Читать книгу "Сахарная империя. Право сильного"

Глава 10

Моррис приехал почти через час. Его экипаж я услышала еще со двора, затем внизу заговорил Фентон, хлопнула дверь и по лестнице быстро поднялись. Доктор вошел в спальню с мокрыми плечами, снял перчатки на ходу и, не тратя времени на расспросы, направился прямо к кровати.

– Всем выйти, – распорядился он, открывая свой саквояж. – Миледи остается.

Моррис дождался, пока дверь закроется, прислушался к удаляющимся шагам и только после этого повернулся к графу.

– Можете открывать глаза, милорд. Вы живы, и это, к сожалению, окончательно.

– Час, Моррис. Я лежал здесь целый час, изображая покойника, и все это время думал, что, если вы задержитесь еще на четверть часа, я умру по-настоящему – единственно от негодования на вашу неторопливость.

– Столько и требуется, чтобы доехать от лечебного дома, милорд. Я не мог явиться раньше, не вызвав недоумения.

– Все прошло благополучно? – спросила я.

– Никого, миледи. Мы встретились с Нортом, как условились. Немного прошли шагом, Норт нарочно не гасил фонарь. Но дорога была пуста.

– Значит, либо Дик успел раньше, либо из дома никто не вышел.

– Иного объяснения я тоже не нахожу, – сказал Моррис. – Признаться, всю дорогу ожидал, что кто-нибудь появится. Тридцать лет езжу к больным ночью и ни разу не задумывался, сколько вокруг удобных мест, чтобы свалить доктора с лошади. Сегодня оценил и кусты возле моста, и старую каменоломню, и канаву за мельницей. Весьма познавательная поездка.

Он придвинул стул к кровати, взял Артура за запястье и достал часы. Артур терпел процедуру молча, но когда Моррис наконец отпустил его руку, сразу спросил:

– Ну?

– Восемьдесят четыре. Несколько многовато для умершего человека.

– Я лежал неподвижно целый час, слушая, как моя прислуга шепчется за дверью. Это располагает к волнению.

– Неподвижно вы лежали только тогда, когда рядом находились свидетели. Я видел вас, когда вошел, милорд. Не могу сказать, чтобы происходящее доставляло вам одни страдания.

Артур сел, поморщившись от затекшей спины, и спустил ноги с кровати.

– Моррис, мне семьдесят лет, и развлечения приходится брать там, где они еще доступны. Однако если вы сейчас же не уберете этот проклятый платок, я начну сожалеть, что пережил вечер.

Моррис нашел платок возле подушки и поднял его двумя пальцами.

– Индиго с камфарой. Должен признать, миледи, получилось лучше, чем я ожидал. Я знал, что увижу, и все равно, войдя, на секунду решил, что мы перестарались.

– Не мы, – сказал Артур. – Графиня. Я только послушно умирал.

– Вы дважды дернули ногой, когда вас несли по лестнице, – напомнила я, наливая в таз свежей воды. – Так что слово «послушно» здесь лишнее. Оттирайте лицо, пока никто не вошел, и постарайтесь не выглядеть настолько довольным собой. Люди за дверью последний час не знали, доживете ли вы до утра.

Улыбка у него исчезла почти сразу.

– Да, – произнес Артур уже другим тоном. – Об этом я не подумал.

Когда Моррис разрешил впустить остальных, Фентон, видимо, не сумел решить, кому позволено войти, а кому нет, и в итоге в спальне оказались едва ли не все, кто дежурил возле дверей. Питерс встал ближе всех к хозяину, за ним остановились Шарлотта и Радд, дальше теснились горничные, лакей и совсем молоденькая кухонная девушка, чье присутствие никто, кажется, не успел запретить.

Артур уже сидел в кресле у камина, поверх сюртука на него надели халат, ноги были укрыты пледом. Он все еще оставался бледным, волосы лежали без обычной аккуратности, и выглядел он именно так, как должен был выглядеть человек после тяжелого приступа.

Моррис встал возле кресла.

– Я осмотрел его сиятельство. То, что вы видели за ужином, действительно можно было принять за удар. К счастью, удара не произошло. Сильный прилив крови к голове, спазм, затрудненное дыхание; в его возрасте подобное иногда случается от жары, волнения и вина. Опасность миновала, но ближайшие несколько дней графу необходимы покой, простая пища и полное отсутствие вина.

