Читать книгу "Кровь королей"
Только желание родить здорового сына или политическая необходимость заставили моих родителей снова рискнуть после рождения глухонемого Хайме. Я уверен, что их подтолкнули к этому не оптимизм или счастье, сохранявшиеся лишь несколько лет после свадьбы. Возможно, позднее только Первая мировая война и борьба вокруг нашей нейтральной страны позволили моему отцу править еще пятнадцать лет, избегая республиканского переворота. Но количество республиканцев росло быстрее, чем когда бы то ни было. Отец был спортсменом, а в политике и финансах совершенно не разбирался. Три миллиона, которые он ежегодно получал на содержание двора, уплывали сквозь пальцы. Все деньги, которые он вложил в заводы, были потеряны. Исчезло без следа и состояние моей бабушки, которая умерла с молитвой о будущем короны и обо мне. Отец считал, что в его несчастье есть и моя доля вины. Он думал, что здоровый сын сможет рассеять слухи о проклятии Бурбонов, которые бродили по стране и распространялись даже среди простых крестьян, верных своему королю.
Но сначала моя мать родила дочь. В 1909 году на свет появилась Беатриса. Это была красивая, очаровательная девочка, стройная и хрупкая, внешне здоровая, как все женщины в семьях гемофиликов. Но кто знал, какое наследство она позднее передаст своим детям?
В 1911 году родилась вторая дочь Мария Кристина. Она тоже была милой, красивой и умной. Но и о ней никто не знал, является ли она носительницей болезни. Позже, когда Кристина выросла, ей, как и Беатрисе, пришлось страдать от неизвестности, от ощущения того, что в ней скрыто несчастье, с которым ей не справиться. Отец долгое время запрещал сестрам выходить замуж. Но это отдельная история7…
Наконец мать забеременела в пятый раз. 20 июня 1913 года на свет появился мой брат Хуан, граф Барселонский. С первых дней жизни он был крепким – крепче, чем все мы, – сильным и здоровым. Появилась надежда… Отец и мать каждый день стояли у его кровати…
– Я прочел все исследования о наследовании гемофилии, какие опубликованы по сей день, – говорил один из наших тогдашних придворных врачей. – Если верить им, в среднем от четверти до половины сыновей рождаются здоровыми. Значит, надежда есть…
Отец часто заболевал от беспокойства.
– Мне не нужна надежда, – говорил он, – мне нужна уверенность…
– Тогда вам нужно поранить принца, ваше величество, – ответил врач. – Мне придется спровоцировать кровотечение…
Наверное, никогда еще католический двор не молился так много, как мы в то время. И никто не знает, что перенесла моя мать, когда однажды няня Хуана бросилась к врачу, испуганная и в то же время счастливая.
– У принца нет кровотечений! – закричала она. – Принц здоров.
– Откуда вам это может быть известно? – воскликнул врач.
Няня едва не потащила его за собой. Она забыла о иерархии и этикете.
– Он поранился, – сказала она, смеясь и плача одновременно. – Я перепугалась до смерти. Мне было очень страшно. Я не хотела вас звать, потому что боялась, что меня накажут. Я прижала платок к ране…
– Вы сошли с ума, – ответил врач, с трудом переводя дыхание, – вы не знаете, что делаете…
– Вот и нет! – ответила няня. – Спустя минуту кровь остановилась. У него кровяная корка на ручке… – Она все еще не знала, плакать или смеяться. – Он здоров…
Наверное, это был один из немногих счастливых дней, которые еще было суждено пережить моему отцу. Но для меня это означало, что внутренне отец окончательно отдалился от меня.
Хуан рос быстро. Он был настоящим Баттенбергом – таким, как все Баттенберги: здоровым, спортивным и умным. Мне приходилось смотреть, как он шумит и играет, пока я лежал в постели или берегся всевозможных опасностей. Любое напряжение, с которым он справлялся, лишало меня сил. Родители, и прежде всего отец, видели в нем избавление от всех республиканских опасностей. Наконец у них появился здоровый сын.
