Текст книги "Таинство девственности (сборник)"

Другую причину разочарования в первом половом акте мы видим (по крайней мере, у культурной женщины) в том, что ожидания, с ним связанные, и осуществление его могут не совпасть. До сих пор половое общение ассоциировалось с самым строгим запретом, и легальный, разрешенный половой акт не воспринимается в полной мере. Насколько сильной может быть такая подоплека, видно из почти комического старания многих невест сохранить в тайне новые любовные отношения от всех чужих и даже от родителей в тех случаях, где в этом нет никакой необходимости и не приходится ждать ни с чьей стороны осуждения этих отношений. Девушки говорят совершенно открыто, что любовь теряет для них цену, если другие о ней знают. В некоторых случаях этот мотив может разрастись до таких размеров, что вообще мешает развитию способности любить в браке. Женщина снова находит свою нежную чувствительность только в запретных отношениях, которые нужно держать в тайне и при которых она только и чувствует уверенность в собственной, свободной от влияний воле. Однако и этот мотив недостаточно глубок; кроме того, находясь в зависимости от культурных условий, он лишен тесной связи с практикой примитивных народов. Тем значительнее поэтому следующий момент, обусловленный историей развития либидо. Благодаря стараниям психоанализа нам стало известно, как постоянны и сильны самые ранние привязанности либидо. Речь при этом идет о сохранившихся сексуальных желаниях детства, у женщины по большей части о фиксации либидо на отце или на заменяющем его брате, желания, которые довольно часто направлены были не на коитус, а на нечто другое или включали и его, но только как неясно осознанную цель. Супруг всегда является только, так сказать, заместителем, но никогда не «настоящим»; первым имеет право на любовь женщины другой, в типичных случаях отец; муж, самое большее – второй. Все зависит от того, насколько интенсивна эта фиксация и как крепко она удерживается, для того чтобы заместитель был отклонен как неудовлетворительный. Фригидность, таким образом, занимает место среди генетических условий невроза. Чем сильнее психический момент в сексуальной жизни женщины, тем устойчивее окажется ее фригидность против потрясений первого сексуального акта. Фригидность в этом случае может закрепиться как невротическая задержка или послужить почвой для других неврозов, и даже незначительное понижение мужской потенции приходится при этом принимать во внимание как вспомогательный момент.

По-видимому, обычай примитивных народов считается с мотивом сексуального желания в более ранние времена, поручая дефлорацию старейшине, священнику, святому мужу, т. е. заместителю отца. Отсюда, как мне кажется, происходит вызвавшее столько споров «право первой ночи» средневекового помещика. А. Шторфер[8]8
  А. Шторфер. Об особом месте отцеубийства, XII, 1911.


[Закрыть] отстаивал тот же взгляд, кроме того, объяснял широко распространенный обычай под названием «брак Товии» (воздержание в течение первых трех ночей) как признание преимущественных прав патриарха, до него об этом писал К. Юнг[9]9
  К. Юнг. Роль отца в судьбе индивида // Ежегодник по психоанализу, 1, 1909.


[Закрыть]. В соответствии с нашим предположением среди заменителей отца, которым поручена дефлорация, мы находим также и изображения богов. В некоторых областях Индии новобрачная должна принести в жертву деревянному лингаму свою плеву, и, по сообщению святого Августина, в римском брачном церемониале имелся такой же обычай (в его время?) с тем только послаблением, что молодой женщине приходилось лишь садиться на огромный каменный фаллос Приапа[10]10
  Бартельс—Плосс. Женщина, I, XII; Дюлаур. Поколение богов, 1885, с. 142.


[Закрыть].

К более глубоким слоям психики возвращает нас другой мотив, который, как это можно доказать, является главным виновником парадоксальной реакции против мужа и влияние которого, по моему мнению, так же проявляется во фригидности женщины. Благодаря первому соитию у женщины, кроме описанных, оживают еще и другие прежние душевные движения, которые вообще противятся женской функции и роли.

