Текст книги "Училка и бандит"

ГЛАВА 49

Бесят все!

И Борис, всю ночь дергавший ногой, и сопевший мне в ухо, а под утро возжелавший исполнения супружеского долга. Желание его я ему зажала в руке так, что бедолага побледнел, и испариной покрылся в боязни, что оторву, как грозилась.

Зато отстал.

А теперь это. Пробуждение мечты: свои, чужие, люди, кони… и все в моей комнате.

– Никуда я не уйду, – Иван придвигает стул ногой, и раздается мерзкий скрежет, от которого мама морщится. Ненавидит она такие звуки, считая их неприличием. Мужчина поворачивается к моему пришибленному семейству, и подкидышу-Бореньке: – А вы идите. У нас разговор.

– Вам ясно сказали: убирайтесь! – включается в общий беспредел мама.

– Варя, уймись. Пусть молодежь сама разбирается, – деда Степа, обычно не вступающий в споры с мамой, бросает на меня хитрый взгляд, и тянет маму за руку.

Предатель.

Я думала, он на моей стороне!

Дверь захлопывается, и я остаюсь наедине с этим гулящим товарищем. Ему бы тоже не помешало прищемить то самое место, за которое я Бореньку с утра «приласкала».

Потаскун.

– Чего явился? Я тут жизнь свою личную налаживаю, – точь-в-точь маменькиным голосом бурчу я.

Мало того, что гопник, ломающий колени ни в чем неповинным физрукам, враль, так еще и бабник. До сих пор перед глазами эти их предварительные ласки.

Убила бы!

– Твоя личная жизнь – это я, – заявляет мое персональное и неверное несчастье. – Чтобы больше к нему не подходила! Собирайся, поедем ко мне, а потом в школу.

Вот те раз.

– Эту свою вези, – играю бровями, и валюсь на кровать. Изгибаюсь, потягиваясь, а Иван ерзает на стуле, глядя на это безобразие. – А мне и здесь хорошо. Ночь была такая… горячая! Меня даже ваши вопли с трудом разбудили.

По комнате раздается ощутимый скрежет зубов, и хруст костей. Хитро кошусь на Ваню, а на нем лица нет: кулаки сжимает, на лбу венка набухла…

Красота.

Так тебя!

– Ты говоришь про…

– Секс, Ванечка. Я говорю про секс со своим мужем, – договариваю я за него ласково-преласково.

Не голос, а мед для ушей.

– То есть, вы…

– Угу. Четыре раза за ночь, – «делюсь» с ним. – Знаешь, я весьма недурно провела время.

… слушая сопение Бори. Лучшая ночь в моей жизни.

– Врешь! – злится он.

Вру, но буду стоять до последнего. Врагу не сдамся.

– С чего ты взял? Нет, я не вру. Разочаровалась в тебе: бандюган, который в тюрьме окажется рано или поздно, врун и бабник – вот ты кто. А Борька меня утешил, – ложусь боком к хмурому мужчине, который все же явился за мной.

Бывает и такое: гуляет, как кобель последний, но под бочок возвращается.

Только мне такого не надо.

Но раз пришел – значит я Ивану нужна. А раз нужна – уж я напоследок на нем отыграюсь!

– Вообще-то, я тебе не изменял. Встреча была в клубе, а там девочки. Да, раньше я пользовался услугами Лейлы, но не сейчас. Не прогонять же мне ее было?

Серьезно?

– Прогонять, Ванечка, прогонять. Или ты у нас такой товарищ: все в окно, и ты следом, чтобы от коллектива не отрываться?

– Не включай училку! – злится он, встает, и сдергивает меня с кровати. – Как с тобой познакомился – никого не было. Да ты и сама могла бы догадаться: я все время за тобой бегаю. Когда бы я успел?

Ну, на это дело много времени и не надо. Кто захочет – тот найдет.

– Ты думаешь, что после всего твоего вранья я тебе поверю? Я, хоть и блондинка, но не идиотка же!