Но во мне эти обстоятельства вызвали ревность и отчаяние. Мне говорили, что я красивее Хуана. Девушки оборачивались на меня, когда я проезжал по Мадриду или по Аранхуэсу. Но мне всегда казалось, что я слышу вздохи сострадания.
Я добился права водить машину и учиться на пилота. Хуан стал морским кадетом – сначала в Испании, а затем в Англии, в английском флоте. Полный ярости и отчаяния, я вспоминал о том, как мальчишкой мечтал стать адмиралом на испанском линкоре. Но я хотя бы мог летать. Однако даже моей отчаянной воле не удалось справиться с проклятым наследством. После нескольких полетов мое состояние кардинально ухудшилось. Меня отвезли в Мадрид, и я снова лежал больной. Я был молодым мужчиной, но плакал от беспомощности.
Наконец у меня появилось утешение. В Европе есть поговорка: «Горе на двоих – полгоря». Чаще всего она кажется совершенно неверной, потому что горе и особенно боль разделить нельзя. Их приходится нести в одиночку. Найденное мной утешение не облегчило болезнь, но стало в моих глазах возмездием отцу за то, что он пренебрегал мной, превознося Хуана, и считал меня виновником несчастий нашей семьи. То обстоятельство, что Хуан был здоров, побудило отца дать жизнь новым детям. Он хотел второго здорового сына.
В октябре 1914 года мать действительно родила мальчика – последнего из сыновей, самого младшего из моих братьев. При крещении ему дали имя Гонсало.
Два года спустя врач сообщил отцу, что Гонсало стал его вторым сыном-гемофиликом. Гонсало поранил стопу. Началось кровотечение, и остановить его удалось лишь через несколько дней…
Это было страшное утешение. Я перестал быть единственным источником несчастья. И тем не менее в 1925 году я больше не смог жить в мадридском дворце, где все реже звучал смех.
В то время друг порекомендовал мне врача, итальянца по имени Кастильони, жившего в Мадриде. Кастильони будто бы творил чудеса. В те времена я уже давно не верил во врачей… Не верил я и в него… Но однажды, поранившись в машине, я вызвал его. Он просто посмотрел на меня острым, колющим взглядом, и вскоре кровотечение остановилось. Это повторялось в течение нескольких лет. С тех пор я много прочитал. Я прочитал о Распутине, русском монахе-чудотворце: он помогал моему кузену – русскому царевичу, который через принцессу Великобритании Алису (сестру моей бабушки-англичанки Беатрисы) унаследовал ту же викторианскую болезнь, что и я.
Сегодня считают, что влияние Распутина основывалось на гипнозе или внушении. Говорят, что Распутин заставил кровеносные сосуды маленького царевича закрываться на гораздо большее время, чем обычно. Возможно, Кастильони обладал схожей силой внушения. Не знаю… Я знаю лишь, что он часто помогал мне и убеждал выбраться из мрака нашего дворца на свежий воздух, чтобы там спокойно жить и заниматься каким-нибудь полезным трудом.
Наконец я переехал в поместье далеко от Мадрида, вблизи Сеговии. Кастильони и его жена отправились со мной. Покинув дворец, я вздохнул полной грудью. Какие дурацкие у всех у вас представления о королевских дворцах… Тот, кто видел в Мадриде покои, где жил мой отец, спрашивал себя: это действительно жилище короля? Наша семья жила в комнатах в юго-восточной части дворца – окна выходили на Плаца де Ориенте. Это лишь крошечная часть огромного дворца. Остальные комнаты по большей части были нежилыми, даже летом в них царил холод, заставлявший людей дрожать.
