Текст книги "Порядок вещей"
Автор книги: Юрий Чудинов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
46. Нейрохирург
Билеты в ночной кинозал обошлись нам недешево, но фильм того стоил. До сеанса оставалось какое-то время, и мы зашли в бар, чтобы выпить кофе. Перед нами заказывали кофе две нелепо раскрашенные, малосимпатичные особы. Я протирал платком запотевшие очки, когда одна из них сказала:
– Два кофе, больших. Но так, чтобы поменьше воды и побольше кофе – бешенный.
– Приготовьте мне коктейль из молока бешенной коровы, – сказал Юрий.
Девицы посмурнели, но, получая кофе, услышали, как Смольников повторяет барменше их текст, и заулыбались.
– Нам тоже два кофе, больших. И чтобы поменьше воды и побольше кофе – бешенный, – сказал Юрий.
– У нас осталось еще на коньяк и на пиво. Предлагаю прихватить все это с собой и распить в кинозале.
– Нормально.
– Кто бы сомневался.
– Ты хотел бы сейчас кому-нибудь позвонить?
– Да. В Акапулько.
– Это понятно. А здесь?
– Уж не Анечку ли ты грозишь потревожить?
– А что?
– Знаешь что? Считай, что я все это выдумал. Чтоб избавиться от размышлений о судьбах проекта. Ты что, с музыкой, в самом деле, решил завязывать?
– Все равно какое-то время не смогу сочинить ничего существенного.
Мы получили свой кофе и заняли места за столиком у окна, предварительно испросив разрешение у сидевшего там пожилого мужчины интеллигентной наружности.
– Да-да, пожалуйста, присаживайтесь, – обрадовался незнакомец, и его теплые то ли от выпитого спиртного, то ли от шизофрении глаза беспокойно забегали по нашим лицам.
Мне стало как-то не по себе. Пожалел, что сели с ним за один стол:
– Хочешь анекдот? О двух кирпичах, которые ползли по крыше.
– Не помню. Расскажи.
– На краю крыши один кирпич говорит: «Слышь, друг, еще немного, и мы свалимся». «Ничего, – говорит другой, – лишь бы человек был хороший».
– А хотите, я расскажу вам одну историю? – по-своему истолковал анекдот незнакомец.
– Да, очень, – безрадостно буркнул я.
И опять незнакомец повел себя неадекватно, вскочил и широко развел руки:
– Позвольте, я угощу коньячком. А, парни?
– Нет-нет, спасибо! – запротестовал Смольников. – Мы бы сами взяли, если бы нужно было. Спасибо.
Незнакомец с сожалением уселся за стол и в растерянности запустил пятерню в копну седых, курчавых волос.
– Рассказывайте вашу историю, – смилостивился Юрий, чтобы как-то разрядить обстановку.
– Да-да! – спохватился незнакомец и сразу вдруг как-то сник, как шарик, из которого выпустили весь воздух. – Должен вам сказать, – начал он тихим голосом, – что по профессии я нейрохирург. У меня руки… – Он поднял над столом свои руки, идеальной формы, с длинными, сухими пальцами, какие встречаются у медиков и музыкантов. – Видите? Вам известно, что значат для нейрохирурга руки?.. Всё!..
Мы догадались, на что следует обратить внимание: на литую их неподвижность.
– Только такими руками… – Незнакомец повертел их у себя перед глазами. – …можно оперировать человеческий мозг. Даже сейчас, когда я беседую с вами, у дома меня наверняка поджидает «скорая». А ведь я в отпуске. Но не проходит и дня, чтобы за мной не приехали. И все из-за рук… Нет, я все-таки возьму вам коньяк. Не отказывайтесь, прошу вас…
– Мы сами возьмем, – приподнялся на стуле Смольников.
– Нет-нет, я настаиваю. Не возражайте…
Через минуту нейрохирург принес коньяк, не только нам, но и себе: в трех пузатых бокалах из тонкого, серого стекла. Поставил на стол очередное блюдце с засахаренными дольками лимона.
