Читать книгу "С небом наперегонки. Поэзия"

Последняя любовь Ивана Мазепы

 
1.
Окрутить ворожбу ее диких цветений —
чем же девичьх снов укротить целину:
опрометчив был пахарь, хваля борозду, —
не попортил упорством ее старый мерин?
Борозда поздней страсти хулой седину,
развернув преисподнюю старости, метит.
Чет цветения да увядания нечет
борозда к борозде делят жизнь, как чету,
разделенную, словно течением Леты,
непреклонностью лет…
                           Подхватил на лету
паутинку любви дряблой старости ветер.
Седина ведь – не ночь,
                           но уже – и не вечер…
 
 
2.
Крамолой короны ль вскруженную голову снесть
плечам, отягченным доверья империи спесью;
груди ли, объятьем всевластья обласканной, сметь
вздыматься на вздохе изгнанья, обиды и мести?
 
 
Но что ж, если только крамолой короны вознесть
возможно седин охладевшие струи до нимба
пыланья вихров смоляных – бури, шторма, что весть
о юной любви до бессонницы девы поднимет.
 
 
3.
Помедленней, помедленней, гонец,
уж слепнет царь в угоду жениху —
в отцы скорей невесте – ведь отец!..
Помедленней, помедленней, гонец.
У плахи отклик топора уж на слуху —
склонился к ней, прислушался отец —
помедленней, помедленней гонец…
Галопа топот, шепот на бегу…
 
 
4.
Измена? – Измена измены! – И вот:
сквозь смерть отца, сквозь барабана дробь
невесту к венцу, словно к плахе ведет
(не дрогнула рука – не дрогнет бровь) —
крамола короны отца словно кровь —
Отчизны иль отца маячит гроб
                                       над алтарем…
 

Исход

 
Взлететь над осенью, и долго плыть,
Пока теченье скорби не сольется
С потоком облаков, и ветра прыть
Листве предаст обличье солнца.
 
 
В неумолимом северном залоге
Так быстротечна жизнь твоя, октябрь, —
От умирания зеленой плоти
Растет багрово-золотой наряд.
 
 
Сокровищ осени дары несметны —
Роскошно погребенье летних нег,
Звучит торжественным псалмом посмертным
Ветров скорбящих сладостный напев.
 
 
И я, как ветр, коснусь стихов устами
К почившей неги восковому лбу
И, вдохновленный вещими дарами,
Хмельную сладость скорби воспою.
 

Иван Царевич, Серый Волк и Спящая Царевна

 
                        (По мотивам Васнецова)
 
 
Дремучих пущ непроторённей дрёма,
Зерцалом доблести не тронутой, красы.
В силки оскалов волчьих тьмой ведома,
осилит слова сталь клыкастую несыть.
 
 
Хлещи жесточе, пущ дремучих дебри
полёт любви развенчивает пуще пусть —
осёдлан бег, и поцелуй победно
венчает откровеньем пусть невинность уст.
 
 
Кощунно ощетинивших загривок,
угроз загробных ворох смерчем гнева сгрёб,
в ушах полёта свист, плечом игриво
красу укрыл, порыву ветра меч вручён.
 

Разбег

 
Чем искупить рассвета безвозвратность,
Его мгновенно убывающую новь,
Где каждый лист – последний взблеск —
напрасность,
И впереди (не навсегда ль?) забвенья ночь?
 
 
Я жил с разбега, вечно на рассвете!
Да вечно ли? Ведь вот с разбега – да в закат!
И где же он, любви попутный ветер?
И где глаза твои, что верностью горят?
 
 
Ну что ж, пускай вся в ссадинах судьбина,
Пускай я белою вороною мечусь,
О юный свет, нетленный и любимый,
К тебе, прибежище надежд моих, вернусь.
 
 
Закат и ночь – предвестники рассвета,
Сквозь темень, словно сквозь чащобу, напролом,
Наветов по лицу пусть хлещут ветви,
Пусть хлещет кровь стиха, чтоб звезды пробрало!
 

Чудо тысяча
первой ночи

 
Под паранджой пустынных миражей
в круженье толи гурий, толь барханов
виденьем волн неведомых морей
манят чудес небесных караваны.
 
 
Возносится сказитель птицей Рух,
вплетая упования Синдбада
в загадочную вязь – полет – восторг? – испуг? —
оазис сна средь зноя прозябанья.
 
 
Велик Аллах, пославший беднякам,
прозреньем опечаленного, принца, —
скорбящих утешающий, Аллах
в поденщики послал калифа сына.
 
 
Поэта низвергай и возноси,
божественное откровение касыды,
сошедшей к нам в одеждах простоты
премудростью Гаруна аль Рашида.
 
 
Спустивший до последнего гроша
наследство, лет отцовских расточитель,
смирись, в хуле повинные уста
к Аллаху обрати молитвой чистой.
 
 
Кристалл невинных глаз Али-Бабы! —
и всем невинным, чистым сердцем зримо:
злодейством скрыта благодать скалы,
бессилен пред мечтой запор Сим Сима!
 

