Текст книги "Порядок вещей"
Автор книги: Юрий Чудинов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)
Глава пятая. Ничто
57. Книга
Вошел Костя, снова босиком, за ним – рыжий, за ним – Кирьяныч Саня.
– Я извинился перед Олей, – сказал Костя. – Черти, увезли сумку! Там три, нет, шесть бутылок было! И кассеты! Ты опохмурился? – спросил он Саню.
– Выпил сто граммов. У Десятникова должна быть бутылка водки. Надо его поискать.
– Он стоит на улице, – сказал рыжий.
Кирьяныч вскочил, выбежал на улицу, но тотчас вернулся – ни с чем. Уныло сел на мою кровать и сказал рыжему:
– Завтра опять подымут. Срання. На работу. В пять часов подымут.
Вернулся Колька Доронин, с моей гитарой в руках:
– Вот, принес.
– Не намокла?
– Нет. Я ведь ее во как нес!
Открыл глаза друг Кости, Серега, спросил:
– Сколько времени?
– Одиннадцать.
– Утро?
– Вечер.
Он уронил голову на подушку и опять закрыл глаза.
– Твоя гитара? – спросил Костя.
– Ага.
– Сразу видно, экспедиционная.
Костя взял гитару и ушел в соседнюю комнату. Оттуда донеслись пьяные выкрики мужиков.
– Надо спать, – сказал рыжий.
– Так ложись, – сказал Саня.
Вошел Леха Воронцов. Он был изрядно пьян.
– Ну, что, расскажи что-нибудь, сказал он мне.
– Что тебе рассказать?
– Как съездил?
– Хорошо съездил, нормально съездил. А ты?
– Нормально. Не догулял восемнадцать дней. – Леха сел на мою кровать (Кирьяныч и рыжий ушли). – Был у тещи, домой ездил – с женой… В общем, неплохо.
– Я тоже… неплохо.
– Наверно я сейчас пьян?
– Да нет, ничего.
– Нет, я пьян. Накачался. С утра обходил, обходил, но к вечеру все равно накачался. Да, я книжку привез!
– Какую? – Сейчас меня не интересовали никакие книжки.
– Ну, как ее? Э-э… – Он постучал себя костяшками пальцев по лбу. – Я у бабки был… Библия, Евангелие, Ветхий Завет, старый, нет, Новый Завет – у нее все есть… с застежками, в кожаных переплетах… в сундуке… видел…
– Ну?
– Не дает. Знаешь, как старухи?.. Зачем тебе? Ведь ты не веришь. Я говорю, икону привезу, а она: пятерку дам, привези икону. Ты же знаешь, у старух пять рублей – это предел. Говорит, пятерку дам, а Библию не дает. Вот помрет, тогда заберу.
– Смотри, уйдет она от тебя.
– Куда?
– А я знаю? Уйдет. Книги уходят, исчезают без следа, как если бы их и не было.
– Я это… хотел взглянуть… Бабка в огород, а я взял наугад то, что сверху лежало. На свету увидел, что не Библия… Подожди, сейчас принесу…
Через минуту книга была у меня.
– Дарю, – сказал Воронцов. – Все равно «посею». Или в печь пойдет – на растопку. Или… сам знаешь, куда.
Леха ушел.
Впервые в жизни держал я в руках неразрезанную книгу. Так вот, значит, каким образом в царское время применялись ножички для разрезания книг! Читал о них, видел (в музеях), но применять не приходилось. А сейчас у меня под рукой был только один нож, перочинный, которым ели консервы, и я раскрыл книгу посредине, на центральных скрепках, где несколько страниц оказались разрезанными.
58. Игры со снегом
Дерево было тоньше столба и стаяло дальше. Снежок, угодив в куст, рассыпался. «Надо попасть! Во что бы то ни стало! – загорелся ты. – Именно сейчас, с этой вот попытки!» И боязнь подкатила тотчас: «А что, если не попаду, а? Что тогда?». Тень в крылатом плаще проскользнула мимо. И сомнения зашелестели следом. Стаей летучих мышей возникли из темноты и зашуршали прочь. Ты не стал дольше медлить и бросил. Бросил и – надо ж такому случиться! – попал! Попал! Какое счастье! Как и на столбе, на облепленной снегом наветренной стороне дерева появилась черная отметина.
