Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Глава 7

Неделя в делах пролетела незаметно. На Саутуорк ушло два полных дня: мы с Мэри прошли по всем цехам, сверили книги, и я оставила ей наставления на три месяца вперед, хотя, сказать по правде, она в них уже почти не нуждалась. Мистер Бейтс в Адмиралтействе продержал меня четверть часа в кабинете, но договор был подписан. На приеме у леди Уилкс пришлось потратить несколько часов на светскую болтовню, зато Артур, к которому съехавшиеся гости приглядывались с плохо скрытым любопытством, был бодр, зол на язык и дважды рассмешил старую леди Хартфилд до слез – пусть теперь попробуют рассказывать, будто граф Хавершем одной ногой в могиле. Тот, кто пытался от него избавиться, должен был понять из этого вечера ровно одно: не вышло, и Артур еще всех нас переживет.

Дику я велела подобрать двух надежных людей – они поедут с нами в Норфолк и останутся при доме. Для каждого купили по пистолету, добротному, армейского образца, без украшательств. Свой, подаренный Фордом, я решила отныне возить с собой, но прежде, по приезде домой, как следует выучиться из него стрелять.

К вечеру накануне отъезда все было почти готово. Последние распоряжения были отданы, и я сидела в кабинете над письмом Мюррею, которое за последний час успела начать дважды и оба раза забраковать. Третий лист пока держался дольше предыдущих, хотя дальше первых нескольких строк дело не продвинулось.

Знакомый стук трости о косяк предупредил о появлении Артура за мгновение до того, как открылась дверь.

– Я всего на минуту. Хотел узнать, во сколько завтра нас намерены изгнать из Лондона и останется ли у меня перед этим время проиграть Эдмунду партию в лото.

– В восемь. Дороги просохли, Дик рассчитывает пройти большую часть пути засветло.

– В восемь, – повторил Артур и опустился в кресло у камина, из чего следовало, что минута обещает затянуться. – Значит, ужинать придется раньше. Питерс уже уложил все, кроме моего халата, и теперь стережет его с преданностью, которой я тщетно добивался от него тридцать лет.

Я улыбнулась и снова опустила перо на бумагу, но Артур уже успел заметить лежавшие рядом два смятых листа.

– Что вы пишете с таким несчастным лицом, Катрин?

– Письмо Мюррею. Третий раз.

– Что же в нем такого трудного?

– Все. Я предлагаю ему оставить налаженное дело в Лидсе ради пустоши в Норфолке, а предложить взамен пока могу только землю и обещания. Стоит написать чуть теплее – выходит, будто я его уговариваю. Чуть суше – будто оказываю милость.

– В таком случае пишите суше.

Я подняла голову.

– Вот как?

– Разумеется. Уговаривают обычно тогда, когда предложение недостаточно хорошо само по себе. У вас полтораста акров земли, вода и возможность построить дело по собственному разумению. Если мистер Мюррей человек деловой, восклицательные знаки едва ли улучшат эти условия.

– Иногда вы бываете удивительно полезны.

– Прошу никому об этом не рассказывать. В моем возрасте репутацию уже поздно заводить заново.

Я снова взялась за перо, но написать успела всего несколько слов, когда в дверь негромко постучали. На пороге появилась Сара с ведерком для золы, совками и щеткой и, увидев Артура у камина, тут же попятилась.

– Прошу прощения, миледи... милорд... я позже...

– Проходи, Сара. Занимайся.

Она еще раз поклонилась и направилась к камину. Я вернулась к письму, Артур развернул газету, а за спиной у меня зашуршало, звякнул совок о ведерко. Сара выгребала золу с особенной тщательностью, какая появлялась у прислуги, стоило обоим хозяевам оказаться в одной комнате, и вскоре я почти перестала обращать на нее внимание.

Поэтому обернулась только на мягкий шелест упавшей бумаги.

– Ох...

Сара стояла на коленях возле стола среди рассыпавшихся листов и смотрела на них так, будто уронила по меньшей мере севрскую вазу.