Из анализа многих невротических женщин нам известно, что они прошли раннюю стадию развития, в течение которой завидовали брату из-за того, что у него имеется признак мужественности, и чувствовали себя из-за отсутствия этого признака (собственно, его уменьшения) обойденными или обиженными. Эту «зависть из-за пениса» мы причисляем к «кастрационному комплексу». Если понимать под «мужским» желание быть мужчиной, то такое поведение можно назвать «мужским протестом» – название, придуманное А. Адлером*, чтобы объявить этот фактор вообще носителем невроза. В этой фазе девочки часто не скрывают своей зависти и вытекающей из нее враждебности по отношению к более счастливому брату: они пытаются мочиться, стоя прямо, как брат, чтобы отстоять свое половое равноправие. В упомянутом уже случае агрессивности после коитуса по отношению к любимому мужу я мог установить, что эта фаза имела место до выбора объекта. Позже либидо маленькой девочки обратилось на отца, и тогда она стала желать вместо пениса – ребенка[11]11
  З. Фрейд. О преобразовании влечений, особенно анальной эротики // Международный журнал по психиатрии, IV, 1916–1917.


[Закрыть].

Меня бы не удивило, если бы в других случаях я обнаружил обратную временну́ю последовательность такого рода чувств и эта часть комплекса кастрации вступала бы в действие лишь после успешного выбора объекта. Но фаза мужественности у девочки, на которой она завидует мальчику из-за пениса, в любом случае наступает раньше в ходе развития и находится ближе к первичному нарциссизму, чем к фазе любви к объекту.

Некоторое время тому назад случай дал мне возможность понять сон новобрачной, который оказался реакцией на ее дефлорацию. Он легко выдавал желание женщины кастрировать молодого супруга и сохранить себе его пенис. Несомненно, было достаточно возможностей и для более безобидного толкования: о желании продления и повторения акта, но некоторые детали сновидения выходили за пределы такого смысла, а характер и дальнейшее поведение видевшей сон свидетельствовали в пользу более серьезного понимания. За этой завистью из-за пениса проявляется враждебное ожесточение женщины против мужчины, которое можно заметить в отношениях между полами и самые явные признаки которого имеются в стремлениях и в литературных произведениях «эмансипированных». Эту враждебность женщины Ференци – не знаю, первый ли – приводит путем соображений палеобиологического характера к эпохе дифференциации полов. Сначала, думает он, копуляция имела место между двумя однородными индивидами, из которых один развился и стал более сильным и заставил другой, более слабый, перетерпеть половое соединение. Ожесточение из-за этого превосходства сохранилось во враждебных склонностях современной женщины. Не думаю, что подобные размышления заслуживают упрека, поскольку они не имеют большого значения.

После такого перечисления мотивов и сохранившихся следов парадоксальной реакции женщины на дефлорацию можно, обобщая, сформулировать, что незрелая сексуальность женщины разряжается на мужчине, впервые познакомившем ее с сексуальным актом. Но в таком случае табу девственности приобретает определенный смысл, и нам становится понятен обычай, требующий, чтобы этой опасности избежал именно тот мужчина, который навсегда должен вступить в совместную жизнь с этой женщиной. На более высоких ступенях культуры значение этой опасности отступает на задний план в сравнении с обетом подчиненности женщины, а также и перед другими мотивами и соблазнами; девственность рассматривается как благо, от которого мужчине не надо отказываться. Но анализ проблем в браке показывает, что мотивы, толкающие женщину на месть за свою дефлорацию, не совсем исчезли из душевной жизни цивилизованной женщины. Я полагаю, что внимательный наблюдатель должен заметить, как часто женщина остается фригидной в первом браке и чувствует себя несчастной, между тем как после расторжения этого брака она отдает свою нежность второму мужу и счастлива с ним. Архаическая реакция, так сказать, исчерпалась на первом объекте.