«Что-то здесь не так, – из одной крайности в другую переметнулся ты. – Это ведь не дыра, но именно оттуда почему-то тянет холодом. И ветер не менял направление. Что же это, а? И ведь ясно слышатся голоса. А? Кто бы мог?».
– Вот и славненько, право, славненько, – ворковал один, хрипловатый, старческий голос. – Знак добрый, спору нет и быть, как говорится, не может по столь разлюбезному поводу. И все же сомненьице имеется. Так, пустячишко никчемнейший. Да только и упомянуть не грех. Чтоб совесть обчистить. Ты уж прости меня, старика, разлюбезный. Оно ведь как получается? На случайность уж больно смахивает. А случайность, как ни верти, случайность и есть. Невелик спрос со случайности-то никчемнейшей. Мал! Да не золотник. И не дорог нисколечки… Ни-ни! Упаси меня Бог! Не подначиваю я тебя, не думай. Есть, туды я, растуды, вероятность некоторая…
– Не слушай ты его, гада! – расколол, как горшком с пельменями об пол треснул, идиллию благостности голос моложе. – Он же издевается над тобой, скотина! Ему там радость, где плачут, и там горе, где смеются…
– Хе-хе! Смотря, над чем смеются, и по какому поводу плачут.
– Во-от! Видишь? Змея! Змея подколодная! Это же чудо, что ты попал, понимаешь? Чудо!
Между ними завязалась борьба. То есть кто-то кого-то решил убедить физически. До слуха, впрочем, доносились лишь свистящие шорохи. Впечатление было такое, словно в схватке участвуют не люди, а змеи.
И тут первый (вкрадчивый) голос показал свое истинное лицо. Именно лицо! – потому что из тьмы, наливаясь яркостью раздуваемых в тигле алхимика углей, проступил безгубый, пускающий серебристые слюни рот. И еще – гигантский, пористый нос цвета клюквы на первом снегу. Да глаза – саблезубого тигра, то есть круглые, желтые, будто стеклянные, как в палеонтологическом музее, но, – вот парадокс! – живые! – под густыми космами иссиня черных бровей. В общем, если бы ты увидел все это на улице, крепко бы усомнился прежде, чем заходить в подъезд. Но ты уже поднимался по лестнице, когда лицо возникло вдруг в воздухе над головой.
– Жди-и-и! – прохрипело лицо с возмущением. – Как же! Сбудется! Ветра он испугался! Да если хочешь знать, это и не ветер вовсе. Э-э, да что с тобой разговаривать!
Видение исчезло. Остро пахнуло сырой известкой и апельсинами.
Отворив дверь прихожей, ты увидел полоску света, проникающего в коридор из гостиной. Это не было неожиданностью. Ты знал, что в комнате находится девушка, но происшедшее выбило тебя из колеи.
– Интересные вещи здесь пишут, – сказала девушка. – Вот, послушай… Выходит, ты знал? Знал и молчал?
Свет в комнате померк. Но тотчас сделалось еще светлее – от головы, закачавшейся в воздухе под потолком:
– А-а-а-а… свели все-таки? Концы с концами.
Голова исчезла.
– Что это? – удивилась девушка.
– А я знаю?
Девушка зевнула, прикрыв ладошкой рот:
– Я бы ушла, но эта рожа… Наверняка караулит в подъезде.
– Ладно, делай! – раздался голос молодого спорщика. – Пеняй потом на себя. Терпеть не могу ничего искусственного: от париков до сердца и почек!
– И не терпи! Камня на камне не оставь! От моей искусственности. Чтоб на естественность-то и выйти…
– Эй! – не вытерпел ты. – Может, объяснимся, наконец? Сколько можно?