Сижу на его коленях, стиснутая не слишком ласковыми объятиями рассерженного мужчины. И наслаждаюсь, как полная идиотка: тем, как тяжело и быстро бьется его сердце, слабым запахом парфюма, и даже ненавистными мне сигаретами.

– Ты мне поверишь, потому что я правду говорю, – вздыхает Ваня мне в затылок, и прикусывает ухо. Сладко отдает внизу живота от этой дурманящей близости – мне всегда его мало. – А ты, Вася, врушка. Секса у тебя и этого лоха не было. И не будет. Никого, кроме меня не будет.

Черт.

Люблю его до жути, и хочу также сильно. Но всего, без остатка.

А еще хочу, чтобы Иван делал так, как я скажу. Привыкла к такому: маму папа слушается, Борька вон тоже. А этот своевольничает.

Изменял, не изменял, изменял… нет, пока точно не узнаю – и разговаривать не о чем.

Сейчас попрошу дедулю отвезти меня домой, там мой Бандит совсем один. Соседка, конечно, присматривает. Но оставлять лапочку надолго не входило в мои планы.

Тот Бандит лучше этого.

Он честный.

– Захочу – будет еще сотня мужиков, – поднимаю я бровь, и бью острым локтем Ваню по плечу. А затем резко соскакиваю с его коленей. – Уходи!

– Только вместе с тобой, – стоит он на своем. – Вася, ну будь ты взрослым человеком! Я тебя и с твоей неадекватностью люблю, но хоть сейчас включи голову.

Задыхаюсь от возмущения так, что впервые в жизни слов подобрать не могу.

С моей неадекватностью?

То есть, это он меня так любит?

Подхожу к двери, распахиваю ее, и резко, на весь дом говорю:

– Адьос, амиго. Тебе пора по своим темным делишкам, а я-неадекватная пойду выбирать боа и сари. Не в чем собаку выгуливать, все наряды нормальные, а мне нужно что-то подходящее моему характеру – неадекватное.

– Ну, я же говорил любя, – пожимает Иван плечами, собираясь довести меня до белого каления.

– Молодой человек, я позвонила и сообщила вашим родителям о вашем недостойном поведении, – кричит мама. – Машенька с Димой очень недовольны.

И тут раздается звонок мобильного, взглянув на который Ваня поминает мою маму тихим недобрым словом. Хорошо, что тихо, а то рука у маменьки тяжелая.

– Потом перезвоню, – он отключает громкость, и смотрит на меня, намереваясь продолжить разговор.

Но я непреклонна. Резко, пока он не опомнился, выталкиваю Ваню из комнаты, и защелкиваю дверь. Громко включаю «Король и Шут» – так, что мыслей своих не слышно, и не реагирую на шум в коридоре, который смолкает только через десять минут.

Интересно, ушел?

Выглядываю в окно, и наблюдаю презанятнейшую картину: Ваня о чем-то мило беседует с дедой Степой. Курят, смеются, и тычут пальцами в сторону моего окна.

Нет, то, что Ваня предатель – с этим я смирилась. Но дедуля-то куда полез?

Ох уж эти мужчины с их дурацкой солидарностью!

ГЛАВА 50

Дедуля меня осуждает.

Ведет свою тарантайку, над которой даже пенсионеры смеются, и хмурится – и это тот человек, на которого я привыкла полагаться!

На него, и на отца – спокойных, добродушных и молчаливых мужчин.

Мама всегда считала, что он меня плохому научит: курить, пить, матом ругаться… да только этому меня в школе научили. А в лагере я прошла продвинутый курс плохого поведения: такой, что мама бы в обморок упала, узнав о том, как детки отдыхают.

С дедушкой всегда было спокойно и радостно: сидеть рядом на лавочке, ногами болтать, наблюдать, как лучатся смехом его до сих пор яркие глаза. Слушать пересказ анекдотов и сценок Петросяна и «Кривого зеркала», афоризмы Задорнова, а в ответ радовать его сценками «Камеди клаба», который маменька объявила своим врагом.