Впрочем, запрет на лишение девственности не перестал действовать и в нашей культуре. Душа народа знает о нем, а поэты использовали время от времени его в качестве фабулы. Анценгрубер* рассказывает в одной своей комедии, как глуповатый деревенский парень отказывается жениться на предназначенной ему невесте, потому что она «девица из деревни и ему первому в ее жизни придется ее попробовать». Поэтому он согласен, чтобы она вышла замуж за кого-то другого, и готов взять ее в жены как вдовицу потом, когда она перестанет быть опасной. Заголовок пьесы «Яд девственницы» напоминает о том, что укротитель змей прежде позволяет ядовитой змее укусить клочок ткани, чтобы потом без опаски распоряжаться ею[12]12
  Изумительно немногословный рассказ А. Шницлера («Судьба барона фон Лайзенбога») стоит здесь упомянуть, несмотря на некоторое отличие ситуации в нем. Погибший в результате несчастного случая любовник некой искушенной в любви актрисы создал ей как бы новую девственность, с проклятием предвещая смерть мужчине, который первым после него будет обладать ею. Обремененная этим заклятием, женщина некоторое время не отваживается на любовную связь. Но, влюбившись в одного певца, она решает прежде подарить барону фон Лайзенбогу ночь, которой тот многие годы безуспешно домогался у нее. На нем-то и исполнилось проклятие: его разбил паралич, как только он узнал причину своей нежданной удачи в любви.


[Закрыть].

Табу на лишение девственности и часть его мотивации наиболее выразительно изображены в известном драматическом образе – в Юдифи* из трагедии Хеббеля «Юдифь и Олоферн». Юдифь – молодая женщина, девственность которой защищает заклятие. В брачную ночь ее муж был парализован загадочным страхом и больше не отваживался касаться ее. «Моя красота – это красота белладонны, – говорит она. – Наслаждение ею несет безумие и смерть». Когда ассирийский полководец осадил ее город, у нее рождается план с помощью своей красоты обольстить и погубить его, используя таким образом патриотический мотив для маскировки сексуального. После дефлорации огромным, похваляющимся своей силой и грубостью мужчиной она черпает в своем негодовании силу отрезать ему голову и стать освободительницей своего народа. Отрубить голову значит в символическом смысле кастрировать; сообразно с этим Юдифь – женщина, которая кастрирует мужчину, лишившего ее девственности, как намеревалась и новобрачная в рассказанном мне сновидении. Хеббель вполне осмысленно сексуализировал патриотическую историю из ветхозаветных апокрифов, ибо в ней после возвращения Юдифь будет гордиться, что не была обесчещена; в тексте Библии отсутствует также какой-либо намек на ее злосчастную первую брачную ночь. Однако вполне возможно, что благодаря своей чуткости поэт уловил более древний мотив, который был вкраплен в ту историю, и всего лишь вернул материалу его более ранний смысл.

В ходе превосходного анализа И. Саджер* объяснил, как родительский комплекс Хеббеля побудил его к выбору материала и как он пришел к тому, чтобы в борьбе полов принять сторону женщины и суметь вжиться в ее самые сокровенные душевные переживания[13]13
  И. Саджер. От патографии к психографии // Имаго, I, 1912.


[Закрыть]. Он также дословно приводит обоснование, предложенное самим поэтом для объяснения проведенного им изменения материала, и совершенно справедливо считает его надуманным и предназначенным для оправдания, хотя бы поверхностного, чего-то неосознанного самим поэтом, а по существу, маскировки его. Не буду касаться объяснения Саджера, почему овдовевшая, согласно библейской легенде, Юдифь должна была оставаться девственной вдовой. Оно отсылает к намерению детской фантазии отрицать половое общение родителей и превратить мать в непорочную деву. Я же пойду дальше: после того как поэт подтвердил девственность своей героини, его чуткая фантазия сосредоточилась на враждебной реакции, вызванной поруганием этой девственности.

В заключение мы можем поэтому сказать: дефлорация имеет не одно предназначение для культурного развития общества – привязанность женщины к мужчине; она дает также выход архаической реакции враждебности к мужчине, которая может принять патологические формы, довольно часто проявляющиеся как проблемы в браке; этой же реакции можно приписать тот факт, что вторые браки часто оказываются более удачными, чем первые. Боязнь, с которой муж у примитивных народов избегает дефлорации, находит свое полное оправдание в этой враждебной реакции.