Кухонная девушка тихо всхлипнула. Питерс закрыл глаза на мгновение, а Фентон, стоявший возле двери, выдохнул так медленно, словно только сейчас позволил себе это сделать.

– Благодарение Богу, – произнес он.

– Именно так, Фентон. Теперь, полагаю, всем нам будет полезнее лечь спать, чем продолжать караулить меня. Доктор уже убедился, что сегодня я умирать не намерен, а завтра вам придется иметь дело с живым хозяином, что, как известно, намного хлопотнее.

Кто-то сдавленно рассмеялся, и напряжение в комнате немного ослабло.

– Фентон, распорядитесь все же принести горчицу и чистого полотна, – проговорил Моррис, убирая часы в карман, – если ночью появится тяжесть в груди, я хочу иметь возможность поставить припарку, не поднимая весь дом.

– Сию минуту, сэр.

Фентон повернулся к двери, но почти сразу остановился.

– Прошу прощения, доктор. Ключи от бельевой находятся у миссис Гербакл, а ее сейчас нет в доме. Она отпросилась вскоре после того, как мистер Норт уехал за доктором. У нее сестра в городе, милорд, болеет вторую зиму. Миссис Гербакл навещает ее раз в две или три недели и сегодня сказала, что обещала быть у нее вечером. Я позволил. Здесь уже ждали доктора, прислуга была на местах, а экономка полагала, что успеет вернуться прежде, чем понадобится.

– Когда она ушла? – не сразу спросил Артур, задумчиво глядя на дворецкого.

Фентон назвал время. Почти сразу после Норта.

– Горчица подождет до утра, – сказал Артур наконец. – Идите спать, Фентон. Сегодня с вас довольно, а завтра мне понадобится дворецкий, который способен хотя бы различать двери.

– Милорд, я могу послать человека за миссис Гербакл.

– Нет. Не надо.

Фентон еще немного постоял, словно собираясь что-то спросить, однако промолчал, поклонился и вышел. Следом за ним комнату графа покинули остальные, остались только я и доктор Моррис.

– Она служит здесь сорок лет, Катрин, – заговорил граф, дождавшись, когда за дверью стихнут шаги. – Когда Чарльз мальчиком лежал в горячке, Гербакл три ночи носила ему ячменную воду.

Я ничего не ответила.

– Я помню ее совсем молодой, – продолжил он уже тише. – И не намерен сейчас решать, что с этим делать. Если начну говорить до того, как услышу объяснение, наверняка скажу то, о чем потом пожалею.

Он замолчал и посмотрел на огонь. Моррис не стал напоминать ему о вреде волнений, а я не пыталась продолжить разговор.

Через некоторое время Артур велел принести чай, хлеб, холодное мясо и сыр, заявив, что после собственной смерти успел проголодаться. Поужинали почти молча. Потом Моррис предложил карты, но игра не задалась: я дважды перепутала масть, он сам забыл, кто сдавал, а Артур минут через десять собрал колоду и сообщил, что сегодняшний вечер и без того принес достаточно несчастий, чтобы добавлять к ним еще и подобное обращение с пикетом.

Часы пробили полночь, потом половину первого. Артур успел задремать в кресле, проснулся оттого, что голова съехала на бок, и с негодованием отверг обвинение во сне.

Наконец внизу хлопнула дверь, через несколько минут в комнату вошел Дик, и остановившись возле двери, обратился ко мне.

– Взяли, миледи. Миссис Гербакл сейчас внизу, с ней Джон и Хиггинс. Но едва не упустили ее. Первым из дома вышел парень с кухни – через черный ход, потом вдоль стены, пригибался и оглядывался. Я решил, что это может быть наш человек, и послал за ним Джона. Хорошо, только Джона: не прошло и нескольких минут, как вышла миссис Гербакл.

– И что понадобилось кухонному мальчишке среди ночи? – спросил Артур.

– Девушка, милорд. Бегал на свидание, без разрешения и не в свой выходной.

– Полагаю, это преступление можно оставить на усмотрение кухарки.

– Я тоже так решил. Велел ему возвращаться, а сами пошли за экономкой.

Дик снял шляпу, и с ее полей закапало на пол.

