Читать книгу "С небом наперегонки. Поэзия"

Ноябрьская вьюга

 
Разлуки кочевая карусель,
кичащаяся холодом, услада
с высот надменности лихих измен
небрежно бросить – «не проси, не надо…».
 
 
Рассыпан поздней осени колосс,
разбитых вдребезги сердец осколки
снуют колючим мельтешеньем слез:
«не надо, не проси, не плач…» – что толку…
 
 
Все толще погребальный снега рост,
все глубже теребят утрат воронки,
«не надо слез» – какой с метели спрос:
снежинки на губах – пресны ль? солены ль?..
 

«Поделом» или «Цена любви»

 
Трагедия в трех улыбках и одном многоточии…
 
 
I. Любовно-денежное…
И поделом мне – не мыкал бы тину,
тенью барышной сплоченных, ресниц,
в гневе бессребряных взоров окинув
стан немотой, а не звоном монист.
 
 
2.Рекламное…
И поделом мне – не мнил бы я мину,
небо на нёбо сменивших, зарниц
профилем Зевса: огонь ведь сей минет
и подмигнет – будь хоть гордо, хоть ниц.
 
 
3.Фотомодельное…
«Ахи» острожные Гретхен согреть ли
вспышке – «снимайте, пока доболит!»:
вынь осторожней, как шею из петли,
девственность боли – насыть объектив.
 
 
Вот он – стою со своим «поделомом»:
кто позовет ли куда – не пойду!
Наперевес с «поделомом», как с ломом:
вот позовут – не пойду!.. – Не зовут?
– Не зовут…
 

Сентябрь

Стенают в унисон предсмертным стонам

крикливых красок полные леса —

пестра погибель зелени и звоном

хрустальной тризны полны небеса.

Отлета журавлей чем выше нота,

тем незабвеннее твое «прощай» —

об том в заботах, в урожая сотах,

тучнея, август долго так молчал.

Сентябрь же, бесшабашностью цыганской

развеяв таборную пестроту,

прощальным мановением романса

(кто знает завтра где, сегодня – тут)

суть угасанья очага поведал:

покинутых кочевий пустота

в раскате лихорадочном побега

зияет, как в лохмотьях нагота.

Не скроет круговерть факирской флейты

недвижную угрозу немоты,

так хоть утешь, мелодию разлей ты,

сентябрь, успокоительная стынь.

Заклинание греха

 
Тень моего греха
                  следует
                    по пятам —
Что мне улыбки!
             Рассвет —
                не для меня,
                            мадам…
Да и заката жест,
       к ложу зовущий вас,
Не для меня, мадам,
                не для меня,
                              мадам…
Сгустки матерых измен
                            следуют
                               по пятам —
Тень моего греха
      не по зубам вам,
                            мадам…
В упряжь,
   разряженных рифмами,
                                       смут
Впрячь не спешу
      расшалившийся стих —
В омут забвенья
      скорей бы нырнуть,
Боли осколок
      скорей бы утих…
Боли гнездовье —
      кружит воронье —
         были и мы рысаками,
Взглядом Горгоны
   змеится мой путь —
      жизнь, превращенная в камень…
 

Порыв

 
И небеса апрельского размаха
Охватят все объятьем новизны,
Опять соседка ночью будет «ахать»,
Переворачивая вдовьи сны, —
 
 
Многоквартирная многоэтажность
Убежищ тонкостенных городских
Предательски размножит и покажет
Весенних снов шальные тайники.
 
 
А выйду в поле – буду ли я волен
Под гнетом набухающей листвы
Услышать звон далеких колоколен
Сквозь гул, которым плоть ярят волхвы?
 
 
Порывы ветра, словно бы удары
Невидимых, неслышимых сердец,
Расшатывают зимних сказок дали,
Весенней былью веют наконец.
 

