Читать книгу "Кровь королей"

Когда я прочитал об этом в швейцарских газетах, новость задела меня не так глубоко, как задела бы в первые недели после бегства…

Я был поглощен другими событиями. Отдохнув, я впервые почувствовал себя свободным. Я жил в другом мире – без этикета, без придворных льстецов, без соглядатаев и так называемых обязанностей, без дворцовых стен… И – я первый раз в своей жизни любил.

Я влюбился. Мне казалось, что открылся новый мир, перед которым все, что было у меня раньше, бледнело. Женщину, в которую я влюбился, звали Эдельмира Сампедро-Оцехо. На год старше меня, она была дочерью богатого кубинца и воспитывалась в Лозанне. Это была девушка из буржуазной семьи, совсем другая, чем все девушки и женщины, которых я знал в кругу нашего двора, – не чопорная, жизнерадостная, бурная, волевая, красивая и умная.

Когда я в первый раз услышал, как она сказала: «Я люблю тебя…», – я был так счастлив, что забыл все, что должно было помешать мне думать о женитьбе… Мне было двадцать пять… Отец, мать, сестры со времени нашего бегства путешествовали. Я искал близкого человека и новое пристанище.

Позднее друзья смеялись надо мной. Они говорили, что Эдельмира меня никогда не любила, что она заманила меня в ловушку только для того, чтобы получить дворянский титул и хвастаться этим на своей родной Кубе, затмевая собственных сестер-красавиц. Я этому не верил. И сегодня не хочу этому верить – пусть я тешу себя иллюзией.

У меня до сих перед глазами картина: я стою перед отцом и прошу разрешения жениться. Я уже настолько проникся свободой в Швейцарии, жизнь в окружении двора и возвращение в Испанию уже казались мне настолько маловероятными, что я был уверен: отец тоже изменился.

Но он предал бы самого себя, если бы не продолжал играть роль короля Испании и не держался твердо старинных обычаев королевского положения и придворных устоев.

Он посмотрел на меня своими колючими глазами.

– Брак с женщиной из буржуазного сословия, – сказал он, не вступая в спор и не раздумывая, – абсолютно невозможен для будущего короля Испании. Это должно быть тебе известно.

– Разве я когда-нибудь стану королем? – спросил я.

На это он лишь уклончиво ответил:

– Если ты женишься на этой даме, то никогда не станешь…

– Значит, ты хочешь, чтобы я отказался от трона… – сказал я.

Если я откажусь, если перестану быть кронпринцем, тогда наследовать корону должен Хуан, так как мой глухонемой брат Хайме не может быть королем – ему придется отказаться от трона вслед за мной. Хуан – здоровый сын моего отца. Мной снова овладела старая ревность. Я чувствовал, что моя женитьба на дочери буржуа ему только кстати. Он сказал холодно и ясно:

– Если ты настаиваешь на свадьбе с кубинкой, это означает для тебя отказ от трона…

Однако мои любовь и желание немного пожить свободной жизнью были сильнее, чем ревность.

– Хорошо, – сказал я с неожиданной решимостью, которая поразила моего отца, – тогда я откажусь…

11 июня 1933 года я подписал отказ и принял имя графа Ковадонги. Затем я вернулся в Лозанну, где ждала Эдельмира, и думал, что стою теперь перед дверью к свободе и счастью…

Мы поженились 21 июня в ратуше Лозанны. Потом мы поехали в церковь Святого сердца в городке Уши на берегу Женевского озера. Эдельмира казалась мне невероятно красивой и привлекательной, прекраснее любой настоящей графини из тех, что я знал, и я поссорился с двумя друзьями, которые снова отговаривали меня от женитьбы.