– А рассказать я вам вот что хотел. Знает, что такое, скальпель?
– Цельнометаллический нож из хирургической стали, – отчеканил Юрий.
– В переводе с латыни, да, так и есть: «ножичек». Но это не ножичек, а полено, бревно! которым вышибают двери дома под названием человеческий организм. Эти двери открываются легко. Причем наружу. А мы ломимся в них, как будто осаждаем неприятельскую крепость. Нет, я так больше не могу…
– Что Вы не можете? Резать?
– Но я не это хотел рассказать… Я одинок. Была жена, но… В наше время это так просто… Вы молоды. Только начинаете жить. Не спешите… А впрочем, я опять не то говорю… Вы фамилию мою знаете? – Он назвал фамилию, которая нам ни о чем не говорила. – Понятно. Не болели. То есть… с головой… Ну да, слава Богу… Поэтому и не знаете. Подойдите как-нибудь ко мне в клинику, я вам покажу. Опухоли, которые приходилось удалять. Некоторые экземпляры сохраняются для студентов. В колбах. Бывает, ударится человек головой, не обратит даже внимание. Поболит голова и пройдет. А через год появляется опухоль, с кулак величиной, даже больше… Вы пейте. Я еще возьму…
– У нас билеты в кино, – вспомнил Юрий.
– Кино… – смутился нейрохирург. – Наверно я вас задерживаю?
– Нет-нет, ничего. У нас еще есть время. – Юрий посмотрел на часы. – Хотя нет. Извините.
– Это вы меня извините…
– Приятно было познакомиться, – пожал я протянутую руку.
– Я еще посижу… Боюсь домой идти. Пусто дома… И «скорая» наверно караулит… Вы приходите, если что. Только фамилию мою назовите, и вас пропустят. Обязательно приходите…
– Обязательно придем, – сказал я, зная, что это нам абсолютно ни к чему.
47. Идеальный мир (2–1 – 1)
Виталий очнулся от резкого толчка в спину.
– Вставай, – сердито сказал старик. – Ты все проспал. Чучело!
Сердито воткнул трость в песок и зашагал к «воротам мертвых». Во времена древнего Рима через эти ворота выносили с арены павших, и, если смерть еще не наступила, то их там добивали.
Виталий поднялся с песка, ступил два шага и опустился на колени перед девушкой. Тень руки скользнула по ее шее, подбородку, вползла на нос, задрожала у широко открытых глаз, которые, не мигая, смотрели на солнце. Коснулся пальцами холодного, белого лба девушки.
В стороне в изломанной позе паралитика лицом вниз лежал Жак. «Если его глаза открыты, то в них полно песка», – подумал Виталий.
Левая рука Жака, возле которой старик воткнул трость, была неестественно вывернута ладонью кверху. В розетке скрюченных пальцев двумя капельками гноя поблескивали желтовато-белые пилюли. Рядом с ними валялся пустой стеклянный пузырек.
48. Звездочеты
– В твоей жизни был кто-нибудь, кого интересовали опухоли? – спросил Гай.
– Шутишь?
– А в моей был. Но его интересовали не столько опухоли, сколько человеческий мозг в целом.
– Предлагаешь задействовать Инквизицию?
– Не вижу иного выхода. Мне неприятно это говорить, Никон, но нам придется, похоже, восстановить эпизод твоей физической смерти.
– Потребуются все-таки мои карты?
– Не карты – картины, все восемь штук.
– В каком плане? – удивился Никон. – Неужели вас интересуют сокровища?
– План мы заимствуем у Стоунхенджа.
– Это ученый.
– Нет. Мегалит.
– Вы имеете в виду культовую постройку близ Солсбери в Великобритании?
– Но вместо глыб мы используем картины.
Винсент взял со стола игральные кости, положил их в карман, показал пустые ладони, пожал плечами и улыбнулся.