Интересно, что при психоаналитической практике можно встретить женщин, у которых обе противоположные реакции, подчиненности и враждебности, нашли свое выражение и остались в тесной связи между собой. Встречаются и такие женщины, которые как будто совсем разошлись со своими мужьями и все же не могут расстаться с ними окончательно. Как только они пробуют обратить свою любовь на другого мужчину, как помеха выступает образ первого, уже больше не любимого. Анализ показывает, что эти женщины привязаны к своим мужьям из подчиненности, а не из нежности. Они не могут освободиться от них, потому что еще не совершили над ними своей мести, во многих случаях не осознали даже своих мстительных душевных порывов.

О нарциссизме

1

Термин «нарциссизм» заимствован нами из описанной П. Нэке* в 1899 г. картины болезни. Термин этот применялся им для обозначения состояния, при котором человек относится к собственному телу как к сексуальному объекту, т. е. любуется им с чувством сексуального удовольствия, гладит его, ласкает до тех пор, пока не получает от этого полного удовлетворения. Такая форма проявления нарциссизма представляет собой извращение, охватывающее всю сферу сексуальной жизни данного лица, и вполне соответствует тем представлениям и предположениям, с которыми мы обычно приступаем к изучению всех извращений.

Психоаналитические наблюдения показали, что отдельные черты нарциссического поведения присущи, между прочим, многим лицам, страдающим другими болезненными явлениями; так, например, по Саджеру, гомосексуальным лицам. В конце концов, возникает предположение, что проявления либидо, заслуживающие название нарциссизма, можно наблюдать в гораздо более широком объеме, они могут занимать определенное место в нормальном сексуальном развитии человека[14]14
  О. Ранк. О нарциссизме // Ежегодник по психоаналитическим исследованиям, III, 1911. – Примеч. ред.


[Закрыть].

Такие же предположения возникают в связи с трудностями, встречающимися во время психоаналитического лечения невротиков, так как оказывается, что подобное нарциссическое поведение больных ограничивает возможность влиять на них терапевтически. Нарциссизм в этом смысле не является перверсией, но либидозным дополнением к эгоизму инстинкта самосохранения, известную долю которого с полным правом предполагают у каждого живого существа.

Попытка осветить психологию Dementia ргаесох* (Крепелин)*, или шизофрении (Блейлер), с точки зрения теории либидо дала новый важный повод к тому, чтобы заняться вопросом первичного нормального нарциссизма. У таких больных, которых я предложил назвать парафрениками, наблюдаются две следующие основные характерные черты: бред величия и потеря интереса к окружающему миру (к лицам и предметам). Вследствие указанного изменения психики такие больные не поддаются воздейстию психоанализа, и мы не можем добиться их излечения. Но необходимо более точно определить и выяснить признаки и особенности этого ухода парафреника от внешнего мира.

Как у истериков, так и у невротиков, страдающих навязчивыми состояниями, поскольку их болезнь отражается на их отношении к миру, нарушено нормальное отношение к реальности. Однако анализ обнаруживает, что у таких больных тем не менее вовсе не утрачено эротическое отношение к людям и предметам, оно сохраняется у них в области фантазии: с одной стороны, реальные объекты заменяются и смешиваются у них с воображаемыми образами, с другой стороны, они не делают никаких усилий для достижения своих целей, т. е. для действительного обладания объектами желания.

Только для этих состояний либидо и следует сохранить употребляемое Юнгом без строгого различия выражение «интроверсия* либидо». У парафреников* дело обстоит иначе. У них, по-видимому, либидо совершенно отщепилось от людей и предметов внешнего мира без всякой замены продуктами фантазии. Там, где такая замена как будто наблюдается, дело идет, по-видимому, о вторичном процессе, о попытке самоизлечения, выражающейся в стремлении вернуть либидо объекту.