Заупокойная
Артюру Рембо

 
1. Что виделось…
 
 
Когда, влеком теченьем торных троп Европы,
в даль вдохновенья ты хмельного уплывал,
о Франции, в груди храня ее некрополь,
оглядываясь, ты тогда уж тосковал?
 
 
Соль слез, обиды горечь, бред опал бессонных
за буйство приняв беспредельности морской,
парит Поэт, как с якоря, с печали сорван,
в Поэме океана пьяным кораблем.
 
 
Как для детей плоть яблок терпко-кислых, сладок
изгнанья дикий мед отверженцу тоски
академически содеянного лада,
хронометрами зарифмованных витийств.
 
 
Столичное ученейшее твердолобье!
О хладость аксиом, как о подножья скал,
божественных наитий штормовые волны
утопленник грамматик лишь не разбивал.
 
 
Свободный, весь в мечтах, надеждами одетый! —
кто б в этом чуде юности узнал,
как из глубин, в наживе тонущего, века
погибшего Поэта остов выплывал:
 
 
белей Офелии из чернокнижья Африк,
предсмертье торопя хладеющим челом,
чужбин, опал, болезней, голода избранник,
столиц, страниц, паркетов, сытости изгой,
 
 
безвременью заложник вечности предъявлен —
эпохе, святостью признавшей только плоть,
мощей окостеневших этих оправданье
зачем? – не поперхнется, не подавится, сожрет!..
 
 
Гурманствующей публике бывает пресен,
пикантной пряностью разврата подслащен,
бульварный корм кровосмешенья муз и прессы, —
голодной гибелью Поэта приперчен,
 
 
тогда желудка рейтинг, аппетита идол,
адюльтера интимней, фаллосом растет,
и говорят, от этого растет либидо —
не зря в приправе тлен Поэта истолчен!
 
 
А впрочем, пусть его – пускай себе растет…
 
 
2. … и чем дышалось
 
 
Наливом наивности, шалостью детской,
ручонки раскинув шагов с десяти —
лови амфибрахия звонкое действо!..
Откройтесь – свежайшие брызги души
не жалят, все буйства, неистовства все хороши,
пока не смешны подоплекой монетной —
о верность руки робингудовой мести,
стрелою в стрелу рифм разящая меткость,
любви тетиву теребить лишь спеши!..
О ритма отмашка, остер наконечник,
пожертвуют фразам отточенность карандаши —
в молве так сгорают предвестий кометы,
на миг озаряя невинность глуши
рассветом
              неясных
                         знамений
                                       примет… —
Меж грядок спаржи,
            как меж строф рядами,
Ты, мальчик непослушный,
            так мечтал
Слов солнце
                  между нами расточать,
Из-под родного крова убегая?..
 
 
Нательным крестиком
                            хранима,
                                      судьбы стезя
Змеей свернулась,
                        грудь изныла,
                                     и выть нельзя…
А только петь!
                   А только петь?..
 
 
Когда до самых жгучих облаков унынья
хулы самум (уж жизни остов занесен), —
о нет, я не прошу прошенья, я невинен! —
и каждый возглас, каждый вздох, и каждый стон
песком злорадного ехидства занесен:
плети стихов (мы – зависти и сплетен) паутину…
Завидую, глас вопиющего в пустыне! —
слепой надрывности пророческой твоей
в ответ сочувственные блики миражей
хоть мельком
                 среди зноя
                               родниково стынут!..
На высшей ноте неприкаянности волчьей
я, вдохновенья полнолуньем вознесен,
в стяжательства разменно-мутном средоточье,
в подмигиваньях блеска золотых тельцов,
Парнасской лихорадки ритмом прокаженный,
со своевольной калатушкой диких рифм —
к цифири не сведенной речи лепрозорий —
о нет, о нет, я не прошу меня любить! —
вне прибыли, вне времени, вне территорий,
кем мнюсь тебе, в ознобе насыщенья век:
– Ату!
         Ату его!
                   Ату! – Поэт!
– О нет!
Я не прошу
             меня любить…
Совсем уж вне богемного плеча Монмартра,
взашей пинками и ляганьями канкана
в пустыню вытолкан, в объятия тамтама:
– Ату!
          Ату его!
                    Ату! – Поэт!
– О нет!
Я не унизился
                до просьбы
                            о пощаде…
 

Сергею Есенину

 
Отговорив, как роща золотая
Березовым веселым языком,
Уходит юность, след свой заметая
Кружащих листьев золотым венком.
 
 
И ты один среди воспоминаний.
В пыланиях калиновых костров
Чахоточным ознобом стих, сгорая,
Сжигает бредь объятий и пиров.
 
 
Судьба, коль не в кабацкой буйной драке
Под сердце финский ножик саданет,
То вскрытым откровеньем вен карябит
Рыданьями отпетый анекдот.
 
 
И нам теперь жалеть, и звать, и плакать.
Как в старомодном ветхом шушуне
Старушка, Русь заполонила тракты,
Возврат твой ожидая при луне.
 
 
А смерти грех – босяцкая замашка
Простится за желание твое,
Одев пред смертью русскую рубашку,
Иконами утешить свой уход.