Мы переехали в Лондон. Там мы жили в отеле в Вест-Энде. Лондонская гостиница в мрачную лондонскую погоду – не место для молодых людей, которые привыкли к солнцу. Надежды на теплый прием со стороны моих английских родственников не оправдались. Нас игнорировали, и Эдельмира чувствовала себя обманутой. Мало помогло и то, что мы зарегистрировались как господин и госпожа Альфонс де Бурбон. Отказавшись от трона, я потерял большую часть моих денежных средств, и это Эдельмира тоже восприняла как обман, тем более что ее отец не дал согласия на брак. Но все это не разрушило наших отношений. Разрушила их моя болезнь, о которой я забыл или хотел забыть. Но она не позволила забыть о себе. Она оставалась реальностью всей моей жизни. Насколько вездесущей и к тому же безжалостной она была, я понял через год после нашей свадьбы, 14 августа 1934 года.

Я завтракал и просматривал газеты. Заголовки Daily Mail гласили: «Трагедия сына короля Альфонса», «Автомобиль, который вела его сестра, попал в аварию».

И еще: «Смерть от потери крови!»

Я не сразу понял, что снова и снова читаю одну и ту же строчку. Итак, Гонсало, мой брат, которому только что исполнилось девятнадцать лет, стал жертвой нашего общего смертельного врага…

Как он умер, я узнал лишь позднее. С того момента страх перед несчастьем поселился во мне и постоянно меня преследует.

Гонсало умер на озере Вертерзее в Австрии, на фоне прекраснейших декораций, какие только можно себе представить.

Отец, без конца переезжавший с места на место, летом на две недели отправился в курортный городок Пертшах. Он жил на вилле барона Борна у берега озера. В то время отец начал отдаляться от матери не только внутренне, но и внешне. В день, когда произошло несчастье, она находилась во Франции, в Дивон-ле-Бэн поблизости от Жекса. Мой брат Хайме тоже был во Франции. С отцом тогда жили Гонсало, Беатриса и Кристина – она приехала как раз в тот день, когда случилось несчастье. Хуан служил на борту английского крейсера «Энтерпрайз»…

Вечером 13 августа отец был приглашен на многолюдный ужин в гостинице «Верцер» на берегу озера. Около трех часов дня он вместе с Гонсало, Беатрисой, графом Хевенхюллером, который жил в Австрии, и своим частным детективом смотрел теннисный турнир. Позднее все собирались встретиться с Кристиной. Однако Беатрису и Гонсало ждали в гольф-отеле в городке Деллах. Они попросили отца разрешить им туда поехать. И хотели вернуться на ужин к 19 часам…

Отец разрешил поездку. Он дал им свой открытый черный шестицилиндровый «Хорх». Поехали они не одни, а с шофером и детективом отца. Но Беатриса получила разрешение самой сесть за руль… Отец знал, что она хорошо водит машину. И все же в тот момент, когда автомобиль выезжал на улицу, его, видимо, посетило какое-то предчувствие. Он еще раз быстро махнул рукой Беатрисе и Гонсало и крикнул:

– Езжайте медленно. Езжайте осторожно…

После этого автомобиль выехал на асфальтовую дорогу и скрылся в направлении Клагенфурта.

Отец, сестры и гости провели послеобеденное время в разговорах. Затем отправились на прогулку. Между пятью и шестью часами вечера они поехали на виллу Борн, чтобы переодеться к ужину. В шесть они были готовы. Барон Борн поехал с ними в отель «Верцер». Там они некоторое время сидели вместе, выпили несколько бокалов вина и ждали Беатрису и Гонсало.

Когда стрелка часов перевалила за семь, отец впервые забеспокоился. В четверть восьмого он встал и начал ходить вперед-назад.

– Беатриса никогда не опаздывает без причины, – сказал он. – Надеюсь, ничего не случилось…

– Что может случиться на таком коротком пути?.. – попыталась успокоить его Кристина.

Но в этот момент беспокойство охватило и остальных.

Когда в половине восьмого автомобиль не приехал, отец не выдержал…

Он посмотрел на графа Хевенхюллера и Кристину.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, – сказал он, – я хочу поехать им навстречу…

Отец взял вторую машину. Он сидел впереди и напряженно смотрел на дорогу, когда они ехали в направлении Крумпендорфа…

Когда автомобиль поворачивал направо перед Крумпендорфом, на левой стороне дороги стал виден открытый «Хорх», в котором уезжали Беатриса и Гонсало.