Осенние блуждания

 
О, кто бы поверил сейчас, что он был,
Тот август, которым дышал я на полную грудь,
Тот август, целительный, благоухающий август,
который я, в снах утопая,
Еще и сейчас иногда, словно зелья букет                исцеляющий,
Пытаюсь прикладывать к ранам, зияющим   бездной
Зловещих предчувствий…
О август и губы!
О август – бокал плодородья земного,
Пригубленный в сладостном сне поцелуя —
К иссохшим устам, словно влаги спасенье, уста —
О, сладость вина буйства плоти,
О, август и губы, которым нет равных,
И тот поцелуй, тот последний, прощальный,
Что в сердце застыл замиранием слов ледяных —
                                                    «ПОЗАБУДЬ НАВСЕГДА»…
О, терпкость вина буйства плоти в предчувствии
Похмелья холодных октябрьских невзгод,
Когда с угасающей лета свечи
Последние теплые дни, словно воск обжигающий каплют,
Как слезы из глаз, не смежавшихся с ночи прощальной,
О, слезы, которые даже сочувственный  бабьего лета
Ласкающий взмах утирать, утешать не пытался
Ладонями теплых…
Ладони?..
Ладони!..
О да! Я их помню,
Ладони сентябрьские – нежности ложь на глазах  у меня,
         словно бельма,
И я среди собственных сердца ударов,
                                   как средь отголосков
Того поцелуя, вводящего эхом измен и утрат
В бесплодные прошлого нетри,
Огнями обманной, напрасной надежды
Манящего в топи бесплодного «завтра»…
Блужданья…
Я помню распутье и ворох дорог,
Которые, не начинаясь нигде, никогда никуда не
Приводят…
Блужданья… Блужданья…
То были те дни, когда школьников пестрые стайки,
Подобно вздымаемой ветром феерии пестрой листвы,
Кружат по проселкам ликующим, и голоса их
Так медленно, медленно тают
         в густеющем к вечеру воздухе, так же,
Как их о прошедших каникулах жалость
Уйти не спешит в отголосках звонка,
                              их зовущего к партам, —
Вот так же и я не спешил расставаться  с умиротвореньем
Течения памяти в водовороте, густеющих  к вечеру, теней
Прощания с летом… Блужданья…
А дни все короче,
Те дни, что подобны ступеням,
Теряющимся в перспективах
                        заоблачных далей, —
Белеет зимы эшафот там, – по этим ступеням
И я восходил с онемевшим от ужаса летом,
И млел, и немел вместе с летом
В холодном поту предрассветных туманов,
Читая в каленом,
         с падением лезвия схожем,
                                    блистании зорь
Всевластной зимы приговор:
Как жалко оно, напряженье последнее сил —
Увядшие мышцы последней теплыни
В звенящих цепях кандалов предрассветных морозов.
Какая везде безнадежность…
Вот разве что клен
         краснолистым бушующим факелом
Пытался поднять возмущенье,
Восстанье в покорно поникшей под гнетом прихода зимы
Юдоли безмолвья лесов и полей – но ведь зря:
Покорно роняли деревья и травы наряд свой последний
В баскакские жадные длани холодного ветра,
Я тоже покорно с последней надеждой любви расставался.
Блужданья…
И все ж неожиданным был он, приход холодов.
Набросился яростно, с остервененьем октябрь
Расправу с остатками лета вершить,
Прогорклыми дымом гнилыми зубами
                     дождливых и слякотных дней
Вгрызаясь в бессильную осени плоть, как
В незрелость хрустяще-зеленую кислого яблока —
Оскомина так ностальгией, печалью такой резанула,
Пространства пронзив обнаженность,
Что уж невозможно не видеть,
С какой безысходной тоскою
В, открытом навстречу обидам вселенной,
Небес стекленеющем оке
Блестит быстротечного солнца слезинка хрустальная;
Уже невозможно не слышать,
Как в черных сплетениях леса, как будто
В груди, пораженной чахоткой,
В зияньях пробелов, полынно-прогорклых и жгучих,