Но дедушка всегда был молод душой и, несмотря на то, что бабуля его «старой плесенью» прозвала – он не устарел. Он даже косуху и футболку с логотипом «AC/DC», которые я ему подарила, носит с удовольствием, показывая средний палец и осуждающим его старичкам, и бабушке, крутящей пальцем у виска.

Вот только сейчас дедушка недоволен мной.

Так дедуля злился лишь в тот день, когда я сообщила, что за Борьку выхожу.

– Деда, ну чего ты? – не выдерживаю я.

Хотя тоже поначалу в молчанку играла, разглядев в их переглядках и шушуканьях с Ваней предательство.

– Негодная ты девка! – после долгого молчания все же вырывается у деды Степы, который и не смотрит на меня.

Пейзаж за окном машины более привлекателен: коровки, овечки, сарайчики и праздно шатающиеся алкаши. Куда лучше на них смотреть, чем на собственную внучку.

– Почему это я негодная? Это из-за Ивана, да? Да он еще хуже Бориса, которого ты терпеть не можешь, – напоминаю я дедуле.

– Сравнила жопу с пальцем… говорю ж: негодная ты девка, – дедушка достает свою любимую «Приму» без фильтра, непонятно где покупаемую, и закуривает, открыв окно.

Нос шибает запахом курева и наисвежайшего навоза от лучших производителей нашей глухомани. На глаза слезы наворачиваются… разумеется, от аромата. А не от обидных слов дедули.

– Мать тебя испортила, – цыкает дед, сплевывая в окно табак. – Ты ж всех вокруг распугиваешь, Васька, а тебе еще так мало лет. С возрастом совсем характер паскудным станет. Вот с Борькой что будешь делать?

– Разводиться.

– Вот! А почему?

Будто сам не знает…

– Так он же бросил меня, в деревню укатил, лишь бы на работу не идти, – выпаливаю, злясь на глупые вопросы.

Может, у дедушки уже начались обычные стариковские изменения, раз о таком спрашивает?

– Васька, ты бы и не думала с Борькой разводиться, если бы он тебя не предал, да? Не любила его никогда, мать наслушалась о женском превосходстве, и выбрала удобного, как продавленный задницей диван, мужа, – спокойно рассуждает дедушка, опровергая мои мысли о маразме. – Ты ведь и не ждала, что он взбрыкнет? Подавила мужика, задавила, и уверена была, что никуда он от тебя не денется. А когда ушел, ты и от облегчения вздохнула, и шок испытала. Так?

Задумываюсь, прислушавшись к себе.

Так.

Борис – нытик, слюнтяй и эгоист, но парень неплохой. И выбрала я его именно потому, что он мне все с рук спускал. Вот и получилось то, что получилось: я окончательно распоясалась, а Борька начал меня побаиваться.

Как и остальных женщин. Только у мамы моей ему спокойно: она не обижает, на работу не гонит, жалеет, холит и лелеет. Прям мама-медведица.

– Ты прав, деда, – вздыхаю, испытывая жгучий стыд перед слабаком-Борькой.

Может, попадись ему нормальная девушка, он бы и сам мужиком стал, а не амебным сосунком?

– А Иван твой, – продолжает давить дедуля, – хороший мужик. И тебя любит, несмотря на твои издевательства. Понимает, что перебеситься тебе нужно, что проверяешь выдержку. Но, Васька, какая бы ни была любовь, бесконечно он терпеть не будет.

Разумеется, не будет.

Сбежит, характер у него не тот, чтобы со мной ужиться.

А я одна останусь. С первой минуты об этом знала.

– Ну и пусть валит! Никто мне не нужен, – выпаливаю, отвернувшись от дедушки.

Зря я этот разговор завела.