– Мы довели ее до Уотер-лейн. Там наемный дом, третий от угла, комнаты внизу держит вдова, миссис Пейн. Гербакл вошла и сразу направилась во вторую комнату, даже не спрашивая хозяйку, так что место хорошо знала. Мы вошли через парадную дверь почти следом за ней, но в комнате уже никого не было. Там второй выход к конюшням и калитка в соседний проулок. Дом угловой; похоже, он потому его и выбрал. Двое моих побежали за ним, но проулок уже был пуст.

– Кто снимал комнату?

– По словам хозяйки, мистер Джеймс Кэлвертон. Джентльмен, лет тридцати. Живет там с января, платит вперед за месяц, гостей не водит. Иногда уезжает на несколько дней, однажды не было больше недели. Миссис Гербакл приходила регулярно, и хозяйка считала ее родственницей.

Имя Джеймс Кэлвертон ничего мне не говорило. Артуру тоже: он лишь покачал головой, а Моррис после короткого раздумья сказал, что среди местных семей Кэлвертонов не помнит.

– Он оставил что-нибудь в комнате?

– Ничего. Вещей почти нет. Он, похоже, с самого начала жил так, чтобы иметь возможность уйти в любой день.

– Приведите миссис Гербакл, – сказала я.

Ее ввели минут через пятнадцать. Остановившись в двух шагах от Артура, экономка присела в реверансе, и именно эта безукоризненная привычность ударила сильнее всего. Так она приветствовала хозяина утром, так принимала распоряжения, так, должно быть, делала уже сорок один год.

– Миссис Гербакл, я хотел бы услышать от вас, где вы были сегодня вечером. Мистеру Фентону вы сказали, что собираетесь к сестре.

– Так и есть, милорд. Она болеет уже вторую зиму, а сиделки держать не может. Я хожу к ней всякий раз, когда удается отпроситься.

– Ваша сестра живет на Кросс-стрит, если я правильно помню.

На долю секунды в ее лице появилось удивление, тут же исчезнувшее.

– Да, милорд.

– Тогда почему сегодня вы провели часть вечера на Уотер-лейн?

– Там живет мой племянник, милорд. Сын покойной кузины. Мистер Джеймс Кэлвертон приехал в конце прошлого года и сам меня разыскал. После сестры он почти единственная моя родня, я захожу к нему, когда бываю в городе.

– И о чем вы беседуете с вашим племянником? – спросила я.

– Он спрашивает, как я живу, как ко мне относятся хозяева, что происходит в доме. Я рассказываю. Разве родные люди не делают того же за чашкой чая?

– Безусловно. Вопрос лишь в том, какие именно домашние новости его занимали… в апреле я поехала к среднему шлюзу и взяла с собой Эдмунда. На повороте у старой ивы кто-то бросил камень в лошадь, карета едва не ушла в канаву. Вы рассказали Кэлвертону, что мальчик едет со мной?

Она сразу вскинула голову.

– Я ничего не знала про камень, миледи.

– Я и не спрашиваю про камень. Мне нужно знать, сказали ли вы ему про Эдмунда.

Гербакл отвела глаза.

– Могла сказать, что вы уехали. За чаем мало ли что вспомнишь. Я не помню, миледи. Господь свидетель, не помню.

– Удивительно избирательная память, – заметила я и поднялась. Направляясь к двери, на мгновение задержала взгляд на Дике. Через несколько секунд он вышел следом.

В коридоре я прикрыла дверь и, убедившись, что поблизости никого нет, заговорила:

– Сейчас она будет повторять одно и то же, и уверять, что ничего не помнит. Отведи ее туда, где обстановка несколько меньше располагает ко лжи, и поговори с ней еще раз. Думаю, немного страха пойдет на пользу ее памяти. Мне нужно все, что она знает о Кэлвертоне: кто он, откуда приехал, где бывает, с кем встречается, о чем ее расспрашивал и что она успела ему рассказать.

– Понял, миледи.

Когда мы вернулись, Дик сразу же увел экономку, и только после этого Моррис, до сих пор державшийся в стороне, придвинул кресло ближе к огню.

– Теперь, когда мы установили, кто носил сведения, мне все же хотелось бы понять, зачем этому вашему Кэлвертону понадобилось устраивать покушения.

– Кэлвертону они, вероятно, вообще не понадобились, – сказал Артур. – Человек слишком хорошо подготовил себе выход, чтобы действовать из личной обиды. Такие господа обычно исполняют чужое поручение.

– Уолтер, – сказала я.