Отец жил в четырех столь низких комнатах, что входившие в них боялись стукнуться головой о потолок. Света в них было немного, а камины даже зимой были недостаточно теплыми, во всяком случае, для меня и Гонсало. Большую часть времени отец проводил в кабинете. В нем помещались только стол, заваленный бумагами и газетами, красное кожаное кресло и маленький секретер, где стояло несколько книг, книги по экономике, «Кто есть кто» и справочник королевских семей Европы… На секретере лежала большая коробка сигарет, которые отец постоянно курил. Когда он принимал посетителей, аудиенция длилась одну сигарету – не больше. Кроме этого, в комнате висел портрет моей матери с нами, детьми, портрет моей бабушки Марии Кристины и портрет моей английской бабушки Беатрисы. Гостиная была еще холоднее и неприветливее. Она была едва ли не меньше – каморка, пахнувшая старостью и пылью, и между собой мы и называли ее только каморкой. Шторы были серыми. Там стояла весьма неудобная красная выцветшая кушетка. На шатком столе лежали газеты, которые читал отец, а на стене висела коллекция тростей и охотничьих трофеев. На стуле рядом с окном всегда лежала старая фетровая шляпа, которую часто носил отец. Его спальня и ванная были еще хуже – безвкусные, без света и солнца… У него была латунная кровать, словно купленная на аукционе. Стены, обтянутые розовой камчатной тканью, всегда казались пыльными и старыми. Мраморный умывальник был маленький и неудобный. Над кроватью висели распятие и испанские флаги.
Таким было то великолепие, о котором вы грезите. Я вздохнул полной грудью, когда оказался в Квинте… Там стоял простой дом, большую часть которого занимали Кастильони и его жена, ухаживавшая за мной. Но дом был светлый, с белеными стенами. Я забыл все остальное, все мечты о генералах и адмиралах… Я принялся выращивать кур и раздобыл особей изо всех частей света. Я занимался разведением скота и планировал открыть большой консервный завод… Я встречался с простыми людьми. Мне даже казалось, что я им нравился, хотя многие считали виновницей своей нищеты нашу монархию и церковь. И все-таки они мне симпатизировали, и не только из-за сострадания…
Годы, проведенные в тех местах, были лучшими в моей жизни. Когда они подошли к концу, мне казалось, что я возвращаюсь с солнца во мрак. Но выбора не было.
В 1928 году мне исполнился двадцать один год. И как бы ни хотел отец видеть на моем месте Хуана, я был кронпринцем, принцем Астурии, наследником престола. Я должен был возвращаться в Мадрид, чтобы представлять сан кронпринца.
Мне выделили отдельные покои в северо-западном крыле дворца – там жили кронпринцы на протяжении многих поколений. На их содержание я ежегодно получал 10 000 фунтов; кроме того, мне полагался собственный штат слуг. Мои комнаты были не приветливее, чем комнаты других членов семьи, но я хотя бы мог жить своей жизнью, не той, которую вел мой отец…
В то время я был высоким и непропорционально худым. Но мне по-прежнему говорили, что я красив. Девушки строили мне глазки, а я – им. Но о женитьбе речь не шла. Великая эпоха королей осталась в прошлом. Их тайны больше никто не оберегал, и о моей болезни знали во всем мире. Газетам нельзя было запретить писать об этом, и невозможно было проверить, не хранятся ли в международных архивах документы, разглашающие тайну. Принцессы уже не были наивными созданиями, живущими только в своих замках. Кто согласился бы стать моей женой и королевой Испании, чтобы еще раз вынести все то, что вынесла моя мать?
А если принцесс не отпугивала моя болезнь, препятствием было то, что в политическом отношении Испания превратилась в бочку с порохом. Отец сидел в своих комнатах и наблюдал за тем, как приближается конец. Из-за неспособности к политике и нерешительности он делал одну ошибку за другой. С помощью диктатора Примо де Ривера он пытался остановить республиканцев, но в результате они стали лишь сильнее.
Я лежал в постели, когда начался декабрь 1930 года. С тех пор как я вернулся в Мадрид, приступы болезни снова следовали один за другим. Моему брату Гонсало, который вслед за мной переживал то же, что пережил я, тогда было пятнадцать лет. Это был красивый, но задумчивый и печальный юноша. Тем не менее он пытался смеяться. В тот день он пересказывал мне недавно виденный смешной фильм. В этот момент – около пяти часов дня, на улице было много снега – слуга принес мне чай и сказал:
– Ваше королевское высочество, плохие новости…
Я не сразу понял, что он говорит, потому что еще слушал болтовню брата. Но слуга добавил:
– Революция – восстал гарнизон в городе Хака.