– Простите, миледи. Юбкой зацепила. Я сейчас, я все соберу.

Она торопливо принялась подбирать листы и от спешки лишь раздвинула несколько еще дальше. Наконец собрала, поднялась, положила стопку на край стола – и замерла.

– Миледи...

– Что еще?

– Я их замарала. Руки в саже. Простите, я не подумала.

Я взяла лист. Нижняя кромка была испачкана там, где Сара хваталась за бумагу, а выше, на чистом поле, остались четыре отчетливых следа: три от пальцев и один, немного смазанный, от большого.

– Ничего страшного, Сара. Это черновик. Заканчивай с камином и ступай.

Она домела золу, забрала ведерко и вышла, еще раз извинившись у самых дверей. Я машинально хотела отложить испорченный лист к остальным, но задержала взгляд на четырех темных следах.

Линии были видны даже без лупы: тонкие, тесные, они огибали одна другую, сходились, расходились и на каждом отпечатке ложились иначе.

– Катрин.

– М-м?

– Вы уже довольно долго рассматриваете грязный черновик. Боюсь, мистер Мюррей начнет стареть, так и не получив вашего письма.

Я поднесла лист ближе к окну.

– Артур, взгляните.

– На сажу?

– На следы.

Он отложил газету, поднялся и подошел ко мне. Лист сначала отставил на привычное расстояние, затем без всяких просьб протянул руку за лупой.

– Вижу грязные пальцы вашей горничной. Признаться, в моем возрасте я надеялся, что самое удивительное мне уже показывали.

– Посмотрите на линии. У каждого пальца они другие.

Артур послушно посмотрел еще раз.

– И что же? Если достаточно долго разглядывать что-нибудь в лупу, рисунок найдется почти на всем. На мореном дубе. На сыре.

– Сыр не подписывает векселей, – сказала я и сама замолчала, потому что мысль только начинала складываться. – Артур, ведь человека никогда не узнают по пальцам. В суде сравнивают подписи, почерк, печати. Свидетель опознает лицо, шрам, хромоту. Но никто не смотрит на пальцы.

– Потому что пальцы у всех одинаковые. Десять штук, если владельцу везло.

– А если нет?

Артур опустил лупу и посмотрел на меня поверх нее.

– Я знаю этот тон. Этим тоном вы спрашивали, отчего бы не пустить горячую воду по трубам. Что вы задумали?

– Проверить. – Я взяла чистый лист и поочередно прижала к нему пальцы правой руки. Бумага осталась чистой, что и следовало ожидать, но это еще ничего не доказывало. – Если у Сары остался след, потому что пальцы были в саже, то у меня, с чистыми, он тоже должен остаться. Кожа не бывает суха, как бумага. Просто его не видно.

– И вы намерены...

– Проявить его.

Сара выгребла всю золу из камина, но на задней стенке остался слой копоти, мягкой и жирной на ощупь. Я наскребла ее ножом для писем на клочок бумаги, растерла ложечкой от чернильницы как могла мельче и высыпала на свой невидимый след и сдула.

На бумаге расплылось серое облако, посреди которого при большом желании можно было угадать нечто отдаленно напоминающее пальцы.

– Великолепно, – оценил Артур. – Вылитая рука. Или грозовая туча над Норфолком. Я бы не взялся утверждать.

– Первый блин.

– Что?

– Поговорка. Первая проба всегда комом.

Второй лист я испортила уже осторожнее. Сажи взяла совсем немного, но, когда попыталась стряхнуть лишнее, вместе с ней исчезла большая часть того, что успело пристать к бумаге.

– Значит, и это не сработало, – пробормотала я.

– Поразительное открытие стоило двух листов превосходной бумаги.

– Запишите на мой счет, – хмыкнула я, взяв следующий.

На третьем я сыпала сажу едва заметным слоем и уже собиралась стряхнуть ее, когда вспомнила про беличью кисточку в верхнем ящике, которой Эдмунд по моему же наущению раскрашивал своих зверей. Кистью я прошлась по бумаге совсем легко, почти не касаясь, и остановилась.