Артур медленно потер большим пальцем костяшку указательного.

– Уолтер первым приходит в голову и это слишком удобно, чтобы принимать без проверки. Мой кузен труслив, и привычный ему способ причинять неудобства – это жалобы и кляузы, а не покушения.

Моррис посмотрел на нас обоих.

– И если это не Уолтер?

Артур вздохнул.

– Тогда придется признать, доктор, что за семьдесят лет я нажил врага, которого ухитрился забыть. Такое возможно, хотя и несколько обидно. Но есть одно обстоятельство: сначала попытались добраться до Эдмунда, и лишь потом до меня. Стало быть, дело, скорее всего, не во мне как в человеке.

– В наследстве, – сказала я. – Может быть есть кто-то еще, кто считает себя вправе на него претендовать?

– Мой дед был человеком весьма свободных нравов и оставил после себя несколько больше детей, чем принято помещать на семейном древе. Однако известным ему детям он дал фамилии и деньги. Неизвестным сегодня придется доказывать родство через полвека, что затруднительно даже для человека с хорошим стряпчим. Нет, Катрин. Пока Уолтер остается самым простым объяснением, а простые объяснения, к сожалению, имеют неприятную привычку оказываться верными.

Возразить было нечего. Имя Кэлвертона по-прежнему ничего нам не давало, Гербакл разговаривала с Диком, а до утра узнать больше мы все равно не могли. Моррис первым поднялся, напомнив, что его пациенту давно следовало быть в постели.

Был уже второй час. И перед тем как уйти, я заставила Артура пообещать, что до полудня он не появится внизу: если человек, которого вечером едва не сочли умирающим, утром как ни в чем не бывало спуститься к завтраку, вопросы появятся даже у самой нелюбопытной прислуги.

– Значит, завтра мне предстоит изображать немощь, – проворчал он. – Начинаю думать, что смерть была менее обременительна. В следующий раз, Катрин, выбирайте план с более короткими последствиями.

– Не могу вам этого обещать, – с улыбкой ответила я и пожелав приятных снов, пошла к себе.

Спать я легла почти в три, но долго не могла уснуть. Где-то далеко внизу, под двумя этажами и толщей старых стен северного крыла, Дик допрашивал Гербакл. Для разговора он выбрал одну из старых тюремных камер в подвале, давно уже не использовавшихся по назначению. Я бывала там однажды: голые каменные стены, каменный пол и холод, который даже в мае пробирал до костей. Обстановка действительно мало располагала ко лжи.

От мысли, что женщина уже несколько часов сидит там, мне становилось не по себе. Слишком хорошо я знала, как называлось бы то, что мы делали, в моем времени: самоуправство, незаконное удержание, допрос без всякого права на него. А потом я вспоминала об Эдмунде, который едва не погиб, и угрызения совести на время отступали.

Не знаю, когда все-таки уснула. Сон был прерывистым: несколько раз я просыпалась, снова засыпала и всякий раз думала, что прошло гораздо больше времени, чем показывали часы.

В семь я поднялась. Джейн пришла приводить в порядок комнату и помогать мне одеваться, а в восьмом часу доложили о Дике. Я велела проводить его ко мне, не дожидаясь, пока она закончит. Дик судя по всему тоже не спал. Сюртук был помят, под глазами залегли тени, но говорил он, как всегда, спокойно и по делу.

– Про поездку к шлюзу призналась, миледи. Как только узнала, что вы берете мальчика, отпросилась у Фентона и пошла к Кэлвертону. Говорит, будто не знала, для чего ему это нужно, и если бы знала про камень, никогда бы не сказала.

– Ты ей веришь?

– Нет. Она не глупая женщина. Сорок лет ведет большой дом, знает цену словам и понимает, что родственник не станет раз за разом спрашивать, кто из хозяев куда поехал и с кем.

Кэлвертон, по ее словам, действительно появился в начале зимы и представился сыном покойной кузины. Сам разыскал Гербакл, назвал имена, которые должен был знать родственник, вспомнил какие-то семейные подробности, после чего сомнений у нее не осталось. Куда он ездил и с кем встречался, она не знала; один раз тот упомянул Лондон, несколько раз исчезал на неделю. Писем при ней не писал и никого с ней не знакомил.

