню копыта, заскрипели колеса. Карета покатила по подъездной аллее, и звуки постепенно стихли.

Артур все это время стоял возле ломберного стола, опираясь на трость. Только когда за окнами окончательно смолкли колеса, он произнес:

– Он лжет.

– Не думаю. – Я покачала головой. Перед глазами все еще стояло лицо Уолтера в тот миг, когда он услышал о Чарльзе. – Он не знал, что Чарльз был жив. Или Уолтер куда лучший актер, чем я до сих пор полагала, но в это мне верится с трудом.