Там, где прежде ничего не было, проступили три серых овала. Я поднесла лист к свету, потом взяла лупу. В каждом отпечатке отчетливо виднелись тонкие линии, но лежали они по-разному: на одном заворачивались петлей, на другом уходили дугой, на третьем сходились почти в круг.

– Артур.

– Иду. – Он склонился над листом. Молчал он долго, и когда заговорил, язвительности в голосе поубавилось. – Любопытно.

– Разные?

– Разные. Но это пока доказывает лишь то, что у вас с Сарой разные руки. Она скребет камины, вы портите бумагу.

– Тогда дайте вашу.

Он вздохнул и с видом мученика приложил пальцы к листу. Я посыпала, сняла кистью лишнее и положила рядом три образца: его, свой, Сарин.

– У меня спираль, – сказал он, поднося лупу поближе к отпечаткам. – У вас петли. У девчонки дуги, как борозды. – Он поднял глаза. – Катрин. А если проверить дюжину человек?

– Именно это я и намерена сделать, но сначала... – Я подошла к секретеру, полированному, темного красного дерева, приложила пальцы к крышке и посыпала сажей. Ничего, разумеется, не проступило: черное по черному не видно и под лупой.

– Не вышло, – заключил Артур.

– Вышло. Просто не видно. Нужен светлый порошок.

Я вытерла пальцы о тряпицу и оглянулась на камин, на бумагу, на банку с песком, стоявшую у чернильницы, перебирая в уме все достаточно мелкое и светлое, что могло найтись в доме. И тут вспомнила аптечную комнату Морриса.

– Мел.

– Что?

– У Морриса есть отмученный мел.

Я уже была у двери, когда Артур понял, что разговор окончен.

– Катрин, вы...

Договорить он не успел, я уже бежала в комнату доктора. В коридоре я едва не налетела на миссис Грант, извинилась уже через плечо и добралась до аптечной комнаты. Здесь пахло сушеными травами, спиртом, камфарой и еще десятком вещей, каждая из которых по отдельности была неприятна, а вместе могла заставить чихнуть и лошадь. Я пошла вдоль полок, читая аккуратные надписи на банках. Магнезия жженая. Сера. Купорос. Квасцы. Крахмал пшеничный. Мел отмученный. Свинцовые белила я оставила на месте – слишком хорошо знала, чем за такую белизну приходится расплачиваться.

Мел я сняла с полки, подумала и прихватила крахмал.

– Миледи?

Я обернулась. В дверях стояла Джейн и смотрела на меня с явным сомнением.

– С вами все благополучно?

– Совершенно.

– У вас руки черные и... на щеке.

– Знаю. – Я сунула ей в руки ступку. – Идем, ты мне нужна.

Следующие полтора часа все в доме, полагаю, всерьез усомнились в рассудке своей хозяйки. Один только Артур не усомнился ни на минуту: он перебрался в кресло поближе к столу и наблюдал за происходящим как заправский театрал, которому неожиданно досталось лучшее место.

Мел оказался хорош. Отмученный, тонкий, он ложился на темное дерево так же послушно, как сажа на бумагу, и под лупой на крышке секретера проступили три моих собственных пальца, оставленные четвертью часа ранее. Крахмал был хуже: слишком легкий, липнул неохотно и забивался в поры дерева.

Джейн я взяла первой, потому что она была ближе всех и уже ничему не удивлялась. Она приложила пальцы к листу, я посыпала сажей, смела кистью, и мы обе склонились над бумагой.

– Надо же. Они все разные.

– Похоже на то.

– Даже на одной руке?

– Именно это мы сейчас и выясняем.

– Заметьте, – подал голос Артур, – ваша горничная еще не знает, что вы намерены переловить весь дом. Джейн, будьте добры, приведите следующего, пока ее сиятельство не решила отправиться за соседями.

Джейн ушла исполнять поручение с таким видом, словно ей доверили дело государственной важности, и дальше пошло легче.

– Миледи, если это касается сажи на ковре в кабинете, я уже распорядилась...