Надсадного ветра болезненным кашлем
Утробу осенних невзгод разрывает
                                       отчаянья крик, что
Вот-вот из, прикрытых платком окровавленным  тучи,
Бледнеющих уст горизонта прорваться готов
Раскатистым воплем последней зловещей грозы…
Блужданья…
Скорби! – Остротой журавлиного клина
Отточен сей скорби призывный полет —
С высот этой скорби так явственно видно,
                                                            как всякий,
К кому прикоснулись осенней распутицы губы,
Глаза опустив, умеряя свой шаг,
Как будто прислушаться хочет к чему-то:
Попробуй, прислушайся – этот сплошной унисон раз-
         вороченных бурей трущоб и
                          сиротских кликушеств, —
Попробуй! Прислушайся!..
Прислушался? Видишь? – Угодий
Распаханных чернь,
         словно черное клавиш,
А глянец белесого облака,
         словно бы белое клавиш
               мелькание – фортепиано:
Холодными пальцами бледных рассветов
Поникшая осень-вдова
         безутешно из вихря
Кружащей опавшей
         листвы исторгает
Мелодию вальса,
         в которой мельканье:
Наивные радости детства из рук материнских,
И первый твой шаг, твое первое слово,
И гул перемен, что осколки, зовущего к парт  прилежанью,
                  звонка поглощает,
О школьные годы, и невероятное чудо —
Веснущатый облик твоей синеглазой любви,
                                                     и бал выпускной,
И школьного вальса круженье
В преддверии жизненных драм.
О юность, – зигзаг – перечеркнутое бескорыстье —
Извивы любви в похотливых расчетов когтях —
Ведут поцелуям подсчет, как купюрам,
Слюнявые губы жиреющих выгод —
Не верилось в это
         в кружении школьного вальса…
Смотри:
– раз-два-три-
– раз-два-три-
– раз-два-три-…
А что, если правда, что жизнь – лишь
                                                  купюрное
                                                     лет мельтешенье
В тучнеющей плоти тугом кошельке? – Неужели? —
Но лет, как купюр, запасание впрок ведь нелепо
В преддверьи того пробужденья от хлопот  мирских,
Где смерть уж сравняет нас всех перед тою Любовью,
Которой неведом накопленных выгод расчет.
Пускай тогда лучше скорбящая осень  ввергает меня
Круженьем опавшей листвы в хоровод
Тех детских игрушек, которые я, карапуз  несмышленый,
Друзьям раздавал, чтобы зависти блеск погасить
                        в их глазах,
Тех выгод, которые бросил под ноги
Безумной любви, пренебрегшей сей жертвой смешною —
О, сказка о рае в пустом шалаше.
Блужданья…
Уже вечереет? – Уже…
Скрывая луну,
      облаков наливаются гроздья
                                плодами печали —
Вот-вот виноградины зрелой тоски,
Бросаемы ветром горстями дождя,
В окно одиночества мерно,
Настойчиво так застучат, что…
Блужданья?..
Да, да, мне пора уж домой… Вечереет…
В мельканье темнеющих окон
(Все реже и реже проносятся автомобилей
Зажженные фары)
Расплывчатей все угасающий солнца закат
Выхватывает очертания лиц неизвестных —
Так память о лете все реже,
Расплывчатей все согревает меня…
Пора уж домой мне, в уют заоконный,
Ведь вот он, мой дом – в нем, закат отражая,
В густеющей темени окна горят,
Как будто внутри кто-то есть,
Как будто, меня дожидаясь, зажег он все свечи —
Приход мой ему, словно праздник!..
Но пуст он, мой дом, и заперт снаружи,
А ключ у меня вот, в кармане звенит  о брелок – для
Меня его звон, словно звон над погостом,
Унылую весть разносящий о невозвратимости лет…
Пора уж домой мне, в пустынную глушь за окном,
Под шум, под прибойные бредни дождя
Упасть головой на подушку – на верную грудь…
 