– Можно, – не то спросила, не то согласилась голова, возникая вновь.
На сей раз она поместила в себя всю комнату. Вы с девушкой оказались внутри головы, и границы лица видели с изнанки, что было особенно дико, поскольку мгновениями казалось, что голова подчиняет себе вашу мимику: тебе захотелось гримасничать, повторяя ее кривляния.
– Даже нужно! Гм, – удовлетворенно хмыкнула голова, и ты почувствовал, что губы твои растягиваются в ухмылку, увы, мерзопакостнейшую. – Видел? Нет? А она видела. И он – ее. Но другую. Такую же, но другую…
– О чем это они? И кто он такой, вообще, объясни? – донесся откуда-то издали голос девушки. – Хотя… меня это не касается. У вас свои игры, у меня – свои.
Ты не смог ее разглядеть. Разговаривая, голова, казалось, растворила ее в себе. Вы с девушкой стали мыслями в больной голове.
– Ладно, – согласилось нечто. – Я исчезаю. Пока. Но мы еще встретимся…
Девушка спала, сидя в кресле у окна. Ты взял у нее из рук книгу. Сел на диван и закрыл глаза. И опять увидел книгу. Еще раз закрыл глаза (если это был сон, во сне). Но книга не исчезла. Она по-прежнему была у тебя в руках. Ни к чему не привели попытки ущипнуть себя за нос.
«Что же это такое? – со странным безразличием подумал ты. – Как открыть глаза, если эти глаза открыты? Можно, конечно, отложить книгу в сторону. Но что это изменит?»
Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1995). Из книги «Идеи и верования»:
«Общепризнано, что у фантазии репутация городской дурочки. Но и наука, и философия – что такое они, если не фантазия?.. треугольник Пифагора и Гамлет Шекспира имеют общее pedigree («родословная» – с французского). Они – фантасмагории, дети городской дурочки Фантазии».
59. Шампанское
– Вставай, вставай, Витя! – разбудил меня Ануфриев, пробегая в смежную с нашей комнату.
– Что, летим?
– Да-да, вставай…
– Хорошо…
Все уже поднялись – сидели, слушая музыку.
– Что-то никто не бегает, не будит, – сказал Кирьяныч.
– Опохмелиться надо, – сказал Костя.
Магнитофон работал так, как будто его не выключали всю ночь.
Ануфриев челноком прокатился мимо:
– Давай, давай, подъем!
Я опустил ноги на пол, сунул в кроссовки, завязал шнурки, поднялся, но снова сел и, сидя, натянул рубаху поверх свитера.
Достал из-под подушки книгу, сунул ее в сумку с бумагами. Сумку затолкал в рюкзак.
– Сколько у тебя сумок? – с подвохом поинтересовался Костя.
– Две.
– Две маленькие сумки и рюкзачок!
– Наблюдательный. Тебе бы в «ментуре» работать.
Ануфриев продефилировал вдоль кроватей в третий раз. Так он изображал повышенную активность.
– Николаич, карты взял?
– Я отдал их Зыкову, – совсем о других картах подумал Ануфриев.
– Топографические, по Вать-Егану.
– Чего ж ты раньше не сказал!
– Я думал, ты знаешь.
– Ну-у… сейчас возьму.
– И машину надо.
– Зачем?
– Сейф, спальник, теодолит – вещей-то сколько!
Некомпетентность Ануфриева действовала мне на нервы. Его перевели к нам недавно, из топографов, когда наш начальник партии исчез после того, как двигатель «восьмерки», на которой он делал облет постов, заглох в воздухе над тайгой. Две-три секунды в салоне стояла мертвая тишина. Начальник партии обхватил соседа так, что тот чуть не задохнулся. Двигатель ожил, все закончилось благополучно, но с тех пор начальника мы больше не видели.
Четвертое явление Ануфриева народу ознаменовалось фразой:
– Машина будет через полчаса. Узнаешь у Зыкова. Езжайте в аэропорт. С Крикуновым.