Правым передним колесом машина заехала на тротуар. Правое крыло было повреждено. Рядом с машиной стояли Беатриса и австрийский жандарм.

Отец выпрыгнул из машины первым, Кристина и Хевенхюллер последовали за ним. Они побежали к месту происшествия. Гонсало сидел впереди. Его красивое лицо было очень бледным, но он устало улыбнулся отцу.

– С тобой что-то случилось? – спросил мой отец.

– Нет, – сказал Гонсало, и никто не заметил, каким на удивление тонким был его голос. – Только легкий удар. Со мной ничего не случилось…

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, не беспокойся…

Отец почувствовал большое облегчение. Он стал слушать рассказ о том, что произошло.

Беатриса небыстро ехала через Крумпендорф, когда на ее пути неожиданно показался велосипедист. Беатриса попыталась объехать его. При этом правой стороной автомобиля она выехала на тротуар, и сразу затем машина ударилась о столб ворот. Всех сидящих в машине толкнуло вперед, но удар был не особенно сильным.

Отец успокоился. Он попросил жандарма не поднимать шум. Поскольку «Хорх» еще мог ехать, они на двух машинах вернулись в Пертшах…

Беатриса и Гонсало поехали на виллу Борн, чтобы переодеться для ужина. А отец вместе с остальными отправился в отель «Верцер». Входя, он улыбался и успокоил ожидавших:

– Гонсало сейчас будет здесь, он немного бледный, но ничего не случилось…

Однако без пяти восемь Беатриса пришла одна.

– Не беспокойтесь, – сказала она, – от волнения у него заболела голова, и он просил извинить его… Он хочет немного отдохнуть…

Сели за стол. Но ужин очень быстро прервался, потому что во время еды отца неожиданно охватило сильное беспокойство.

– Я поеду туда… – сказал он.

Без малого девять он вошел в переднюю виллы Борн. Беатриса, Кристина и Хевенхюллер сопровождали его…

Когда они вошли в дом, то услышали сдавленный стон с верхнего этажа.

Комната Гонсало находилась почти под крышей. Когда отец вместе с Беатрисой и Хевенхюллером вошли в широко раскрытую дверь, в комнате горел слабый свет. Гонсало лежал в постели, полуприкрытый, отвернув к стене свое красивое лицо. Услышав шум в дверях, он обернулся к отцу. Лицо его было желтым.

Гонсало судорожно попытался улыбнуться.

– Зачем вы пришли домой? – спросил он. – Мне ничего не надо. У меня только болит голова. Она начала болеть еще перед столкновением. Так всегда, когда ветер дует с гор…

Отец вопросительно посмотрел на графа Хевенхюллера. Но граф покачал головой. Не было никакого ветра, и ничто не предвещало резкой перемены погоды.

– Лучше я все же вызову врача, – сказал отец. Однако Гонсало резко замотал головой, сжавшись при этом движении, так как боль напомнила о себе.

– Нет, – прошептал он. – Я не хочу врача. Мне не нужен врач. Это сейчас пройдет…

Никто не решился вызвать врача. Все думали о признаке гемофилии. Каждый знал, что того легкого удара о приборную доску, который получил Гонсало, достаточно, чтобы убить гемофилика. Но никто не произнес название болезни. Словно каждый боялся, что одно упоминание этого слова, подобно заклятью, может вызвать катастрофу. В течение часа, и даже больше, ничего не произошло.

– Теперь тебе лучше? – спросила Беатриса, внутренне неспокойная, когда на часах было четверть одиннадцатого.

– Я думаю, будет лучше, – сказал Гонсало с безнадежной детской улыбкой, но губы его стали еще бесцветнее. Он обманывал себя и других.

Без малого одиннадцать он вдруг выпрямился и сквозь стиснутые зубы издал такой громкий стон боли, что все, кто был у постели, вскочили. Гонсало больше не мог совладать с собой.

Отец схватил настольную лампу и осветил лицо сына. Оно было белым как бумага.