– Да уж, с матерью тебе общаться поменьше нужно, – дедушка охает от прострелившей боли в спине, и сбавляет, итак, медленную скорость нашего корыта. – А такой вариант, как прекратить издеваться над хорошим мужиком ты не рассматривала? Вась, женщинами нашей семьи детей пугают, ты же знаешь. И мало желающих на ваши симпатичные мордашки. Дурная слава, знаешь ли. Иван твой…

– Не мой!

– Твой, твой, – хмыкает дедушка, остановившись у заправки. – Так вот, Иван твой тебя любит. И терпит. Пока. Но рано или поздно он устанет биться головой и стену твоего бараньего упрямства, и найдет ту, что попроще и попонятнее. А ты локти кусать будешь. Васька, ну ты же понимаешь, что плохо себя ведешь?

Понимаю, чего уж там.

Не совсем я дура.

Понимаю, что не изменял он мне. Возможно, и не собирался даже, хотя кто его знает?!

– Я не понимаю, что он во мне нашел, – наконец, признаюсь я. – Обычная училка с жутким характером и безумной семейкой в наличии. Не понимаю я, деда, не понимаю.

– Полюбил, чего тут непонятного, – деда Степа дважды постукивает кулаком по моему лбу. – Блондинка ты, Васька. Смотри, упустишь Ивана, и может, другого найдешь. Такого, какого хочешь: послушного, безответного и робкого. Такого, как Борька. Теленочка эдакого. И будешь жить спокойно, а лет через пятнадцать превратишься в копию Вареньки, которую нужно было в детстве приструнить, да рука не поднималась. Ты такого же хочешь?

Перед глазами картина: я, шкафообразная и грозная, возвышаюсь над клоном Бориски, и раздаю указания своим несчастным детям, больше на заложников похожим. Любить-то они меня будут, потому что деваться некуда, но при первой же возможности сбегут, крестясь и молясь, чтобы в кошмарах не являлась.

Ужас какой!

– Нет, этого я не хочу. Вот только Иван – он, как бы это сказать…

– Не самый законопослушный парень? – помогает мне дедуля.

А Иванушка, оказывается, тот еще болтун. Язык без костей. Все выложил, общительный мой!

Мне бы так открывался, как первому встречному старикану.

– Да.

– Так блажь это, – отмахивается деда Степа. – Уж такой мелкий недостаток ты, при твоем характере, подкорректируешь. Не киллер, не насильник какой. Ну да, машины они воруют, и крышуют кое-кого в городе, так если не он, то кто-то другой придет. Если захочешь – он бросит, но мягче нужно быть, а не напролом с копьем наперевес на мужика переть. А теперь, Василиса, выходи из машины!

В смысле?

Ничего, что мы на заправке у поселка?

– Деда, ты чего?

Он хитровато подмигивает мне, а затем дверь открывается с моей стороны, и меня банально вытаскивают из машины.

Иван.

Сговорились!

– Раз уж я, по твоему мнению, пропащий уголовный элемент, и мне гореть в аду, – Ваня шлепает меня по попе, повесив на плечо, – то похищение – самое то для нас с тобой.

ГЛАВА 51

Странно, но я испытываю облегчение.

Украл, так украл. Хорошо хоть в ковер не закатал, благо я не Кавказская пленница.

От Ивана и не того можно ожидать.

Пропащий он.

– Ты в курсе, что мама твоим родителям нажаловалась? – показательно строго спрашиваю у него, скрывая улыбку. – Отшлепают плохого мальчика по заднице.

– И в угол поставят, да, – хмыкает он. – Итак, Василиса, первый вопрос: ты какого черта поперлась в клуб, да еще и в образе проститутки из немецкого порно восьмидесятых годов?

Кошусь на него с интересом – неужели смотрел этакий раритет?

Ценитель?