– Наверно не успеем, – сказал Крикунов.
– Угу, – согласился я и полез под тент.
В кузове грузовика обнаружил шикарное кресло, и устроился в нем, как король. На руки взял гитару. Рюкзак поставил у ног.
В аэропорту Крикунов сходил в «Лайнер» и принес бутылку шампанского.
– Что-то голова болит, – сказал он, – давай опохмелимся. Стаканов нет?
– Нет.
– Плохо. Придется пить из «горла».
Осторожно, без хлопка, откупорил бутылку и сделал несколько больших глотков. Шампанское вспенилось у него во рту и потекло по подбородку. Вовка поперхнулся и передал бутылку мне.
Я пил аккуратно, маленькими глотками, оставляя отверстие для выхода газа, но и после меня в бутылке не убавилось. Вино расширялась по мере выхода углекислого газа. Крикунов заткнул бутылку пробкой и поставил ее в один из ящиков с продуктами:
– Что будем делать?
– Оставить бы вещи здесь, – размечтался я. – Подъехали бы ко второму рейсу. Давно пора сделать здесь перевалочный пункт. Привозили бы грузы в аэропорт заранее. Неужели до сих пор не додумались?
– А им плевать.
– В том-то и дело.
– Давай поедем обратно. Скажем Зыкову, что Ануфриев летает без нас. Пообедаем. Там видно будет.
– Давай.
Обратно доехали быстро. Отнесли вещи в склад.
– Ну что, надо допить? – сказал Вовка. – Здесь должна быть тара.
Долго искали стаканы. Нашли старую солдатскую кружку. Осмотрели ее со всех сторон:
– Вроде чистая.
Крикунов ополоснул кружку шампанским.
– Схожу по делу, – вспомнил я.
Вернувшись, увидел, что Крикунов уже допил свою порцию. Наполнил кружку до краев:
– Совсем другое дело.
– Угу, – согласился Вовка. – Ну что, пошли?
– Сейчас. Захвачу сумку.
Вовка ушел.
Я снял с полки рюкзак, достал из рюкзака сумку с бумагами. Поставил рюкзак на место и закрыл склад на замок. Мимо экспедиционных гаражей, в лабиринтах которых колдовали механики, вышел на улицу.
Накрапывал дождь. О полетах можно было забыть.
«Сегодня понедельник, – с сожалением подумал я. – Библиотека закрыта. Придется читать в обстановке массового запоя».
60. Дождь
Двенадцать реперов отсняли гладко, без сучка, без задоринки. Репер тринадцатого поперечника заслонила не какая-то там одинокая береза, а густая поросль молодняка. Река поворачивала направо, и деревья, росшие у самой воды, вдоль плеса, заслоняли от меня оставшиеся репера.
Что это? Совпадение? Или закономерность? Сумма розыгрыша у Игоря и Олега равнялась двенадцати: семь плюс пять. То есть, вроде бы не ведая о том, Олег с точностью определил, сколько ему отдыхать.
– Олег! Слышишь?
Ни звука! Спит. Я поднял с земли щепку и бросил в него. Никаких эмоций! Бросил щепку покрупнее. С тем же результатом. Поднял с земли приличных размеров сучек. Ноль внимания!
Я бросал и бросал в Олега щепками, пока тот не открыл глаза:
– Чего бревнами кидаешься?
– Подъем. Рубиться надо. Будем менять постановку.
Стоя по колено в траве, Олег рубил осинник, а я поглядывал то и дело в теодолит, стараясь различить соседний репер.
Птицы смолкли. Лес застыл в немом ожидании. Нещадно палило солнце. Тишину нарушала только неуклюжая возня Олега. Деревца то и дело выскальзывали у него из рук. Приходилось снова и снова ловить их, пригибать к земле и рассекать каждый ствол в основании, иначе топор пружинно подпрыгивал, и деревце выскальзывало из рук.
Наконец «визира» была готова. Я «привязался» к реперу и перенес теодолит на новое место.