Я попытался встать, хотя это было мне запрещено.
– Капитан Эрнандес арестовал в Хаке всех офицеров, верных королю, – продолжал он. – Они заставили епископа Хаки выступить с речью за революцию. Сейчас Эрнандес во главе восьмисот солдат и офицеров двигается на Мадрид.
Я встал. Но Гонсало и слуга насильно вернули меня на кровать. Они были правы – ведь я не мог ничего изменить. Я мог только ждать и наблюдать.
Повстанцы двигались вперед. Они рассчитывали, что к ним присоединятся гарнизоны всех городов, через которые они будут проходить. Старое государство прогнило и обветшало. В сухопутных и морских войсках распространилось взяточничество. Молодые офицеры ожидали от республиканцев изменений и победы над коррупцией – так же, как и массы людей в городах и деревнях. Это была дикая, решительная колонна, приближавшаяся к провинции Уэска.
Губернатор провинции Уэска генерал Мануэль де лас Эрес пытался их остановить. Но его приказу повиновались лишь один капитан и три солдата.
Люди Эрнандеса расстреляли их. Де лас Эрес тоже был застрелен. Революционеры объединились с войсками Уэски и продолжили наступление.
Мы ждали новостей. Правительство собралось на совещание, мадридские военные части подняли по тревоге. Но совершенно неизвестно было, кто еще хранит верность королю, а кто нет. Напряжение росло с каждым часом. В противоположной части дворца отец не мог найти себе места. Наконец пришло известие о том, что войска в Вальядолиде верны королю и выступают навстречу повстанцам. После этого мы не получали никаких сообщений до следующего утра. В девять часов в комнату ворвался мой брат и сказал:
– Они отбиты.
Спустя несколько часов я узнал, что гарнизон Вальядолида действительно вынудил восставших сдаться. Эрнандес был арестован.
Но заблуждались все те во дворце, кто верил, что теперь можно вздохнуть спокойно. Восстание в Хаке стало лишь первым сигналом. Три дня спустя – я все еще лежал – я услышал рев самолетов прямо над дворцом. Это было 16 декабря. Самолеты опускались очень низко, пролетали над крышами, едва не касаясь их, и снова поднимались, словно на учениях по стрельбе.
Ко мне пришла сестра Беатриса.
– Жаль, – простодушно сказала она, – что тебе нельзя было остаться летчиком. Когда они с шумом приближаются к земле – это прекрасное зрелище…
Она едва успела договорить, как в комнату ворвался слуга и, задыхаясь, сообщил:
– Они разбрасывают листовки… Листовки над Мадридом.
В этот раз восстание началось на мадридском военном аэродроме Куатро Вьентос. Предводителем восставших был майор Франко, брат генерала Франко, который сегодня борется в Испании против республиканцев. Франко и его люди разбрасывали листовки над всеми воинскими частями Мадрида. Они призывали отдельные полки подняться против моего отца, а тем командирам гарнизонов, которые не последуют призыву, грозили бомбежками казарм.
Вторая половина дня прошла в таком же зловещем ожидании, как и вечер 12 декабря. Но наконец мы узнали о том, что и второе восстание было подавлено.
В то время меня лечил врач по фамилии Кальцаду. Придя ко мне вечером, он рассказал:
– На этот раз арестовано несколько сотен человек. Генерал Кейпо де Льяно вынужден был принять командование на себя. Он уже поехал на аэродром и встретился с Франко, когда войска подошли к Куарто Вьентос. Льяно и Франко удалось улететь на самолете…
Опустив плечи, он сел на мою кровать.