– Ну ты же у нас бандит. Вот я и решила приобщиться к нашему семейному бизнесу, – решаю быть честной, и кажется, зря – Ваня мрачнеет лицом, слушая мои откровения. – На работу устроилась к парню по кличке Перец. Только первое же дело провалила.

– Перец? Василий, ты в своем уме? – постукивает он пальцами по рулю, и заводит машину. – Иногда мне кажется, что более безумной женщины я не встречал. На работу она устроилась! И что за задание? Соблазнить кого-то?

Хм, соблазнить я могу лишь такого вот извращенца, как Иван – любящего странных и неадекватных училок, видимо. Остальные как-то не спешат соблазняться.

Может, на курсы какие-нибудь сходить? А то как женщина я явно не удалась.

– Нет, не соблазнить. Разговоры послушать, и все такое, – пожимаю плечами, и приоткрываю окно.

– С Перцем я разберусь. А ты не суйся больше туда, куда не следует, – вдруг рявкает на меня Ваня.

То есть, по-настоящему рявкает.

– А сам? – вызывающе приподнимаю бровь. – Вань, ну не хочешь ты свое хобби бросать, так возьми меня в дело тогда. Буду твоей напарницей, как Бонни для Клайда.

И также закончим, как и они.

Мужчина на миг отрывает руки от руля, и трет ладонями лицо, выражение на котором… весьма интересное.

– Дура ты, Вася, – снова оскорбляет меня Иван. – И я дурак, что связался с тобой. Никакого общего дела у нас не будет, дома будешь сидеть, и борщи варить. Тебя к людям выпускать нельзя, даже к браткам. Где появляешься – бардак и апокалипсис.

Вроде бы я и знала, что Иван именно так ответит, но все-равно обидно. Да, я не самый приятный человек, но не настолько же.

И сама не собиралась уголовницей становиться, но не позлить Ваню тоже не могла. Останавливаться, кстати, не собираюсь.

Хотя…

– Вань, – тянусь к нему, насколько ремень безопасности позволяет, ласково сжимаю его плечо, – ну брось ты все это, а? Посадят же! А мне что тогда делать?

Уфф, как тяжело быть искренней и нежной. И на душе ведь именно это: тревога, любовь к нему, страх, что потеряю, а выразить сложно. Не принято в нашей семье было проявление эмоций, вот что-то и сломалось внутри.

Как бы это починить теперь, чтобы любые чувства не трансформировались в злые шуточки.

– Так у тебя же есть запасной вариант. Боречка твой, с которым столько раз за ночь успела, – издевается Ваня. – Если меня посадят – скучать не станешь.

Знает же, что не было ничего.

Мог бы и понежнее. И без язвительности, в такой-то момент.

– Не дуйся, Вась, – смягчается мужчина, замечая мое расстройство и разочарование. – Да не посадят меня. Не думай о таких вещах.

Хочется закричать: как не посадят? Почему так уверен? Бросай все, или я уйду, хлопнув дверью, но…

Но дедушка прав. Итак, бедолага, натерпелся от злодейки-меня. Как оказалось, влюбляться мне противопоказано, и почему наш семейный врач об этом не предупредил? Побочные эффекты: повышенная склочность, стервозность и адекватность, покинувшая чат.

– Не могу не думать, – все же бросаю я.

– Как показывает практика, Василий, ты прекрасно с этим справляешься – не думаешь, – по-доброму смеется Ваня. – Теперь, милая, все будет по-моему. По твоим правилам мы уже играли, и, пожалуй, хватит.

Ой, надо же, кто-то решил стукнуть кулаком по столу?

Скоро будет говорить: «Молчи, женщина, твой день – Восьмое марта».

– И что же будет по-твоему? Просвети меня, о мой господин!

– Во-первых, ты разводишься с Борисом, и как можно скорее, – заводится Ваня, и прибавляет скорость на подъезде к городу.

Ну, положим, это я бы и без него сделала. Если бы не встреча с Иваном – уже бы заявление подала, только недосуг из-за хлопот.

– Хорошо.