Глава четвертая. Размещение вещей
Размещение вещей в музее играет определяющую роль, если вещи подобраны правильно, в нужном количестве. В случае соблюдения необходимых условий, демонстрационный зал музея становится порталом, которым может воспользоваться любой из смертных.
Перед тем, как занять свое место в прошлом, надо правильно прожить в настоящем отведенное для этого время.
Никто не способен подсказать имя проводника. Но и сам проводник не в курсе, кого и зачем он ведет.
49. Сан-Марино
По снегу, виляя из стороны в сторону, проехал велосипедист. Следом, размахивая бутылками с пивом, бежали двое его друзей.
– О, снег, снег! – смеялась какая-то девушка. – Ребята, смотрите, снег!..
«Майский снег, – уточнил возвращавшийся из кинотеатра Смольников. – Чем не повод для студенческой пирушки?» Он прислонился плечом к платану, изобразив пьяного студента: низко наклонил голову, чтобы вьющиеся волосы полностью заслонили лицо. Но конспирация была излишней: нейрохирург шел как сомнамбула, старуха же, щурясь от ветра и снега, видела ровно столько, сколько позволяла видеть ветхая шаткость ее походки, то есть скользкие от подмерзшего снега ступени лестницы, ведущей к рельефно выделяющейся под медным козырьком двери Музея Западного и Восточноевропейского Искусства. «Любоваться его экспозицией, когда на часах далеко за полночь, для них, похоже, в порядке вещей», – удивился Смольников той легкости, с которой нейрохирург проделал трюк с дверью.
Глаза каменных львов полыхнули зеленым светом, как четыре изумруда, подсвеченные лазерными указками. Издали донесся крик велосипедиста:
– А я все еду и еду!
В парня летели снежки, но он невозмутимо нарезал вензеля по направлению к памятнику Пушкину. Бронзовый Александр Сергеевич взирал на это весьма благосклонно.
Глаза каменных львов полыхнули ярко и угрожающе, по сырому мрамору тел побежали свинцовые волны.
– Спокойно, ребята, я мигом, одна нога здесь, а другая – там.
Но перед дверью пришлось притормозить.
– Нужны заклинания? О, черт!..
Юрий выпалил наугад пару-тройку матерных выражений. Дверь открылась. Причем сделала это без малейшего скрипа. «А еще говорят, что мат придумали татары, – удовлетворенно хмыкнул Юрий. – Это наша древняя магия…»
Охранник лежал на столе, животом кверху. Но он был жив. Просто мертвецки пьян.
Кобуры под мышкой не оказалось. Переместив руку охранника на живот, Смольников выдвинул ящик письменного стола. Сгодился бы «Магнум – 750», с пирофорными пулями, прожигающими броню, но в столе лежал явный антиквариат: наган образца 1895 года (калибр 7,62 мм, прицельная дальность сто метров, барабан на семь патронов). Убедившись, что барабан забит до отказа, Юрий сунул оружие в карман и по широкой лестнице, двигаясь абсолютно бесшумно, поднялся на второй этаж, где повернул налево, так как третья по коридору дверь была открыта. Приблизившись, заглянул в зал и увидел полностью обнаженных старуху и нейрохирурга. Нейрохирург сидел на полу и торопливо вытряхивал на ладонь пресловутые «ноль-пилюли». Старуха, тоже голая, стояла, сгорбившись, в трех шагах от него, и судорожно прижимала к груди скрученный в трубку пергаментный свиток, а тело ее начинало уже флюоресцировать бледно-зеленым, как гниль на болоте, светом.
Воздух вспенился над паркетом и заклубился, как пар над ледником холодильной камеры. С неприятным скрежетом паркет стал складываться в номограмму Розы Ветров. До слуха долетел глухой удар, как если бы морская волна разбилась о скалистый берег. Из сгустков воздуха возникли мотыльки, синие и голубые, похожие на ожившие осколки разбитого неба.
Послышался второй удар, той же силы, что и предыдущий. Старуха и нейрохирург исчезли. На их месте остались дыры, черная и белая, повторяющие очертания тел: белая – старухи, черная – нейрохирурга.