– На этот раз снова обошлось, – сказал он, осматривая гематому на голеностопном суставе, из-за которой я не мог ходить. Это прозвучало так, будто он имел в виду сустав, опухоль на котором, казалось, спадала. Но он имел в виду восстание. – Войска шли очень неохотно… – сказал он. – Кто знает, пойдут ли они в следующий раз…
При этом он не смотрел на меня. Но я его понял.
Через четыре месяца произошла катастрофа. И произошла она одновременно с новым приступом, который случился у меня в первые дни апреля 1931 года. Тогда я поранил тот же голеностопный сустав, из-за которого беспомощно лежал в постели во время первой попытки революции.
Первые месяцы 1931 года принесли с собой цепь сплошных неудач и поражений. В начале января мой отец запретил испанским военно-воздушным силам носить особую униформу. Он хотел наказать их за измену. Но этим он лишь вызвал ненависть к себе у многих своих прежних сторонников. Когда я встречал его в коридорах дворца, он проходил сутулый, бледный и с мешками под глазами.
Ко всему прочему в первые дни февраля пришло тревожное сообщение из Англии. Моя английская бабушка Беатриса заболела и находилась между жизнью и смертью. Когда мать садилась в поезд на вокзале в Мадриде, чтобы отправиться в Англию, вокруг царило ледяное молчание. Мать сказала:
– Когда мы снова увидимся? О боже, когда же мы снова увидимся…
Через несколько дней после ее отъезда назначенное отцом правительство ушло в отставку. Отец наконец нашел премьер-министра, который был готов еще раз собрать для него новое правительство, – тот потребовал, чтобы отец дал публичное обещание провести в апреле «свободные выборы» во всей Испании. Новым премьер-министром стал адмирал дон Хуан Аснар. Я видел его из окна, когда он покидал наш пустынный дворец-крепость…
Спустя четыре недели я упал на лестнице. Это было в последние дни марта. Я чувствовал страшную боль, когда кровь текла в уже неоднократно поврежденный сустав. Добравшись до спальни, я позвонил, чтобы вызвать врача. На следующий день я снова не знал, буду ли я жить или умру. Придя в себя ночью после нескольких переливаний крови, я услышал на улице громкие крики: «Долой короля!»
Такие крики впервые достигли наших окон. Через четырнадцать дней они раздавались из тысяч уст и на улицах, и под окном комнаты, в которой я лежал, неспособный сдвинуться с места.
Было 14 апреля. На обещанных выборах в Мадриде победили республиканцы. Напротив дворца собралась огромная демонстрация.
Врач стоял у моей кровати.
– Ваше королевское высочество, – сказал он, – нам придется положить вас на носилки… Остается либо бежать, либо умереть. Я не знаю, сумеем ли мы переправить вас живым через границу…
– Смерть королеве! – услышал я несколько часов спустя. И еще раз отчетливо и громко: – Смерть королеве! – И опять: – Смерть королеве! – Снова и снова: – Смерть… Смерть!
До полудня слышно было только одно: «Долой короля!» и «Смерть королю!» Теперь громче зазвучали и голоса врагов моей матери, которая тем временем возвратилась из Англии. Из юго-восточного крыла дворца можно было видеть, как кипящая толпа все плотнее подступала к дворцу.
Большая площадь перед восточным входом была черна от людей. Наша охрана уже покинула наружные постовые будки. На крышах будок сидели подростки с красными флагами. С ними были девушки, которые издевались над часовыми, показывая им свои голые ноги. Охрана северного входа отступила во внутренний двор.
Доктор, который осматривал меня в три часа дня, сказал:
– Если его величество не покинет Мадрид сегодня, дворец будут штурмовать… К сожалению, нельзя сказать точно, захочет ли охрана вступать в перестрелку в защиту его величества… За дверями ждет донор для вас, ваше королевское высочество, – продолжал он. – Я думаю, вам скоро понадобятся все ваши силы, и, наверное, уже сейчас следовало бы немного окрепнуть… Из больницы для вас принесли носилки…
Он не успел договорить, как снаружи до нас снова донеслись крики толпы. И среди этих выкриков, заглушая общий шум, снова раздался фанатичный и безудержный вопль:
– Смерть королю!