Рампы витрин

 
Сплоченные нитями выгод, витрины,
маня манекенною тенью греха,
зеркал театральностью будни отринув,
роль марионеток цены нам сулят.
 
 
Глазами терзая пределы тарифов,
в рекламных щедрот эмпиреях паря,
сограждане тонут в безденежья рифах,
карманные мели рукой теребя.
 
 
И я бы, как вы, как беспомощный желудь,
к прожорливым жлобства оскалам упал,
да рифмами накрепко к высям приколот
сценарий моих упаданий и ран.
 

В глубь осени

 
1.
И снова будут дни осенние мелькать
прозрачным ниспаданьем мертвых листьев,
к солнцестоянью истончая календарь,
к солнцестоянью Рождество замыслив
 
 
Все дольше будет немигающ ночи взгляд
в хлад тайн мерцанья погружать созвездья,
долготам, и широтам, и ветрам даря
распахнутость полярного поверья.
 
 
Хотел лишь кто-то щелочку приотворить,
к восторгу мирозданья чтобы приобщиться, —
разверзся настежь отрешенья мезолит,
нет сил к теплу воспоминания пробиться.
 
 
2.
Дни, что на сердце лежат неприкаянным камнем,
камень сей время не точит, не то что вода,
кровь, не вода, под лежачим, под ним протекает:
краеугольным сей камень носить мне судьба.
 
 
Так обмануться игрой неземной октября,
сумерек пряткам отдаться так зря без остатка;
калейдоскоп увяданья, закат озаряй —
не удержаться в зените чудесном кристалла.
 
 
Вечер осенний, так ночи подобен твой дол,
и полнолунье, как прорубь во льду мирозданья:
я в полынью полнолунья нырну – подо льдом
кто ж? – или вынырну к звездному свету преданья?..
 

Нигде

 
Я не ропщу, пускай проходят годы,
Что мне в заоблачном мельканьи лет? —
В тиши моих укромных бдений нет
Ни вспышек праздника, ни слез невзгоды.
 
 
На сердце с сентябрем в глухом селенье
Под сенью осени покойно мне —
Толь океанов, толь небес на дне
Уютно мне во глубине забвенья.
 
 
К полуночи в зените провиденья
Созвездия медведицы ковчег —
Судьбы знамение легко прочесть,
Отдавшись воле звездного теченья.
 
 
Да что уж там гадать, все та же карта —
Колоду лет лишь мять да тасовать —
Все то же одиночество опять,
Все та же осень с марта и до марта.
 
 
Заря рисует утром на востоке
Огромнейший в полнеба поцелуй —
Он к вечеру запечатлен на лбу
Скончавшегося дня, ведя к истоку
 
 
Рассветов и закатов, снов и яви —
Так юность восходила и моя
К чрезмерности любви, из уст в уста
Влагающей змеиный вкус отравы.
 

Преодоление холода

В упор к октябрю подступившее воспоминанье:

Стенаний напрасен сплошной унисон пред стеной

Надменных, гордящихся хладом немого молчанья,

Осенних времен, называемых втайне судьбой.

И каждый, душой не иссякший доселе, потомок,

Наследство любви промотавшего в прах, сентября

Подумает, хватит ли снов, как заплечных котомок,

Для всех, примеряющих путь декабря на себя.

И каждый, к кому постучит разгулявшийся ветер,

Услышит плеск Леты, подумает: «Это за мной»…

Ведь холод – он тот же любви и прошедшего лета,

Но только лишь в зеркале невозвратимости, зной.

И я, как вот эти, под небом бегущие, тени

Ищу исчезающий путь облаков на земле.

И солнечных высей, в стремлении к Богу, ступени

В осенней прозрачности далей откроются мне.

Стих

 
Так ёмко отпет окоём горизонта,
Смыкаются веки пока,
Услад соловьиных сонатой так звонко
На сердце ложится строка.
 
 
Подлунно и облачно айсбергом яви
Растаяла тайная тень
Анапеста, или хорея, иль ямба…
О, стих мой, – полуночный день!
 

НТР и ДБЗ*

«Земля из космоса – голубая…»

(Из Юрия Гагарина)

 
От черноты подножности насущной
вдруг упряжь притяженья оторвав,
голубизной мечты нам даровал
твой взгляд безбрежность вод и суши.
 
 
Смотри же, судоргами гематомы
обрюзгла синева твоей мечты:
он точен, как всегда, удар под дых —
сплетенье солнечных надежд в истоме;
 
 
параличом твоей мечты отточен,
над нами занесенный вновь, удар —
пригубленный едва, высот нектар
течет на дно времен отвратом желчи.
 
 
Как потаенный блеск булата,
в уюте электрических огней
расплатой потревоженных страстей
глубинно зреет мирный атом.
 
 
Ночь. Тихо. Звезды блещут. Спите…
– Опять бомбят?
– Опять?
– Опять бомбят…
О, чаша Гефсиманская, тебя
Он разве бросил не до дна испитой?
 
 
Я знаю, справедлив возмездья жребий:
за око – око, зуб – за зуб… Смешон
беззубый мой, затравленный стишок
в пустыннооких воздаянья требах.
 