– Позовите врача, – наконец выдавил он. – Позовите врача, скорее…

Хевенхюллер, пометавшись, нашел старого врача, доктора Михаэлиса. Тот как раз собирался ложиться спать. Но по испуганному голосу настойчиво просившего Хевенхюллера он понял, что дело серьезное, и пообещал тотчас прийти.

Когда Хевенхюллер через несколько минут снова вошел в комнату больного, то увидел, что отец и Беатриса наклонились над Гонсало. Он был уже без сознания. Отец не произнес ни слова, когда Хевенхюллер прошептал ему, что врач скоро придет.

Но доктор Михаэлис не знал, что Гонсало гемофилик. Нашу болезнь постоянно окружали тайной, и Хевенхюллер не сказал о ней врачу. Поэтому тот и не стал особенно торопиться. Когда он пришел, Гонсало уже дышал тяжело, с хрипом. Доктор Михаэлис поставил свою сумку и снял одеяло.

– Что здесь случилось? – спросил он. – Это похоже на очень сильное внутреннее кровоизлияние, которое все еще продолжается…

Доктор Михаэлис не знал, что одной фразой он разрушил все те отчаянные надежды и иллюзии, которые выстроили вокруг себя отец и другие.

Он понял, в чем дело, только тогда, когда услышал за спиной голос моего отца. Отец в двух словах описал ему аварию. Затем помедлил мгновение. Это мгновение понадобилось ему для того, чтобы преодолеть старые стены, которые так долго возводились вокруг нашей «тайны» и тем не менее не смогли остановить слухи о болезни, распространившиеся по всему свету. Отец сказал:

– Мой сын Гонсало гемофилик!

Доктор Михаэлис опустил стетоскоп. Спросил растерянно:

– Господи, почему же вы не сказали мне об этом сразу? Почему сразу не отвезли его в больницу?.. – И потом: – Каким местом принц ударился о приборную доску?

Беатриса молча показала на грудь Гонсало и на область желудка. Врач положил на нее руку.

– В области селезенки прощупывается большая опухоль, она все еще растет. Нет сомнения… – Он наклонился ниже над Гонсало и надавил руками на живот ниже ребер. – У него внутреннее кровотечение…

В этот момент у отца сдали нервы.

– Переливания крови его часто спасали, – произнес он. – Ведь нужен донор. Я предоставлю в ваше распоряжение все средства, деньги, автомобили…

Доктор Михаэлис посмотрел на отца снизу вверх невыспавшимися глазами.

– Ваше величество, – с трудом сказал он и покачал старой головой, – здесь не помогут ни автомобили, ни деньги…

– Помогут переливания крови. У нас довольно часто это случалось… Вы хотите умыть руки… Я не для этого велел вас позвать…

Врач опустил голову и посмотрел на молодое, почти девичье, белое лицо Гонсало…

– Можете позвать сколько хотите врачей, ваше величество, – сказал он жестко, – кровотечение слишком обширное… Здесь переливание уже не поможет. И для отчаянной попытки операции слишком поздно…

Доктор спросил:

– Он католик?.. – И поправился: – Ах да, конечно… Священник живет по дороге к кладбищу, налево, – продолжил он. – Но боюсь, что ему придется очень поторопиться…

Граф Хевенхюллер поспешил вниз по лестнице. Он знал, что у местного священника нет телефона и что его нужно поднять с постели. Дом священника стоял в полной темноте и тишине. Ни в одном окне не было света. Хевенхюллер позвонил. Ничто не отозвалось. Наконец он услышал, что открывается ставень. Было почти двенадцать часов ночи. Со второго этажа раздался хриплый женский голос:

– Кто там?

– Мне нужно поговорить со священником… – крикнул Хевенхюллер. – Умирающему нужен священник…

Окно наверху закрылось. Но ожидание еще не закончилось. Прошло немало времени, прежде чем открылась дверь.

Священник стоял одетый и недоверчиво рассматривал фигуру и лицо Хевенхюллера. Хевенхюллер не знал, что очень часто по ночам молодые фанатики, настроенные против церкви, дурачили священника и вызывали его к людям, которые не были при смерти.