Миссис Грант остановилась на пороге, увидела стол, лупу, банки с порошками и Артура, устроившегося посреди всего этого с газетой, и осеклась.

– Ковер ни при чем. Подойдите, пожалуйста, и приложите пальцы вот сюда.

– Пальцы?

– К бумаге.

Миссис Грант посмотрела на меня, затем на Артура.

– Не ищите поддержки у меня, – предупредил он. – Я уже приложил и, как видите, пока жив.

Это, видимо, послужило достаточной рекомендацией. Миссис Грант подошла к столу и сделала все как я велела. Когда я смела сажу и придвинула ей лупу, миссис Грант молчала не менее полуминуты.

– Это, миледи, – сказала она наконец, – на моей памяти самая странная вещь, какую я видела в этом доме.

– И что вы о ней скажете?

– Скажу, что у меня на среднем пальце рубец от ножа. Двадцать два года ему. И он тут виден.

Она была права. Под лупой узор шел ровно, а посредине его пересекала белая полоса, где кожа затянулась гладко.

– Значит, узор не стирается с годами, – негромко сказал Артур, задумчиво постукивая пальцем по набалдашнику своей трости.

К половине третьего у меня на столе лежал лист, разграфленный карандашом на клетки, и в каждой клетке стоял оттиск, подписанный именем: миссис Грант, обе руки. Бриггс. Джейн. Сара, которая от волнения приложила пальцы дважды и оба раза смазала. Пегги. Сам Эдмунд, вырвавшийся от мистера Эймса на шум и не отступивший, пока не был допущен к саже.

Набралось несколько десятков отпечатков, и среди них не нашлось двух одинаковых. Я разглядывала их под лупой, пока не заболели глаза, и постепенно начала замечать другое. При всем различии в рисунках что-то повторялось. У одних линии закручивались в середине, у других ложились петлей, уходящей вбок, у третьих поднимались дугами, одна над другой, словно борозды на вспаханном поле. Но стоило положить рядом два похожих отпечатка и присмотреться внимательнее, как сходство исчезало. Одна петля была уже другой, дуга поднималась выше, линии сходились и расходились каждая по-своему. Похожими они были лишь на первый взгляд – примерно так же, как бывают похожи незнакомые лица.

Артур взял разграфленный лист, поднес к свету и долго водил по клеткам лупой.

– Ну хорошо, – произнес он наконец. – Положим, вы правы и у каждого человека своя рука, как свое лицо. Положим даже, что след остается на всем, за что человек берется. – Он опустил лист. – Что вы намерены с этим делать, Катрин?

– Назначить встречу с одним человеком, – ответила я, думая о том: на сколько лет вперед я только что сделала открытие, которого в этом времени еще не существовало.

Записку Форду я написала тут же, при Артуре. Получилось всего несколько строк: дама будет признательна… дело не терпит бумаги. Дик, явившийся за ней, оглядел мои серые от мела пальцы, перевел взгляд на заваленный листами стол, но вопросов задавать не стал и через минуту исчез.

Правда, на ответ я особенно не рассчитывала. В прошлый раз между запиской и встречей прошло три дня, теперь же до отъезда оставалось меньше суток, и к полудню завтра мы должны были быть уже далеко от Лондона.

Артур отправился вниз вершить последний смотр сундукам и Питерсу, а я принялась разбирать ящики стола, отделяя то, что поедет со мной в Норфолк, от того, что можно оставить в Лондоне. Листы с отпечатками я повертела в руках, не решив, к какой из двух стопок их определить, и положила отдельно, после чего добралась до нижнего ящика, где обнаружилось перо, которое я безуспешно искала последние две недели.

Я как раз пыталась вспомнить, зачем мне понадобилось искать именно его, когда в дверь постучала миссис Грант.

– Миледи, там стряпчий. От мистера Финча, с бумагами. Говорит, велено передать вам в руки.

– Стряпчий?

Я выпрямилась, машинально оглянувшись на стол. Все бумаги Финча мы подписали еще во вторник, никаких новых я не ждала, да и сам он при последней встрече не обмолвился ни о чем, что требовало бы присылать ко мне человека.