Мужчина бросает на меня удивленный взгляд. Не ожидал покладистости?

Я умею удивлять, Ванечка.

– Во-вторых, ты переезжаешь ко мне, – уже с опаской продолжает он, и я снова киваю.

Перееду, никуда не денусь. А то притащит еще какую-нибудь развратницу.

За тобой, милый, глаз да глаз нужен.

Разгильдяй ты у меня.

– Только у меня щенок появился, – с милой улыбочкой говорю я, и добавляю: – Бандит.

Отвечает мне кашель.

– Серьезно? Надеюсь, с моей Василисой он подружится, – смеется Ваня. – Ну ты и зараза, Васька.

Вот что за человек? Сколько можно меня обзывать?

Будто сам идеальный.

– Еще указания будут?

– Да, Василий, будут, – победным тоном, и довольно-таки громко заявляет Иван. – Ты выходишь за меня замуж. И это тоже не обсуждается.

– Но…

– Не обсуждается, – повторяет Ваня с нажимом. – Кажется, я сказал, что теперь все будет по-моему? И кстати, милая, никогда не думал, что стану такое требовать, но твою мать, – он замолкает, явно проглатывая ругательство, – я готов видеть лишь по большим праздникам. И к нашим детям она на пушечный выстрел не приблизится.

Проняла его маменька. Впечатлился. Вид такой же, как у меня, когда я, будучи ребенком, впервые фильм ужасов посмотрела – точь-в-точь.

Вот только мама – не вымышленный персонаж, а решительная женщина советского образца. И праздников ждать не будет.

Но почему бы не согласиться с мужчиной, и не сделать ему приятное? Все-равно ведь он опустится с небес на грешную землю.

– Хорошо, Ванечка. Я согласна. С тебя колечко, – откидываюсь на кресле, веселясь про себя: муж на час скоро станет всамделишным мужем.

Дедуля прав, тоньше надо действовать.

Пусть Ваня покомандует, пусть почувствует, что главный. А я уж найду способ, как им управлять.

Вот только почему он смотрит на меня так, будто знает, о чем я думаю?!

ГЛАВА 52

Как испортить мужику всю малину?

Нужно просто заполучить его в свое безраздельное пользование!

Вот и я заполучила и, как любая уважающая себя женщина, приступила к действиям.

– Петенька, присядь, – киваю наглому одиннадцатикласснику, свою наглость при мне растерявшему.

Мнется, краснеет, бледнеет… боится?

Скорее, разумно опасается. По всей школе гуляют сплетни о романе училки истории и физрука – ничего ведь не скроешь в том месте, где работает много одиноких женщин средних лет. Да и от шебутных, любопытных подростков тоже редко что можно скрыть.

Хотя мы с Ваней не особо и скрываемся, приезжая в школу вместе.

Целую неделю я была паинькой, рассеивая внимание Ивана, а теперь взялась за дело.

Если мужчина не хочет по-хорошему вставать на путь истинный, нужно дать ему хорошего пинка для ускорения.

– Что вы хотели, Василиса Федоровна?

– Скоро выпускной, – смотрю на Петра ласковым взглядом василиска, – а успеваемость у тебя отвратительная. Петруша, ты хочешь получить аттестат?

Парень расслабляется, и вальяжно мне улыбается… наивный. Думает, что нудная училка сейчас заведет речь, как важна учеба, и что нужно думать о будущем.

Право же, кто думает о будущем в таком возрасте?!

Это скучно и пресно. Гораздо интереснее думать о крутости, девчонках и легких деньгах.

– Конечно, хочу, Василиса Федоровна, – отвечает юноша.

– Тогда тебе придется поработать. Видишь ли, Петр, я поговорила с твоим отцом, – парень несколько бледнеет на этих словах, – и Владимир Павлович очень недоволен твоей успеваемостью. Говорит, что был уверен в том, что ты, Петруша, хорошист.