– Прошу вас. – Хевенхюллер протянул руки. – Испанский принц Гонсало лежит при смерти. Принц болен гемофилией. Он находится на вилле Борн…

Священник сходил в церковь, чтобы взять все, что необходимо для соборования. Потом он пошел рядом с Хевенхюллером в ночной темноте. Хевенхюллер торопился так, что священник едва поспевал за ним. Где-то пробило четверть первого, когда они подошли к комнате Гонсало. Хевенхюллер быстро открыл дверь. Его первый взгляд упал на моего отца, который, съежившись, плакал, закрыв лицо узкими, бледными руками…

Они пришли слишком поздно. Мой брат Гонсало был мертв.

5

Звон разбитого стакана был не очень громким. Дрожащая рука Альфонса, протянутая за наполовину наполненным стаканом к откидному столику на приборной доске, прошла мимо стакана и столкнула его. Он упал между колен Альфонса на металлический пол старого автомобиля, покрытый рваным ковриком…

Стакан разбился.

Виски, которое еще оставалось в нем, брызнуло на белые ботинки Альфонса… Некоторые осколки разлетелись по полу, некоторые упали на ботинки Альфонса, другие пристали к его носкам, и за последними словами, которые сказал Альфонс: «Мой брат Гонсало был мертв…», наступило испуганное молчание.

Милдред была резко вырвана из сказочного испано-австрийского мира – сначала она погружалась в него неохотно, но позднее испытывала все нарастающее любопытство и расчувствовалась. Она снова услышала вокруг музыку и хихиканье в соседних машинах. Она снова видела в полутьме фигуры девушек-официантов. Она снова была в «МакАвто», во Флориде, на дороге из Майами на Ки Ларго. И рядом с ней сидел Альфонс, откинувшийся назад, неподвижный, словно оцепеневший. Она услышала, как он сказал:

– Я знал это… я знал это…

– Что ты знал? – спросила она.

– Включи свет… – Его голос настолько изменился, что к Милдред снова вернулись скованность и страх, которые притупила длинная исповедь Альфонса. Она снова видела перед собой все, что произошло час, или два, или три назад, – сначала клуб в Майами, бар, его лихорадочные просьбы не оставлять его в этот вечер в одиночестве, потом его комната, его страх перед смертью, ее собственный страх, ее напрасная попытка бегства, затем поездка сюда, где она не была с ним наедине, и, наконец, долгая, ничем не прерываемая исповедь.

– Включи свет… – повторил он голосом, в котором звучал глубокий страх перед любым движением.

– Сейчас, – сказала она. Лампочка под приборной доской загорелась. Она осветила пол машины.

Милдред увидела разбитый стакан, осколки между его ногами, на его ботинках и носках… Теперь она поняла, почему он не двигался. Его сковали предчувствия и страх пораниться.

Она наклонилась над его коленом, готовая увидеть кровь. Но ни один осколок не коснулся его кожи.

– Ничего нет, – сказала она. – Ничего не случилось…

Он произнес, не двигаясь:

– Убери осколки. Пожалуйста, убери осколки…

Она сделала это со всей осторожностью, на какую только была способна, и выбросила осколки из машины. Закончив, она выпрямилась, волосы упали на лоб, лицо покраснело от неожиданно вспыхнувшего гнева.

– Ну, все, – сказала она. – Теперь ты доволен?.. Ничего не произошло. Ни единой царапины. Ты зря сводишь себя с ума этими глупостями. Если бы с тобой должно было что-то случиться, то это случилось бы сейчас… Но ничего нет. Ты не в себе…

Однако вспышка досады и грубости не подействовала на него. Он сказал:

– Это был знак. Мне грозит беда. Я должен вернуться в отель… Я знал это с самого начала. Надо было остаться дома, и ты должна была остаться со мной.

И вдруг неожиданно он сказал:

– Пусти меня за руль. Я еду назад…

Она видела, как сильно дрожат его руки.

– Ты дрожишь, – сказала она. – Ты же не можешь вести машину…

Она подумала, не выйти ли из машины. Милдред была уверена, что найдется не одна дюжина мужчин, готовых подвезти ее до Maйами. Но она чувствовала себя каким-то образом связанной с ним.