– Их действительно большинство? – спросил я. Мне было трудно говорить.
– Республиканцев?
– Да…
– В Мадриде – безусловно, – сказал доктор. – В провинции – конечно нет… Но республиканцы вовсе не дожидались результатов выборов… Они заранее отправили своих людей на улицы. И в общем неважно, сколько еще голосов за короля где-то лежит в избирательных урнах. Вероятно, их даже никто не достанет оттуда, потому что революция произойдет быстрее. – Он поднялся. – Ваше королевское высочество, – сказал он, – разрешите привести донора. Пора…
Это переливание крови должно было стать последним в нашем дворце. Три часа спустя у моей кровати стоял отец.
Он выглядел еще более похудевшим и ссутулившимся, чем в последние недели. Равнодушным и отсутствующим казался даже его взгляд, который становился порой таким колючим, что позднее, когда он нашел убежище в Риме, итальянцы при виде его суеверно крестились.
Когда на улице, где опускались вечерние сумерки, на мгновение воцарилась тишина, он присел рядом с моей кроватью.
– С наступлением темноты я покину Мадрид, – сказал он с показным спокойствием. Но голос выдавал, в каком возбуждении он находится. – Мой внезапный отъезд вызовет смятение у республиканцев…
Значит, это было бегство. Бегство за пеленой ночи и тумана.
– Я не буду отрекаться от трона, – продолжал он, – никогда… Я только хочу избежать кровавой революции…
Я не знаю, верил ли он сам в свои слова, когда сказал:
– Я вернусь, когда горячие головы остынут… Я не допускаю, что со мной что-нибудь случится, – продолжал он, – они не посмеют… Но если со мной что-нибудь произойдет, ты сознаешь свою ответственность? Чувствуешь ли ты себя достаточно сильным, чтобы нести ответственность за нашу корону?..
Не знаю, надеялся ли он, что я отвечу «нет», чтобы назначить на мое место Хуана.
Как бы то ни было, он сказал:
– Я велел сообщить Хуану в Кадис о происходящих событиях…
Он снова дал мне почувствовать его любовь к Хуану, в котором он всегда хотел видеть старшего сына, а не третьего. Но в порыве упрямства я дал ему понять, что не собираюсь отказываться.
– Я попытаюсь, – сказал он затем, – добраться до Картахены и на борту крейсера «Принц Альфонс» переправиться в Марсель. Как только я буду на корабле, покиньте Мадрид. Мы встретимся в Париже…
Мы встретимся в Париже! Это были последние слова, которые я услышал от него в сумерках того вечера…
Когда он выходил, снаружи снова раздавались крики республиканских вожаков. Несколько раз послышалось, будто прозвучали выстрелы. Но, возможно, это были лишь фейерверки, запущенные где-то в городе…
Восемь часов, половина девятого – ничего не происходит. И вот в без четверти девять в моей комнате разом погас свет. Я почувствовал, как бешено застучало сердце, и позвонил слуге. Когда он наконец явился, то сообщил:
– Свет погас во всем дворце…
– Что случилось? – сдавленно спросил я.
– Я не знаю, – сказал он. – Его величество простился с нами. Семья проводила его до западного выхода… Больше я ничего не знаю…
Я попытался позвонить по телефону. Но во всех комнатах – отца, матери и сестер, – казалось, никого не было…
Мне было тяжело держать трубку. Наконец раздался голос.
– Свет погашен по приказу его величества, он будет включен снова, как только его величество покинет дворцовый парк…
Итак, мой отец бежит. А я снова прислушивался к вечерним звукам. Но повсюду стояла парализующая тишина. Ее ничто не нарушило даже тогда, когда зажегся свет – так же неожиданно, как и погас. В это время зазвенел телефон у моей кровати. Я услышал голос матери.