 
О скорбности языческого «завтра»
растерзанное тело вновь вопит
ненужной заповедью «не убий»
в угаре гладиаторском азарта.
 
 
газетно-интернет-телеэкранно —
«убий-прелюбодействуй-укради» —
бульварный катехизис мечут СМИ:
лелеем ленью урожай бурьяна…
 

* Д БЗ – Десять Божьих Заповедей.

Угасание бабьего лета

 
Погибели певчей хмельным увяданьем
увито предсмертья чело,
пучине хладеющей тайною данью
разлито безбрежье щедрот.
 
 
Баскаком наскакивал северный ветер,
терзая кленовую длань, —
ясырем, в шелка да парчу разодетым,
простерлась покорная даль.
 
 
Взывает последними бликами к мести
угасший пожар мятежа:
услада запретная лобного места —
всеведенье в жертвы глазах.
 

Сон? Пробуждение?

С утра в понедельник? – О да! – Понедельник и утро…

Зачем же так дождь углубляет прозрачность окна:

ненастья как даль ни распахивай – скорбно и смутно

в клубящейся хмари все та же несбыточность сна

саднит между ребер огромною раной утраты…

Зачем я проснулся? А может быть он и не мой,

в преддверьи бессмертья наивный соблазн умиранья

в круженье над бездной ночной, именуемой сном?

А утро? Рассвета чахоточный бредит румянец

на бледном отшибе сознанья – догадка? вина? —

а может совсем и не мой он, болезненный глянец

на сумраке вещей невнятности бывшего сна?

Всем тем, кто однажды уснувши, и тела обузой

навек пренебрегши, уже не проснулся, мой сон

досматривать, все черно-белые звездные глуби

расцвечивать вечной истомой Библейских высот.

С утра в понедельник… И кофе остыл уж. И, кутаясь зябко

в отребья тумана, приник к милосердью окна

стучащийся в прошлое дождь, словно нищий изгнанник.

Ведь был кто-то рядом со мной в упоении сна?..

С утра в понедельник…

Глаза

 
В этот город вхожу, как в большой                 супермаркет —
Здесь на каждом челе отпечаток цены,
И спасает лишь то, что бывают помарки —
Промелькнут вдруг глаза неземной глубины.
 
 
В глубине этих глаз нет торговых окопов?
В калькуляций, обманов, доходов и цен
Удушающем сонме, как в калейдоскопе
Нескончаемых войн, штык-подвоха взамен
 
 
Братолюбья и мира оливковой ветвью
Мановение, проблеск заоблачных глаз?
Но зачем же уликою вечного света
Подковёрной усобицы тайный соблазн
 
 
Выявлять на потеху витринных оскалов?
И зачем на поток зубоскальной толпы
Выставлять, как на праздник утех театральных,
Обнаженную драму святой простоты?
 
 
Ночь как ночь. Непроглядная темень, молчанье.
Только изредка плотную пелену туч
Разорвет полнолуние – мудрость печали,
Словно Око – всеведущий истины луч.
 
 
А Вселенная что – Колизей? Ну а я – на арене?
В гладиаторском раже трибуны вопят:
Что? Распни? Обречен? – И уж мне на замену
Тот, чьих глаз неповинных молитвы горят.
 

На заметку поэту

 
Лишь ветру в оправданье песнь моя —
зачем бросал на ветер слова душу?
Не струшу – лбом о стену теребя,
а в спину сплетнею – неужто, струшу?
 
 
На полуслове правды замерев,
кто в наши дни не оживал на слове
наивной, как кровавый раж зверей,
наживы лжи? Лишь ветер в поле волен
 
 
ловить следы хвалы залетных слов,
молвы взлелеяв перекати-поле,
искать под туч изменчивостью кров
непостоянству звона колоколен…
 
 
Назойлив необузданный глагол:
глаголу ль ментор вольный поля ветер,
апостол постоянства ли монгол,
кому безбрежье даже степи – цепи?
 
 
Парением признаний соловья,
май оперев на парий оперенье,
вознес, как в прерий пустоту, к устам
души и тела вечное деленье —
 
 
любовь? Иль просто пренья, – просто спор,
на чет и нечет разделенных магий?
На чет и нечет разделенный вздор:
отторгнет сердце – примет ли бумага?..
 