Здорово я подставила Ольгу – Петькину маму, скрывавшую от мужа художества этого юного дарования, успевающего везде, кроме учебы.

– Зачем вы это сделали? Вы не моя классуха, – напускается на меня мальчишка.

– Просто я близко к сердцу принимаю неудачи детей, – прижимаю руку к груди, дешевым театральным жестом подчеркивая издевку. – С отцом у тебя будет беседа этим вечером, но мы уже договорились кое о чем.

Мальчишка обиженно дуется.

Это он еще не знает, что от него потребуется. Петр, как и все дети уверен в своей безнаказанности, и думает, что максимум, который его ждет – реферат от меня и ругань от отца.

Увы и ах, Петруша.

Увы и ах.

– И о чем вы договорились?

– Как я уже сказала, – улыбаюсь мальчишке, – скоро выпускной. Видишь ли, многие мои коллеги просто отказываются рисовать тебе тройки, и если ты хочешь получить аттестат, – лицо Петра светлеет в предчувствии легкого решения проблемы, – тебе следует помочь школе. Будешь моим персональным помощником в организации праздника.

– Уфф, – шумно выдыхает балбес, – это я легко. Если нужно что-то купить – шторы там, или еще какую лабуду…

– Ты не понял, Петя. Утром и днем у тебя учеба, которую отныне нельзя прогуливать, – перечисляю с наслаждением, – а весь остаток дня ты будешь занят разработкой альбомов, мытьем школы, украшением актового зала и, разумеется, дополнительными занятиями. Всю субботу ты тоже будешь проводить в любимой школе, – подмигиваю покрасневшему от злости и обиды мальчишке, – а вечерами тебя будет забирать отец. И так все время, вплоть до получения аттестата.

Ух, как корежит от гнева этого юного бандита.

Пусть спасибо скажет, что не рассказала его отцу о заработке сыночка. По уму, надо бы рассказать, но Ивана я люблю больше, чем свое призвание.

– За что? Что я вам такого сделал? Ну Василиса Федоровна, – Петр сбрасывает маску плохого парня, и становится тем, кем по сути и является – не слишком умным ребенком, – ну будьте вы человеком! Что я как лох буду тут время тратить? Школе ведь невыгодно меня на второй год оставлять, а так я самое лучшее время упущу, если буду как раб трудиться.

– Иногда можно и потрудиться, – приподнимаю палец, и киваю на дверь, – а теперь иди на учебу.

Следующие три дня я наслаждаюсь убитым видом Петра, подозревая в себе дурные наклонности. Злая я, все же.

Но чего не сделаешь ради любви.

А в четверг, помимо долгожданного развода, который мы с Иваном договариваемся отметить с шиком и блеском, я понимаю – пора дожать Петра.

Сразу бы он или не согласился, или бы сдал меня Иванушке, решившему поиграть во властного патриарха, с потрохами.

– Ну как ты, дружочек? – захожу в актовый зал, где трудятся пара активисток, и недовольный, даже схуднувший с горя Петр. Мальчишка с такой ненавистью тыкает маркером по ватману, что того и гляди, проткнет.

Парочку уже проткнул, судя по скомканным бумагам, валяющимся у сцены.

– Позлорадствовать пришли?

Угу, догадливый мой.

– Вообще-то, я пришла предложить тебе индульгенцию, – подмигиваю Петру, который непонимающе хлопает глазами, и поправляюсь: – я готова выбить тебе послабление и перед школой, и перед отцом. Не полное, конечно, и от дополнительных занятий тебя не освободят. А от отработки в школе ты избавишься. Но это будет стоить тебе небольшой услуги, и клятвы о неразглашении. Согласен?

Паренек усиленно думает, и мыслительный процесс весь написан на его лице: чувствует подвох, что говорит о неплохой интуиции, и оскорблен тем, что под меня приходится прогибаться. Но побеждает эгоизм.

Как я и думала.

– Что нужно сделать?