– Разве ты не видишь, как ты дрожишь… – произнесла она. – Если ты поведешь, ты наверняка получишь именно то, чего боишься. С тобой будет то же, что и с твоим братом.

– Хорошо, ты права, – сказал он. – Езжай, езжай ты. Но езжай сейчас же. Езжай…

Она включила зажигание. Мотор завелся. Но, включив первую передачу и прикоснувшись к рулю, она заметила, что сама дрожит. Она почувствовала, что вспотела всем телом. Ей казалось, будто пот течет даже по векам и не дает раскрыть ресницы, и потому она не может отчетливо видеть.

Милдред медленно свернула на дорогу к Maйами. Она почувствовала себя увереннее только после того, как встречный ветер охладил ее вспотевшее лицо и плечи. Но она не решалась снять руку с руля и стереть влажную пелену, стоявшую у нее перед глазами.

6

В начале третьего ночи на обратном пути с вечеринки доктор Кадерно уже проехал половину бульвара Бискейн, когда вдруг сильно нажал на тормоз.

– Простите, – сказал он своей спутнице, – но тут машина наехала на телефонный столб…

Он взялся за ручку двери, чтобы выйти. В этот момент его спутница положила свою смуглую ладонь на его руку.

– Но ведь это та машина, которая отъехала перед нами, когда мы два часа назад…

Однако Кадерно, несмотря на свой вес, уже выпрыгнул из машины и бежал к потерпевшему аварию седану. Его спутница спешила за ним, как только могла. По-видимому, авария произошла только что: у машины стояло всего несколько прохожих, и один побежал вызывать полицию…

Кадерно растолкал людей и взглянул через стекло на место рядом с водителем.

– О боже… – сказал он.

Альфонс склонился в сторону, хотя Милдред руками, испачканными кровью, пыталась выпрямить его и отстранить от ветрового стекла, в которое он ударился лицом. Кровь текла с его лба в несколько ручьев и капала на костюм и на руки, которые он, очевидно, вытянул вперед, пытаясь защититься. Они тоже попали в разбившееся ветровое стекло.

– Принц Альфонс… – крикнул Кадерно. – Граф Ковадонга…

Он поспешил к другой стороне автомобиля и открыл дверь. В этот момент он увидел, что Альфонс открыл глаза и неподвижно смотрел на него. Его губы с трудом выговорили несколько слов.

– Доктор… – прошептал он, – я это знал… Я это знал…

Затем его голова откинулась назад. Кадерно в первый раз осознанно посмотрел на Милдред.

– Как это случилось? – прокричал он. – Разве вы не знали, что с ним нужно было ехать с двойной осторожностью…

Но она только смотрела на него и не произносила ни слова.

– Говорите же! – требовал он.

Но она продолжала молчать. Ужас словно парализовал ее язык… Потом она наклонилась вперед и зашлась в судорожных рыданиях.

Кадерно попытался сжать шейные артерии Альфонса, чтобы хотя бы приостановить кровотечение на лице. Потом он заметил, что его спутница стоит позади него. Он сказал:

– Скорее достаньте мою сумку из машины.

Она механически повторила:

– Это ведь…

– Да, да, – сказал он с досадой, – это Альфонс, бывший кронпринц Испании, гемофилик. Бегите скорей и достаньте мою сумку.

Когда она убежала, Кадерно услышал сирены полиции и скорой помощи. Через несколько секунд первые полицейские стояли рядом с ним и смотрели на него как на убийцу, который душил истекающую кровью жертву.

– Мое имя – доктор Кадерно, – сказал он, – я врач и случайно проезжал мимо. А это граф Ковадонга, бывший кронпринц Испании. Он неоднократно лечился у меня. Граф гемофилик – он умрет от потери крови, если вы потратите хотя бы секунду на ненужные расспросы.

Он показал на Милдред.