– Описание тоже бесполезное, – продолжил Дик. – Около тридцати, темные волосы, худой, среднего роста, одевается прилично, говорит как человек образованный. Под такое можно подобрать половину мужчин от Нориджа до Лондона.

– Да, – кивнула я, подходя к окну.

Во дворе уже начинался обычный день. Конюх вел лошадь, кухонный мальчишка тащил корзину к черному ходу, над прачечной поднимался дым. Хавершем-холл выглядел так, словно ночью в нем не произошло ничего достойного упоминания.

– Что будем с ней делать, миледи?

– Рассчитать, – ответила я, понимая, что предъявить по сути ей нечего.

Она никого не убивала и не подговаривала; она рассказывала родственнику домашние новости, и любой стряпчий разобьет обвинение в четверть часа, а мы получим дознание, разбирательство и весь Норфолк, будет обсуждать, почему в Хавершем-холле ищут заговоры. Держать ее взаперти я не могла, да и не хотела, а оставить в доме было немыслимо.

– Сегодня же. Без рекомендации. Пусть Фентон выдаст все, что ей причитается, и отвезет в город.

Когда Дик ушел, я еще некоторое время оставалась у окна. Доносчика нашли и следовало бы считать это победой. Однако человек, которому она носила сведения, исчез, и теперь знал, что его канал раскрыт. Второй раз он едва ли воспользуется тем же способом. А главное – ничто не мешало ему найти другой.

Я закончила одеваться и спустилась к завтраку. Есть не хотелось, поэтому я выпила чашку чая, заставила себя съесть немного хлеба с маслом и вскоре поднялась в кабинет.

К девяти Шарлотта принесла почту. Счет стекольщика, уведомление из Линна о барже, две расписки, приглашения. Под ними обнаружился лист, надписанный крупной, размашистой рукой.

– Холкем, – сказала Шарлотта, взглянув на адрес.

Мистер Кок писал без всяких предисловий. Он рад, что я занялась полевой культурой, давно говорит, что в Норфолке землю мучают ячменем, собирается приехать при первой возможности и настоятельно просит подготовить образец почвы именно с того поля, о котором шла речь.

Я отложила письмо отдельно, чтобы позже распорядиться насчет образцов, и мы с Шарлоттой вернулись к остальной почте. Письма, счета и ответы заняли нас почти до самого обеда. Когда с последним было покончено, я оставила Шарлотту в кабинете и поднялась проведать Эдмунда.

Он чувствовал себя лучше и потому пребывал в самом дурном расположении духа. Сидел в постели среди подушек, с книгой о лошадях на коленях. Горло почти перестало болеть, голос сипел меньше, а значит, жаловаться он мог дольше.

– Мистер Моррис сказал, что мне нельзя вставать три дня, – сообщил он сразу после приветствия. – Один день уже прошел, а сегодня, если считать с утра, почти второй. Значит, завтра я могу выйти.

– Мистер Моррис сказал это вчера после осмотра, сэр. Значит, сегодня первый день, завтра будет второй, а послезавтра – третий. Считать вы умеете, я знаю.

Эдмунд нахмурился и открыл было рот, но сразу подходящего возражения не нашел. Этой паузой воспользовалась Берит.

– Миледи, простите, но с вечера в доме что-то происходит. Пегги ничего не говорит, ночью по лестнице ходили люди, а утром сказала, что миссис Гербакл собрала вещи и уехала. Я подумала, что лучше спросить у вас, чем слушать то, что все равно скоро начнут рассказывать в людской.

– Его сиятельству вчера за ужином стало дурно. Настолько, что пришлось посылать за Моррисом. Доктор решил, что это был сильный прилив крови к голове, и теперь Артуру предписаны три дня покоя, простая пища и никакого вина. Последнее он воспринял значительно тяжелее самого приступа, поэтому можете не пугаться: к воскресенью будет ворчать совершенно как обычно.

– Милорду было очень плохо? – встревоженно проговорил Эдмунд, поддавшись вперед.

– Вчера мы испугались. Сейчас опасности нет, иначе я бы не сидела здесь и не спорила с вами о двух днях в постели.

– Почему мне не сказали сразу?

– Потому что вы были больны и уже спали. Разбудить вас, сообщить, что графу плохо, а затем оставить ждать известий до полуночи было бы жестокостью, а не честностью. Сегодня вы все знаете, и после обеда, если Артур не придет сам, я отведу вас к нему.