Оставшиеся репера левого берега отсняли гладко, без сучка, без задоринки. Дальше отдыхал Игорь, а Олег работал.
Сосредоточенность на измерениях не оставила места мыслям. Не заметил даже, как небо затянуло тучами, и стал накрапывать дождь. Только с третьей или четвертой капли, сбежавшей по потному лицу, понял, что дождь уже идет.
Дождь, казалось, сдерживал себя какое-то время, чтобы дать нам возможность довести дело до конца, и мы снимали поперечник за поперечником, работая, как говорится, на пределе, пока дождь не припустил не на шутку. По странице журнала от карандаша побежала вода. Графит скользил по бумаге, не оставляя следов.
– Все! Последний делать не будем! – крикнул я Олегу. – Карандаш не пишет! Собирай рейку!
– Может, пойдем пешком? – предложил с другого берега Игорь.
– Нет. Будем ждать!
Дождь успел промочить рубаху. Одетый под рубаху свитер тоже промок, особенно на плечах и спине.
Я посмотрел на Олега. Олег стоял в лесу, под деревьями.
– Собирай треногу.
– Зачем торопиться?
– Собирай. Я отнесу теодолит.
Футляр теодолита лежал на песке, у самой воды. Уложив в него инструмент, я огляделся по сторонам. Документы были в непромокаемой сумке, на суку, под ветвями сосны. Набирающий силу дождь покрыл реку канцелярскими кнопками.
Поблизости рос ветвистый кедр. Под деревом было сухо. Забираясь под него, я уже не чувствовал стекающих по периметру капель, потому что сам был сырой, как капля. И тут мне показалось, что это уже было, или во сне приснилось, а сейчас повторяется. Я вспомнил все, что будет дальше, и испугался.
61. Письмо
Крикунов цокнул языком.
– Все сорвались, все гудят, – сказал он, задумчиво ковыряясь спичкой в зубах. – Не один я «двинулся».
– Естественно.
– Сейчас тихо, но к вечеру повыползают.
– Приехал Тимофеев – может он успокоит?
– Вряд ли.
Полулежа на кровати, я читал письмо Виталия, найденное в бумагах Сергея. В комнату вошел Корочкин, пьяный и возбужденный.
– Я пил и пить буду! – заявил он с порога, как будто продолжал начатый с кем-то разговор. – Буду пить и все!.. Сегодня идем на работу, а на берегу ящик вина. Какая тут работа! Я им говорю, Корочкин будет пить! Мне выговор сделали. Ну, и что?
Он достал из кармана бутылку азербайджанского портвейна, поставил ее на стол:
– Выпьем!
– Я пас, – сказал Вовка. – Всё, всё.
– Как это, всё? – изумился Корочкин.
– Я пас.
– Открывай. – Корочкин протянул бутылку мне.
– Не хочу.
– Почему?
– Не хочу и все.
– А не хочешь, пошел на …
– Может покажешь дорогу?
– Извини. Это шутка.
– Он понимает, что ты шутишь, – сказал Крикунов.
– Как тебя зовут? – спросил Корочкин.
– Ты что, забыл?
– Разве всех упомнишь?
– А надо помнить.
Корочкин распечатал бутылку, выпил стакан вина, поставил бутылку под кровать и ушел.
– Все гудят, – сказал Вовчик.
– Угу, – согласился я и углубился в чтение.
«Если жизнь твоя наполнена больше внутренним смыслом, чем внешним, – писал Виталий, – то моя как раз наоборот. Вот сейчас я лечу зубы. Вернее дожидаюсь приема в кресле. Не могу же я одновременно, чтобы у меня во рту ковырялись и писать.
Разве ж там, в тайге полечишь зубы? А? В тайге можно, спьяну, треснуться зубами о сосну, и они все повылетают…
Твоя тайга, что монастырский скит. Келья. Комары. Жуть и ужас…
А Гамлет – действительно, хорош парень. Только я Шекспира не люблю. Я люблю пиво с рыбой. И рок-н-ролл. С элементами интеллектуального риска. Или наоборот: интеллектуальный риск с элементами рок-н-ролла.