– Займитесь вон той девушкой. Она все знает. Принца нужно доставить в ближайшую больницу. Ему необходимо сделать переливание крови. Я останусь с ним. Быстрее…

Он кричал, как будто перед ним стояли не полицейские, а его ассистенты:

– Вы не слышите? Быстрее, черт побери…

Наконец полицейские и приехавшие врачи поняли, в чем дело. Кадерно не снимал рук с артерий Альфонса, когда его вынимали из машины. Когда один из несущих взял его за ноги, он громко и болезненно застонал. Кадерно посмотрел на правую ногу. Он увидел вздутие, которое натянуло легкую ткань брюк, и догадался, что там: перелом и внутреннее кровоизлияние, которое быстро распространяется…

7

За окнами больницы «Герленд» в Майами брезжило утро 8 сентября 1938 года. Кадерно и врач больницы с изможденными лицами стояли в ногах белой кровати, на которой с закрытыми глазами лежал Альфонс. Справа от него сидел уже четвертый донор за эту ночь. Из его руки кровь медленно, капля за каплей перетекала в вену Альфонса.

В дверь тихо проскользнула сестра.

– Доктор Кадерно, – прошептала она, – там полицейский, который хотел бы переговорить с вами, и еще некий господин Флеминг. Сказал, что он секретарь принца…

Кадерно устало кивнул.

– Я иду, – сказал он.

– Вы теперешний секретарь принца? – выйдя, спросил он.

– Да, – ответил незнакомец, который стоял рядом с полицейским. – Меня зовут Джек Флеминг. Вы просили меня прийти…

– Да, – сказал Кадерно. – Вероятно, у вас есть возможность сообщить его матери, отцу, сестрам и братьям…

Флеминг побледнел.

– Это так серьезно? – спросил он.

– Серьезнее, чем обычно, – сказал Кадерно устало. – Серьезнее быть не может. Вы знаете, где сейчас его мать?

– Ее величество королева находятся в замке Кэрисбрук на острове Уайт. Ее величество гостят у своей матери, принцессы Великобритании Беатрисы…

– Так телеграфируйте ей…

– Конечно. Но что именно?

– Телеграфируйте, что для спасения жизни принца делается все, что в силах человека. Но надежды нет… Если королева хочет еще раз увидеть своего старшего сына… Ну, дальше вы знаете сами. А где находится отец?

– Его величество король Альфонс XIII живут в Риме.

– У него были сложные отношения с принцем…

– Ну, в данной ситуации… – Флеминг не стал продолжать. – Я телеграфирую в Рим. Но – я хотел бы еще раз удостовериться – вы сказали, что надежды нет?..

Кадерно опустил свою большую голову.

– Я могу сказать только то, что не выходит за пределы медицинских знаний, – отвечал он. – Но я знаю принца. Думаю, что я знаю, когда для него есть надежда и когда нет. Если королева полетит на самолете – она еще сможет увидеть его живым. На большее у меня надежды нет…

Он повернулся к полицейскому.

– Вы все слышали, – сказал он.

– Да, – ответил полицейский. – Пожалуй, нет необходимости расспрашивать принца. Что нужно было сказать, сказала девушка. Впрочем, как принц оказался с ней…

– Принцы – тоже люди, – сказал Кадерно. – Я думаю, не нам судить о том, что делает человек, всегда живущий в ожидании смерти и желающий еще немного насладиться жизнью. Не так ли?

Полицейский опустил глаза.

– Я имел в виду лишь вот что, – сказал он смущенно, – мы думали сначала, что девушку надо отправить в сумасшедший дом. Так она себя вела… Лишь постепенно она успокоилась и описала аварию. По-видимому, она не виновата. Выяснилось, что справа ехал грузовик. Девушка попыталась уклониться. И при этом отказало управление. Мы обследовали машину. Так и есть. Машина довольно старая. Принц должен был бы ездить на чем-то получше… Девушка теперь дома, – продолжал он, – и не выходит из квартиры. Или она его любила, или было еще что-то, что не дает ей покоя. Но ведь это нас не касается…

– Да, – сказал Кадерно, – это полицию не касается. Благодарю, что пришли…

Альфонс, граф Ковадонга, бывший кронпринц Испании, принц Бурбон и Баттенберг, умер в полдень 8 сентября 1938 года, не увидев перед смертью ни мать, ни отца.