Шум моря сменился звоном медных колокольчиков. Из белой дыры потоком хлынули желтые мотыльки, а из черной, навстречу им – красные. Когда эти два потока встретились, наступило затмение.
Что же писал в своем дневнике профессор Бурлай незадолго до того, как наступила смерть? На чем оборвались его записи? Мы можем это узнать. Вот он, дневник. Он все еще лежит на столе, в кабинете. Похоже, с тех пор никто сюда так и не заглядывал…
«…В 1489 году от Р. Х. восемь известнейших художников Италии получили странный заказ. За немалую плату каждый из них согласился написать пейзаж (пейзажной живописи тогда не существовало – это первая странность).
Их инструктировали отдельно, чтобы никто не понял, что является участником массового эксперимента.
Местоположение изображаемых объектов определила векторная диаграмма, нанесенная на удивительно точную по тем временам топографическую карту, составленную ни кем иным, как Леонардо да Винчи. Центром пересечения лучей диаграммы была вершина горы Титано – наивысшая точка древнейшего государства Европы – Сан-Марино, расположенная на высоте 738 метров над уровнем моря».
Энциклопедическая справка: «Сан-Марино – государство на Апеннинском полуострове, в окружении территории Италии, площадь 61 квадратный километр».
«После окончания работы художники разъехались по домам, а живописец из числа посвященных вписал в их композиции сцены из Евангелия, нанеся их поверх высохшего слоя красок. Отныне обладатель карты и этих картин, зная, как ими пользоваться, смог бы отыскать места, где были спрятаны сокровища.
Сохранность схемы в веках обеспечивалась религиозной и художественной ценностью картин.
Считалось даже, что, если все адепты Ордена погибнут, некая совокупность знаний позволит избранному Судьбой исследователю не только раскрыть их тайны, но и правильно, в соответствии с задачами Ордена, распорядиться ими».
Теперь вернемся в музей. Неужели Смольников знал все это?..
Окна зала выходили на север. В промежутке между ними на стене призрачно мерцало «северное полотно». Напротив него было «южное». Ось Север-Юг проходила сквозь композиционные центры (или фокусы) картин. Фокусировка остальных полотен также полностью совпадала с векторными направлениями Розы Ветров данной местности. Таким образом, картины обрели свойства, присущие каменным блокам известного британского мегалита.
Как только вернулось зрение, Смольников отметил, происшедшие в зале изменения.
1. Снег за окнами больше не падал. Снежинки застыли, как нарисованные.
2. Уличные фонари не давали света. С пола исчезли тени оконных рам. А тени скамеек и статуй, находящихся в зале, растекались теперь радиально, по периметру зала, как если бы источник света находился в центре, под потолком, и был невидим.
3. Тело старухи стало юным. Оно сияло, будто отлитое из благородной платины. Голова осталась прежней, морщинистой, темной. Седые, спутанные волосы торчали дыбом, как наэлектризованные.
4. Нейрохирург изменился полностью. Тряхнул головой, будто отгоняя кошмарные видения, и довольно твердой походкой направился к «восточному полотну», краски которого уже подернулись туманом. Фигуры людей поблекли и стали отслаиваться от холста. По мере осыпания первого слоя, под ним проступала комната. С каждым мгновением она обретала рельефность и глубину, присущую реальности. В заключении нейрохирург (кем он стал, было пока непонятно) переступил через раму и вошел в закартинию. Там он открыл дверцу платяного шкафа и извлек из него полный комплект облачения кардинала римско-католической церкви.
Лицо старухи сплющилось, как будто оно было сделано из пластилина, и кто-то смял его невидимыми пальцами. Несколько мгновений ничего нельзя было разобрать – смутное, газо-нитевое облако, – наконец, словно шар лопнул: на месте прежнего возникло новое лицо, юное и прекрасное, с огромными, золотыми! глазами. Волнистые волосы, черные, с синеватым отливом, плавно опустились на точеные плечи. Идеальных пропорций плоть ожила, и девушка, – на вид ей было около двадцати, – по примеру спутника, грациозной походкой прошла в закартинию.