На днях доделал песню, выброшенную когда-то в мусорную корзину. «Над серебром». Помнишь? Результат оказал на меня столь сильное воздействие, что я аж курить начал, хотя до этого два месяца ни-ни.
Эх! Ну что за времечко было! Золотое! Найти бы рецептик, чтоб существовать в пяти измерениях одновременно, и двигаться во времени, как мы – в наших трех, грешных. Пошел бы сейчас обратно, допил бы то, что не допито, долюбил бы тех, кто не долюблены. Вот класс! Проглотил пилюлю, и мир стал для тебя не просто Землей, а пружиной диаметром с планету. И вот ты идешь по этой пружине, и останавливаешься в том периоде, который тебе больше всего по душе.
Ау! Ты меня слышишь?! Черт знает, о чем пишу. Я ведь сейчас того, слегка под градусом. Боюсь стоматологов – жуть! Почти как парикмахеров…
Вспоминаю себя пьяным в тот день, когда вы с Виктором поспорили по поводу смерти, и он сказал, что смерть – это единственный, доступный для каждого из нас портал. Но мы не умеем им пользоваться…
Впрочем, не будем о грустном. Напиши-ка лучше, что такое, тайга. Тайга на морозе. И когда идет снег. Мне ж интересно!
А Гамлет действительно был симпатичным парнем. Только коварство и лживость капиталистического образа жизни загубили в нем все светлое и юное. Под конец стал тыкать шпагой куда надо и куда не надо. Например, проткнул своего дядюшку. И тот, разумеется, умер. И Лоэрта проткнул. А мамочка выпила из кубка. А в кубке был яд. Впрочем, зря я тебе пересказываю содержание. Ты его знаешь не хуже меня.
Только все они дураки. Им бы жить да жить, сквозь годы мчась, а тут куча трупов. Но, разумеется, подано красиво. Как букет разбитых бутылок. Но смотреть приятно. Даже можно восхищаться…»
Леонардо да Винчи (1452–1519). Из флорентийской тетради:
«Среди вещей, существующих меж нас, ничто занимает первое место… То, что называется ничто, обретается во времени и в словах; во времени обретается оно среди прошлого и будущего и ничего не удерживает от настоящего; также и в словах – в том, о чем говорится, что его нет или что оно невозможно.
Ничто пребывает во времени и в прошлое и будущее простирает свои [руки], коими захватывает все минувшие дела и грядущие, как природы, так и существ одушевленных, и ничего не имеет от неделимого настоящего. Оно не распространяется на сущность какой-либо вещи…»
Послесловие
Я вспоминаю берег Байкала, костер и палатку. Возле нашего временного жилища мы обсуждали первую рукопись будущего романа, которому суждено было быть изданным только 25 лет спустя. Потом дискуссия продолжилась на теплоходе, который Ангарой уносил нас в Иркутск. Мне тогда и в голову не приходило, что пройдет столько времени, прежде чем произведение Юрия Чудинова, проживавшего в последние годы жизни в Кирове, смогут держать в руках и читать современники. Я не мог предвидеть, что его не будет в живых и волею судьбы издательские хлопоты лягут на мои плечи.
После далекой байкальской встречи были другие, в которых в той или иной степени затрагивалась тема улучшения и дополнения рукописи. Книгу, представленную читателю, можно смело назвать многолетней кропотливой работой талантливого автора. Она в значительной степени отличается от исходного варианта, хотя многие разделы не претерпели серьезных изменений и вошли в роман практически в первоначальном виде.
Один из важных вопросов, который всегда интересует читателя – о чем произведение? Ответить на него не так просто, поскольку роман богат разнообразными идеями, философскими рассуждениями, поэтическими зарисовками, оценкой человеческих достоинств и пороков и специфическим сюжетом. Произведение интересно тем, что каждый читатель сможет найти что-то свое, возможно, уникальные пейзажи тайги, теплые отношения между людьми, оригинальный взгляд на нашу жизнь и, в конце концов, путь к собственному вдохновению.