– Твой отец благополучно покинул дворец, – сказала она. – Теперь мы можем только ждать и молиться, чтобы он добрался до Картахены…
– Кто с ним? – спросил я.
– Дон Альфонс де Орлеан и Бурбон, граф фон Миранда, адмирал Ривера и Альварес Канеро, морской министр… Они позаботятся о том, чтобы корабль взял на борт твоего отца. На флот теперь тоже нельзя полностью положиться… Они проехали через парк в южном направлении на двух машинах… – Голос матери будто бы раздавался откуда-то издалека. – Они взяли с собой только самое необходимое. Надеемся, что их никто не видел и не узнал… – Казалось, она вот-вот заплачет. – Последние часовые сейчас отступят во дворец… Ночью мы будем вместе… Хайме сейчас самый счастливый из всех нас, потому что он не может слышать всего того, что происходит снаружи…
Так началась ночь. Приходили сообщения о временном республиканском правительстве. Мы считали часы, которые потребуются двум быстрым автомобилям, чтобы добраться до побережья. Наконец в половине пятого раздался телефонный звонок.
Звонили из Картахены. Отец добрался до порта. Он на борту «Принца Альфонса». Корабль уже покинул гавань.
Остаток ночи все, вероятно, думали о нашей собственной судьбе. Я представлял, как меня, беспомощного, несут на носилках через ожидающую, а может быть, и издевающуюся, возбужденную толпу людей, которым победа вскружила голову. Теперь, наверное, они жестоки настолько, что крикнут мне в лицо слова, которые до сих пор произносили только шепотом: я и моя болезнь – воплощение проклятия, тяготеющего над моими предками.
Когда наступил день, я велел открыть окно, чтобы лучше слышать. Слуга сказал, что у ворот собралось много молодых парней. Позже пришел бледный и перепуганный Гонсало… Он рассказал, что Хуан звонил из Кадиса. Во время урока гимнастики в морской академии Сан Фернандо учитель прервал занятие и сказал Хуану:
– Ваше королевское высочество, у меня для вас плохие известия. В Испании провозглашена республика…
После этого Хуан попросил соединить его по телефону с Мадридом.
Маркиз де Торез сообщил ему, что отец уже покинул Испанию и дал Хуану советы, как уехать из страны. Хуан со свойственной ему импульсивностью прервал разговор и заявил, что справится и один.
Гонсало смотрел на меня тем взглядом, какими иногда обмениваются люди, страдающие одной и той же болезнью.
– Хуан, конечно, пробьется, – сказал он своим нежным детским голосом. – У него есть все, чего нет у нас… Он вдруг заплакал и спросил:
– Ты думаешь, они нас выпустят? Только что газеты сообщили, что в эту ночь отец покинул Испанию…
Он не говорил о бегстве. Для этого он был слишком горд, спросил только:
– Они будут держать нас как заложников? Как ты думаешь, они попытаются таким образом вынудить отца вернуться, чтобы потом арестовать его?.. – Он был романтически настроенный мальчик… И добавил: – Тогда мне лучше умереть.
Затем пришел врач. Было около девяти часов. Мы оба смотрели на него с ожиданием. Против обыкновения он говорил быстро и возбужденно. И то, что он сказал, означало бесповоротный конец.
– Его величество король, – сказал он, – издал манифест, который приведет к большому озлоблению и кровопролитию, так как в нем не говорится об отречении – манифест начинается словами: «Я, король всех испанцев…» Это не то, чего ждали республиканцы… Тем не менее временное правительство решило не препятствовать королевской семье и вам, ваше королевское высочество, если вы захотите последовать за королем…
Гонсало схватил мою руку, лежавшую на одеяле.
– Это не обман? – спросил он.
– Я думаю, нет. – Доктор смотрел на него со странной насмешливой улыбкой. – Разве это, – сказал он, рассматривая нас обоих, – не самый простой способ избавиться от семьи его величества и от наследников престола?
Я всегда считал его очень хорошим врачом, однако загадочным и гордым человеком. Он никогда не раболепствовал и явно презирал наш этикет.