Эдмунд поджал губы, но спорить больше не стал. Я дала ему несколько секунд примириться с этим решением и повернулась к Берит.

– Что касается миссис Гербакл, ее сегодня рассчитали. Выяснилось, что она брала из дома то, что ей не принадлежало, поэтому рекомендации не получит. Пока хозяйственные ключи останутся у Фентона; новую экономку я стану искать не раньше, чем здесь немного успокоятся.

– Жаль. Она казалась человеком, которому можно доверять.

– Мне тоже так казалось.

Уходя, я думала о том, что Берит за все время нашего знакомства почти никогда не спрашивала о вещах, которые ее прямо не касались. Возможно, в этом была природная деликатность. Возможно, привычка женщины, много лет прожившей в чужих домах и научившейся понимать, где проходит граница между тем, что тебе позволено видеть, и тем, о чем разумнее промолчать.

До обеда оставалось совсем немного времени. Я успела зайти к себе, вымыть руки и спустилась в столовую, где уже накрывали на стол.

Артур появился вскоре после меня, исполнив распоряжение Морриса буквально: до полудня лежал, после полудня счел себя свободным. Поверх сюртука на нем был домашний халат, галстук заменял свободно повязанный шейный платок, а всем своим видом он давал понять, что подобные ограничения считает совершенно излишними.

Обедали мы вчетвером: Артур, Шарлотта, я и Моррис, вернувшийся проверить пациента и оставшийся за столом. Радд не появился: как сообщила Шарлотта, он уехал к каналам. Судя по времени, Кобб отпускать его пока не собирался.

Подали щавелевый суп, молодую баранину с мятой, первый картофель, салат и крыжовниковый пирог. На последнем я задержала взгляд. Фентон однажды упоминал, что миссис Бакстон уже лет пять не пекла его раньше июня. По-видимому, кухня тоже решила отметить возвращение хозяина с того света и ради такого случая поступилась собственными правилами.

Прислуга, впрочем, еще не вполне оправилась от вчерашнего. Один из лакеев дважды подошел к столу не с той стороны, а во второй раз едва не уронил соусник, встретившись взглядом с Фентоном. Сам Фентон распоряжался тихо и ни разу не поправил лакея, хотя бокал перед Артуром оказался поставлен не на свое место.

Артур обнаружил это довольно скоро. В третий раз оглядев стол, он обратился к Моррису:

– Я вижу баранину, мяту и воду. Надеюсь, последняя появилась здесь по ошибке.

– Нет, милорд. Вода поставлена по моему распоряжению и останется здесь ближайшие три дня.

– Ваша мстительность начинает меня тревожить. Катрин, расскажите что-нибудь о полях, пока Моррис не перешел к овсяному отвару.

– Кок написал. Собирается приехать.

– Уже? Я надеялся хотя бы неделю пожить спокойно.

– Он хочет образец почвы именно с того поля, которое мы собираемся отдать под свеклу.

– Разумеется. Я вас предупреждал: если Кок заинтересовался полем, следующим шагом будет Кок на поле. Потом появятся семена, сапоги и намерение задержаться на один день, а через неделю выяснится, что он все еще здесь и знает о вашей земле больше управляющего.

Шарлотта рассмеялась и спросила, когда я собираюсь начинать сев.

– Думаю, через неделю, если погода удержится. Земля должна достаточно прогреться и просохнуть. Пока, по крайней мере, можно назначить срок, а не гадать между двумя дождями.

– Весна и правда сухая, – заметил Моррис. – Я двадцать лет записываю, когда начинаются весенние лихорадки, и нынче они появились недели на три позже. Не потому, что люди вдруг сделались здоровее, а потому, что в низинах меньше воды.

– Выходит, Моррис, хорошая канава лечит лучше половины ваших порошков.

– Совершенно согласен, милорд. И обходится дешевле, чем, вероятно, и объясняется упорство, с которым ее никто не желает копать.

– Если сухая погода простоит до июня, – сказала Шарлотта, – с сеном зато выйдет хуже. Первый укос будет коротким, а к осени цены поднимутся.

– Тогда надо договариваться с Уэйтами сейчас, пока они не пришли к той же мысли, – решила я. – И заранее посчитать, сколько оставим себе.

От сена перешли к дренажу, потом к дороге и барже. Лакей наконец перестал путать стороны, а когда поставил перед Артуром тарелку чуть дальше, чем полагалось, Фентон негромко сделал ему замечание. Я невольно улыбнулась: по крайней мере, здесь все понемногу возвращалось на свои места.