Смольников понимал, что, находясь вне зала, он существует теперь на тех же условиях, что и снежинки за стеклами: в любое мгновение может стать статуей в нише или барельефом в стене, но пройти в зал не решился, хотя за спиной, он чувствовал, полным ходом шла кристаллизация.
50. Камень, лед и стекло
Ты вошел в эту комнату. Постарайся задеть как можно меньше предметов. Это не чердак, куда относят старье, и где осторожность требуется не вещам, а твоей пустой голове. Впрочем, теперь чердаков нет. Пустота под нашими крышами не годится даже для голубей.
Стоило девушке повернуться к нему спиной, с явным намерением последовать за Лоренцо ди Креди, как Юрий метнулся вперед, но (увы и ах!) налетел на невидимую преграду, очень теплую по краям и чрезвычайно холодную в центре, о наличии которой уже догадывался. Более того, в момент касания перед ним материализовалась ледяная статуя: рост в рост, волос в волос похожая на него самого, впаянный в стекло, лицом к залу. Лед статуи сразу же стал мутнеть, превращаясь в сахаристо-белый мрамор. По стеклу побежали трещины пазов витражного орнамента.
«Так вот для чего мне понадобился наган!» – спохватился Смольников.
Первые три пули потратил впустую. Они увязли в витраже. Понял свою ошибку, и последующие четыре сделали свое дело: на месте торса статуи образовалась дыра, через которую, как крем из тюбика, Юрий выдавился в зал и, весь в поту, тяжело дыша, растянулся на полу. Последнее, что он увидел прежде, чем потерял сознание, были буквы имени, проплывшие в воздухе над головой: Франсуа Реньо. Буквы были яркие, зеленые, искрящиеся, как изумруды в колье Беатриче…
«Беатриче?! Откуда он знает это имя?..»
51. Лестница в небо
Росли две сосны, высокие и стройные, кронами переплетаясь высоко в небе. Взяли мы с Олегом и построили из них лестницу. Прибивая одну перекладину за другой, забирались все выше и выше, пока не оказались под самыми кронами. Там мы приколотили две опорные жердины, по три метра длиной, на них площадку навесили, скелет которой тут же, в воздухе, собрали из жердей потоньше. Настелили пол. Самым скучным занятием было таскать доски от заброшенной буровой вышки и поднимать их наверх. В полу мы сделали отверстие, закрывающееся крышкой: лаз. Снизу на крышке написано красной краской «рай», сверху – черной – «ад». Откроешь крышку, спустишься вниз, и ты в аду, поднимешься наверх – ты на небе. Соорудили крышу над головой. Жердями соединили углы крыши с углами площадки. Еще по парочке таких стропил пристроили по бокам. На них перила навесили на уровне пояса. Но прежде всего влезли на крышу и отпилили верхушки сосен, чтобы уменьшить общую парусность сооружения. А то ведь, при добром попутном ветре, избушка наша (на курьих ножках) могла бы запросто отправиться в кругосветку, на что мы вовсе и не рассчитывали. В общем, получился очень высокий дом, куда мы тотчас по завершении строительства и вселились, перетащив наверх свои спальники. Ну что за сказка! Ни одного комарика! В безветренную погоду, конечно, и здесь от них спасу нет, но сейчас, когда ветер покачивает верхушки сосен, воистину рай! Сидим себе на крыше да песенки поем. Под гитару. Дурачки, конечно. Но жизнь получила от этого некую специфическую окраску, не кажется больше нескончаемым ожиданием новой фазы.
Утром я сначала услышал голос, просто голос, вне времени и пространства, затем узнал в нем голос Игоря, потом до меня дошло, что Игорь пытается сыграть роль первых петухов, и, чтобы роль эта хоть как-то ему удалась, взобрался на площадку «рая» и голосит над самым ухом:
– Вставайте! Уже полседьмого! Эй! Едем мы или нет?