– Ваше королевское высочество, – сказал он затем, – для вас отъезд будет тяжелее всего. Однако я велел приготовиться двум носильщикам. Распорядитесь, чтобы в ваш багаж упаковали самое необходимое…
В десять часов меня отнесли к выходу из дворца. Там ждали мать, братья и сестры. Сестры плакали. Только Хайме беспечно поглядывал вокруг. Происходящее не имело доступа в его глухонемой мир.
Я закрыл глаза, когда меня понесли к одному из автомобилей с королевскими коронами, которые ожидали нас в последний раз. Открыл я глаза только тогда, когда автомобили тронулись. Я увидел людей, у многих были озлобленные лица, у других – насмешливые… Но все эти люди смотрели молча, когда мы ехали к вокзалу. Это выглядело так, как будто у них был приказ: во имя Бога дать нам уехать, и как можно скорее…
Через Кампо де Моро мы прибыли в Каса де Кампо. Ехали мы по частной дороге, которая была проложена по королевской земле, – однако в этот час она нам уже не принадлежала… На шоссе Эскориал-Мадрид мы выехали всего за несколько километров от вокзала.
Меня отнесли на перрон, где я увидел людей, которые приветствовали нас, – но приветствовали негромко, боязливо… Это были монархисты, которые хотели сказать нам «до свидания» на перроне…
Мать благодарно улыбалась. Наш поезд подошел к перрону. Он остановился точно у того места, где стояли мои носилки. Человек в одежде рабочего выпрыгнул из кабины паровоза. Это был граф Сарагоса, который переоделся, чтобы ехать на нашем поезде, стоя рядом с кочегаром.
– Поднимайтесь скорее… – патетически воскликнул он. – Мы должны отъехать вовремя, минута в минуту, иначе все меры предосторожности могут быть напрасны. Я останусь в локомотиве до французской границы. Я ручаюсь, что ничего не случится…
Я еще видел, как меня подняли в вагон. Потом потерял сознание. Позднее я вспомнил, что в последнюю секунду у меня в голове промелькнули картинки отъезда и приезда отца и матери: яркие краски, приветственное ликование, радость – это было много, много лет назад на том же самом перроне…
Я пришел в себя только на французской земле.
Мы встретились в Париже. Это была холодная встреча, полная неизвестности, без радости, вдали от родины – начало тех событий, которые разбросали нас по свету.
Мой отец жил в отеле «Mерис». «Принц Альфонс» высадил его в марсельской бухте в пустынном месте. Когда лодка, высадившая его, возвращалась на крейсер, отец, стоя на пирсе, еще раз крикнул: «Да здравствует Испания!» – и офицеры и матросы ответили ему. Однако если для моего отца слова «да здравствует Испания» значили то же, что и «да здравствует королевство Испания», то для моряков корабля, на котором он бежал, они означали нечто другое. «Принц Альфонс» поднял республиканский флаг, едва взяв обратный курс на Испанию.
Зато моего отца ожидала радиограмма генерала сэра Александра Годли, который тогда был губернатором Гибралтара. Он сообщил, что Хуан на борту небольшого испанского торпедоносца № 16 прибыл на английскую землю и на ближайшем британском корабле отправится в Марсель.
Итак, мы все встретились в Париже. День был неприветливый, холодный и далекий от первого тепла весны. Быть может, отец вспомнил о том, что когда-то, в дни, полные лучащегося солнца, парижане назвали его «весенним принцем». Я был слишком измучен и болен, чтобы воспринимать то, что тогда происходило…
Меня отправили в Швейцарию, в Лозанну. Там я узнал, что испанское национальное собрание не только лишило отца всех обязанностей и прав, но и готовило против него процесс с обвинением в государственной измене. Среди прочего, его, а также многих придворных и бывших министров обвиняли в том, что они вывезли из страны большие богатства. Приговор был вынесен в ноябре 1931 года. Моего отца признали виновным. В Испании его объявили вне закона, и вся наша собственность перешла к испанской республике…