После обеда Артур удалился отдыхать, сообщив об этом с такой обреченностью, словно Моррис приговорил его провести в спальне не два часа, а остаток жизни.

А мы с Шарлоттой вернулись в кабинет и просидели там до тех пор, пока Фентон не появился в дверях и не сообщил, что стол накрыт.

Ужинали втроем: Моррис уехал сразу после обеда, Радд не вернулся. Артур, по его собственному мнению проведший в постели едва ли не весь день, был оживлен сверх обыкновения и за четверть часа успел высказаться о вреде постельного режима, о безжалостности докторов, отнимающих у стариков последние удовольствия, и о том, что человек, которого лечат водой, вправе требовать возмещения в иной форме. Возмещение он назвал сразу, как только убрали со стола.

Фентон принес карты, поставил свечи и перед уходом задержал на хозяине такой внимательный взгляд, что Артур дождался, пока дверь закроется, и только тогда вздохнул.

– Еще день, и Питерс с Фентоном начнут считать мои вдохи.

– После вчерашнего имеют право.

– Я тоже вчера присутствовал и потому считаю себя наиболее пострадавшей стороной.

Первую партию он выиграл без особого труда. Я пропустила терц, затем позволила ему объявить квинту и только тогда поняла, что почти не слежу за картами. Забирая очередную взятку, Артур посмотрел на меня.

– Вы играете отвратительно. Либо мне действительно удалось помолодеть лет на двадцать, либо вы думаете о Кэлвертоне.

– О Кэлвертоне. Если Уолтер кажется слишком очевидным объяснением и потому мы ему не доверяем, тогда что связывает Кэлвертона с Хавершемами? Что, если он не племянник Гербакл, а сын?

Артур медленно положил карту на стол.

– Катрин, прежде чем вы продолжите, я хотел бы знать, насколько глубоко собирается пасть ваша мысль.

– Ему около тридцати. Гербакл прожила здесь сорок лет.

Несколько секунд Артур молчал, а потом рассмеялся.

– Я чрезвычайно польщен. Признаться, Катрин, не ожидал, что вы приписываете моей молодости столь богатую событиями биографию.

– Значит, нет?

– Значит, нет. Миссис Гербакл никогда не вызывала во мне чувств, результатом которых мог бы стать темноволосый джентльмен с двумя выходами из комнаты. Память мужчины в подобных вопросах несколько надежнее, чем принято думать.

Я вернулась к прежней мысли.

– Тогда Уолтер опять остается самым простым объяснением.

– И потому пока лучшим. В любом случае вчера мы отняли у Кэлвертона главное преимущество. Он потратил месяцы на то, чтобы завести своего человека в нашем доме, а лишился его за один вечер. Цена оказалась довольно умеренной: я упал со стула, вы не спали ночь, а Моррис впервые за тридцать лет испугался кустов возле дороги.

– Вы говорите об этом, будто мы разыгрываем партию.

– А что же это еще? Только в этой партии мы пока даже не знаем, кто сидит напротив. В пикете с этим, по крайней мере, проще. Кстати, о картах: вы уже вторую минуту держите четырнадцать от королей и продолжаете смотреть на меня так, словно пытаетесь вычислить родословную Кэлвертона. Это уже не рассеянность, а оскорбление игры.

Я опустила глаза.

– Четырнадцать.

Артур посмотрел на свои карты, с неудовольствием сбросил и покачал головой.

– Женщина, способная забыть о такой комбинации из-за несуществующего бастарда, представляет большую угрозу Хавершемам, чем я предполагал.

Четырнадцать от королей решили дело: вторую партию он проиграл, немедленно потребовал реванша и, получив отказ, заметил, что человек, умерший накануне, вправе рассчитывать хотя бы на снисхождение за карточным столом. На этом мы и разошлись.

Дорогие читатели!

Предупреждаю заранее: в эту субботу продолжения не будет. Знаю, что совсем недавно уже выпадала из привычного графика, и очень не хотелось снова делать паузу. Но иногда реальная жизнь совершенно не интересуется нашими планами и расписанием (

Со следующей недели надеюсь вернуться к обычному графику.

Спасибо, что ждете, читаете и остаетесь со мной.

С уважением, Юлия