– Хорошо, пусть поднимется. И скажите Норту, пусть будет поблизости.

Через минуту в кабинет вошел мужчина, каких на улицах возле Темпла встречалось по дюжине за один квартал: немолодой, в темном, порядком ношенном сукне, с плоской папкой под мышкой. Он скупо поклонился от дверей, сделал два шага и остановился, дожидаясь, пока миссис Грант выйдет из кабинета, и только когда дверь за ней закрылась, поднял глаза.

– Эм... мистер Форд...

– Графиня. Прошу простить за вольность. Стряпчих пускают всюду и редко запоминают, а ваша записка не располагала к промедлению.

Я невольно посмотрела на часы.

– Вы застали меня врасплох.

– На это я и рассчитывал.

Он положил папку на край стола и оглядел оставшиеся после опытов листы, баночку с мелом, кисть и лупу.

– Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога – Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.

– Тогда судите сами, – сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. – Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.

Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.

Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.

– Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.

Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.

– Кто еще знает?

– Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.

– Пусть так и останется.

Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.

– Двух одинаковых не нашли?

– Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.

– Долго сохраняются?

– Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.

Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.

– И давно вы этим занимаетесь?

– Около двух часов.

Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.

– Двух часов?

– Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.

Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.

– Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?

– Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.

Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.

– Продолжайте.

– Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...

– Тогда имя появляется, – Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.

– Именно.

– Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.

Он чуть склонил голову.

– И вы отдаете это мне...

– Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.

– Цена?

– Никакой. Считайте памятным подарком.

На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.

– Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.

Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.

– Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд – мой муж, граф Хавершем.

Форд поклонился.

– Милорд.

Артур ответил с той мерой учтивости, которая не позволяла придраться ни к одному движению и в то же время не обещала ни капли лишнего расположения, после чего прошел к креслу у камина и сел, положив обе руки на набалдашник трости. Вопросов он не задал, однако смотрел на моего гостя с таким спокойным вниманием, что я почти пожалела Форда, хотя меньше всего на свете этот человек нуждался в моей жалости.

Форд, в свою очередь, словно не заметил ничего необычного ни в появлении графа, ни в его молчании и, закрыв папку, взял ее под мышку.

– Не смею долее задерживать вас, графиня. Завтра вам предстоит дальняя дорога.

У двери он снова стал тем самым неприметным стряпчим, который меньше четверти часа назад поднялся по моей лестнице и которого миссис Грант, случись ей встретить его через неделю на улице, едва ли удостоила бы второго взгляда.

– Я говорил вам однажды, что редко удивляюсь. Издержки ремесла. Сегодня вы их возместили сполна. Доброй дороги в Норфолк.

Он уже взялся за ручку, когда взгляд его скользнул к оставшемуся на столе листу.

– И положите сверху что-нибудь скучное. Счета за свечи вполне подойдут. Бумаги, которые лежат на виду, обыкновенно читают последними.

Форд поклонился и вышел, а мы с Артуром молчали, пока его шаги спускались по лестнице, пока внизу открывалась, а затем закрывалась входная дверь и дом снова не затих.

– Хм... и почему я не удивлен, – задумчиво протянул Артур, все еще поглядывая на закрытую дверь.

– Чем именно?

Он, наконец, повернулся ко мне.

– Катрин, вам известно, что около полугода назад мистера Форда произвели в рыцари и обращаться к нему теперь следует сэр Ричард Форд? Об этом писали все газеты.

– Это мне было не известно.

– Я так и понял. – Артур удобнее устроил трость между коленями. – Человек, под началом которого находится добрая половина сыщиков Лондона и некоторое число людей похуже сыщиков, человек, которого министры принимают без доклада, является по вашей записке через два часа, в поношенном сюртуке, с папкой стряпчего под мышкой, и раскланивается так, будто всю жизнь только и делал, что разносил бумаги.

Он посмотрел на меня поверх трости.

– Нет, Катрин. Меня совершенно не удивляет, что вы с ним знакомы. Меня восхищает, что он, похоже, считает это знакомство полезным.