Что касается моего мнения, то больше всего в романе поражает идея бессмертности человека, выраженная в виде путешествий героев в различных мирах или измерениях. Такой изначальный подход к построению сюжета настраивает на оптимистическое отношение к нашему существованию, к эпизодам, возможно, и не всегда радостным, которые происходят с нами в нашем суетном бытии. Один из героев романа пишет в своем письме:
«Найти бы рецептик, чтоб существовать в пяти измерениях одновременно, и двигаться во времени, как мы – в наших трех, грешных. Пошел бы сейчас обратно, допил бы то, что не допито, долюбил бы тех, кто не долюблены. Вот класс! Проглотил пилюлю, и мир стал для тебя не просто Землей, а пружиной диаметром с планету…».
Интересно, что произведение не имеет привычной для читателя завершенности. Оно как бы бесконечно, будто персонажам предстоит еще многое сделать и жизнь впереди широкая, как могучая сибирская река. Поэтому даже смерть героев романа не воспринимается трагично, как невосполнимая утрата. Вот одно из философских и поэтических рассуждений после потери друзьями близкого человека:
«Вот мы и встретились. И наша неслучайная встреча вроде бы позади. Но впечатление такое, словно она продолжается, продолжая собой все предыдущие встречи. Мы вспоминали друзей, тех, кого не сумеем, вроде бы, повстречать, но это было продолжением наших встреч с ними. Даже если бы мы и не вспоминали о них, все равно это было бы продолжением наших встреч. Нас не станет, но когда-нибудь кто-то где-то с кем-то встретится, и это будет продолжением нашей встречи, кто бы, где бы, когда бы, с кем бы ни встретился. Наша встреча длится и длится…».
Когда рождается новое произведение, многие ищут ответ на вопрос, к какому направлению в литературе оно близко? Зная автора лично, скажу, что он всю жизнь искал собственное лицо в искусстве – неповторимость. И это касается не только литературы, но и музыки и живописи. К тому же в романе более 15 эпиграфов из разных источников от детской считалки до известного произведения Хосе Аргуэльеса, с помощью которых читатель может определить художественные и философские вкусы автора. Поэтому любители выявления источников творчества Юрия Чудинова очевидно обратят на это особое внимание.
Хотелось бы сказать о поэтической стороне романа, которая отражена в названиях разделов, не говоря уже о самом тексте. Для автора не существует делений, классификаций. Проза, поэзия и философия представляют собой нечто целое, не существующее обособленно друг от друга:
«…Нас нет, а то, что мы видим – это сумма удачно подогнанных искажений:
А-а, я все понял, Лука Лукич! Святость – это фантазия, ложь.
Чем обольстительней изобразите Его, тем Он ужаснее был и есть.
И нет Его, и вас – нет.
Есть лесть, кривизна, дрожь…
Жидкое стекло душ дрожит,
искривляясь над серебром…»
Верю, что произведение «Порядок вещей», отличаясь глубиной и многообразием, яркостью персонажей, фантастическими дорогами через времена и миры, будет радовать любителей литературы долгие годы. Как многие люди, понимая разрушительную сторону технократического развития общества, автор не мог быть не причастен к сопереживанию за будущее людей. В разделе «Компьютер и смерть», название которого глубоко символично, описывается катастрофа в виде виртуальной игры, в которую, к сожалению, мы превращаем реальность:
«– Приходите завтра, говорит он. Вы увидите море и звезды, и степь, и коня. А сегодня – лишь телевизор и чашечка кофе взамен. Приходите завтра, и вам не придется покупать газету, чтобы узнать, что с вами произошло. Вы увидите себя своими глазами, без помощи репортеров, печатных станков, почтальонов и прочего…».
Может быть, в этих словах вера в будущее человека и его причастность к высокой миссии на планете по имени Земля.
Я. Иваньо