– Да-да, встаем, – пробормотал, лишь бы отделаться от него, Олег.
Я попытался сыграть в молчанку.
– Витя, вставай.
Игорь ненавязчиво потеребил чехол спального мешка. Пришлось открыть глаза:
– Да-да, конечно, встаем, встаем…
– Встаем, встаем, – подтвердил Олег и снова закрыл глаза.
Я сделал то же самое. Нет, все-таки какое это блаженство, утреннее балансирование меж пробуждением и сном!
Игорь решил, по-видимому, что разбудил нашу совесть, спустился вниз.
– Олег! – кричал он уже через минуту, поняв, что его обвели вокруг пальца. – Кашу я подогрел! Иди есть! Второй раз! Специально для тебя подогрел!
Олег пробормотал нечто невразумительное, а я подумал, нашел, чем соблазнять: кашей! Вот если бы… и не придумал, что бы заставило нас без огорчения покинуть спальники. Вспомнилось, что уснули мы часов в пять, когда запели птицы, и самая вредная из них, кукушка, завела свою шарманку. Не понимаю, почему в японской поэзии голос кукушки описывают с нескрываемым восхищением. Лишнее свидетельство того, что мы с японцами по-разному слышим одни и те же звуки. Но вернемся к ночному «брифингу». На протяжении ночи Олег, с одной стороны, рисовал мне радужные перспективы возвращения в цивильный мир, а с другой давил на психику: «У тебя сколько песен? Триста? И у меня – сто пятьдесят. И у Смольникова – двести. Даже больше. Итого – семьсот! Выберем сотню лучших. Запишем. Девять альбомов. Пока он не уничтожил последние наработки. Ты же знаешь, порядка двухсот стихотворений он как-то сжег. А они были в единственном экземпляре. По памяти восстановил штук пятнадцать». «Бзики случаются, но почему девять?» – спросил я. «Не по четыре же?» – сказал Олег, и я понял, что он не шутит. «То есть вам кажется, что Гераклит не прав?» – поинтересовался я. «Но это же совсем другая река! – возмутился Олег. – Заглавным будет трек «Ромислокас». Сохраним, таким образом, брэнд. А потом запишем то, что никто уже делать не может: вне стилей».
Мы стали перебирать в памяти композиции, которые могли бы составить с песней «Ромислокас» нечто концептуальное. Получалось мрачновато, но тут я вспомнил, что Геродот рассказывал об обычаях персов: «За вином они обсуждают самые важные дела. Решение, принятое на таком совещании, на следующий день хозяин дома, где они находятся, еще раз предлагает гостям (на утверждение) уже в трезвом виде. Если они и трезвыми одобряют это решение, то выполняют. И наоборот: решение, принятое трезвыми, они еще раз обсуждают во хмелю». Тут-то и «запела» кукушка…
– Витя, так мы едем или нет? – раздался голос Игоря над самым ухом.
– Конечно.
Я приподнялся на локтях, зевнул.
– Если не едем, тогда я пойду кататься на облазе.
– Крикунов встал?
– Нет. Но он встанет, если вы встанете.
– Надо вставать, – согласился я. – Иначе эта канитель затянется надолго.
– Может, не поедем, а? Перенесем работу на завтра? – В голосе Игоря послышались просительные нотки. – Как хотите… Вернее, как ты хочешь… – Он смутился, как школьница, и стал спускаться вниз.
День обещал быть солнечным. И как хорошо было бы покататься сейчас на выдолбленной из ствола дерева хантыйской лодке! (Обнаружили ее вчера, на берегу одного из ближайших озер). Лишь бы Витя не приставал со своей работой, – так думает Игорь. Наверняка. И ведь обидится, если поедем. А что делать? Надо. Именно потому, что погода солнечная. Кто его знает, что будет завтра?
– Давай! – толкнул я Олега. – Подъем! Пора собираться…