Среди зимы

 
Осела белым шорохом зима,
Врасплох накрытый снегом лес опешил,
Разлапистые ветви разметав,
И заревом холодным вечер занавешен.
 
 
В какую даль мне руки простереть?
Какого ждать от ночи мне ответа?
Один как перст средь этих белых мет:
О, жизнь моя, прости меня за это.
 
 
Любить? – Опять в остывшем пепле ласк
Искать уставшим потускневшим взором
Огонь давно, давно уснувших глаз…
Любовь была сокровищем и вором.
 
 
Один как перст? – А впрочем суеты
Базарных толп в кружении наживы
Дороже пребыванье мне «на ты»
С кружением снегов – молитв оживших.
 

Даждьбог

 
Подобно,
         копытами вспугнутого табуна
Обрушенной в дрожь,
                  растревоженной степи,
Где каждой травинки корнями
                         цепляется трепет
                                               за круп,
Сорвавшейся вслед бурелому
                              галопом равнины;
Подобно последнему всплеску
                        панической этой струны,
Оборванной дальним раскатом
                                        предгрозья,
Его приближенье,
                   шагов нарастающий гул…
Как будто в пространства груди,
         захлебнувшейся собственным
                                        воплем,
Огромней, огромнее
                с каждым раскатом грозы
Становится сердце тревоги,
                    и в ритме его колебаний
Покорней, покорней под ветра кнутами
                            поклоны деревьев.
И нивы ложатся
        безвольней, безвольнее все
                 под стопой, попирающей даль
                                            горизонта…
Куда ж обратить всех побегов
                           беспомощный лепет
Пред явью всевластья
               Его необузданных сил —
В уют разве втиснуть
               Земли материнского лона,
В любовную пахоть
                Её черноземных глубин,
Взалкавших соитья,
      вбирающих ужас
           из тьмы нарастающего бурелома.
Покорная прелесть Земли,
Которая дикую мощь
            нарастающих сил
                  необузданной удали Неба
Желаньем отцовства
                     в соитии черных
                           бездонных глубин
                                   укрощает,
Клубящейся ужасом хмари бурана
Красу атлетических игр облаков придает.
Покорная прелесть Земли
И Неба бушующий норов.
Дремучими дебрями яри самца
Бушующий мрак облаков
Покорную прелесть Земли покрывает…
Покорная прелесть Земли
И Неба бушующий норов!..
 
 
О даждь дождя, о даждь, о даждь дождя!
Вот хлынул он – и нет небесным хлябям
Ни меры, ни препону, нет им дна.
Разверсты недра бурного желанья
В сплетенье пенном Неба и Земли —
Объятья, словно штормовые волны
Морей нездешних, скрыли сладость их.
Раскинутую пахоть материнства полнит
Отцовства низвергающийся пыл.
Ни зги! Хранима мглою ливня тайна:
В хмельном совокуплении стихий
Пределов преступление – зачатье…
Священнонепрогляден будет пусть, —
Стыдливо скрылось даже солнца око —
В утробе зарождающийся, путь,
Творящий непорочным семя рока.
 
 
Отхлынула волна творенья.
Покорно приняв смерть зерна
         залогом полновесности колосьев,
Сомкнулась борозда зачатья.
                  Нет блаженней лона,
Прозрением плода
      понесшего надежду на бессмертье рода.
О как медоточив он,
               аромат бессмертья,
В туманных испареньях схлынувшего ливня,
В благоуханье каждого цветка,
                  открывшегося солнцу.
Жужжанью пчел,
      урчанью самки над детенышем
                  и лепету младенца
Подобен рокот
            умиротворения грозы.
Вся, взору вдруг открывшаяся,
                              беспредельность
Подобна безграничной колыбели,
И нет иного способа
         связать все нити мирозданья,
Как, навзничь пав
         в благоухающее забытье травы
И руки
      от бесконечности до бесконечности
                               раскинув,
Отдаться убаюкиванью
            материнскому Земли
И покровительству
            отеческому Неба,
Тепло и нежно
            оком солнца
Лелеющему
            шалость дум твоих…