Возникает вопрос: какова же дальнейшая судьба либидо, отщепившегося при шизофрении от объектов? Ответ на этот вопрос нам дает бред величия, появляющийся во время протекания болезни. Он образовывается за счет либидо объектов. Либидо, оторвавшись от внешнего мира, обращается к собственному «Я», в результате чего и возникает состояние, которое мы можем назвать нарциссизмом. Но сам бред величия не является чем-то совершенно новым, а представляет собой, как мы знаем, гипертрофированную форму бывшего раньше состояния. Нарциссизм парафреника, возникший вследствие перенесения либидо на собственное «Я», является, таким образом, вторичным, появившимся на почве первичного, до того затемненного разнообразными влияниями.

Отмечу еще раз, что я не собираюсь разъяснять или углублять здесь проблему шизофрении, а даю лишь краткий обзор того, о чем уже говорилось в другом месте, чтобы доказать необходимость включения нарциссизма в общую схему развития либидо.

Третьим источником такого, как мне кажется, вполне законного дальнейшего развития теории либидо являются наши наблюдения за душевной жизнью примитивных народов и детей и наше понимание их психики. У примитивных народов мы наблюдаем черты, которые могли бы быть приняты за проявление бреда величия, если бы встречались лишь в единичных случаях. Сюда относится громадная переоценка примитивными народами могущества их желаний и душевных движений, «всемогущество мысли», вера в сверхъестественную силу слова, приемы воздействия на внешний мир, составляющие магию и производящие впечатление последовательного проведения в жизнь представлений о собственном величии и всемогуществе. Совершенно сходное отношение к внешнему миру мы обнаруживаем и у современного ребенка, развитие которого нам гораздо менее ясно. Таким образом, у нас создается представление о том, что первично либидо концентрируется на собственном «Я», а впоследствии часть его переносится на объекты; но по существу этот переход либидо на объекты не окончательный процесс, и оно продолжает относиться к охваченным им объектам, как тельце маленького одноклеточного существа относится к выпущенным им псевдоподиям*. Мы, естественно, сначала не замечали этой доли либидо, так как исходили в нашем исследовании из невротических симптомов. Наше внимание приковали к себе только эманации этого либидо, его способность привязываться к внешним объектам и снова обращаться внутрь. Говоря в общих, более грубых чертах, мы видим известное противоречие между «Я-либидо» и «объект-либидо». Чем больше расходуется и изживается одно, тем бедней переживаниями становится другое. Высшей фазой развития «объект-либидо» кажется нам состояние влюбленности, которое представляется нам как отказ от собственной личности вследствие привязанности к объекту и противоположность которого составляет фантазия (или внутреннее восприятие) параноика о гибели мира[15]15
  Имеются два механизма этой гибели мира: один – когда всё либидо переносится на любимый объект, другой – когда оно целиком возвращается к «Я». – Примеч. З. Фрейда.


[Закрыть]. Наконец, что касается различных видов психической энергии, то мы полагаем, что сначала, в состоянии нарциссизма, оба вида энергии слиты воедино и наш грубый анализ не в состоянии их различить, и только с наступлением привязанности к объектам появляется возможность отделить сексуальную энергию в виде либидо от энергии влечений «Я». Прежде чем продолжить, я должен коснуться еще двух вопросов, которые вводят в самую сердцевину всех трудностей этой темы. Во-первых, как относится нарциссизм, о котором здесь идет речь, к аутоэротизму, описанному нами как ранняя стадия либидо? Во-вторых, раз мы признаем, что либидо первично сосредоточивается на «Я», то для чего вообще отличать сексуальную энергию влечений от несексуальной? Разве нельзя было бы устранить все трудности, вытекающие из отделения энергии влечений «Я» от «Я-либидо» и «Я-либидо» от «объект-либидо», предположив существование одной единой психической энергии? Относительно первого вопроса я отмечу следующее: совершенно неизбежно предположение, что единство личности «Я» образуется у индивида не с самого начала – ведь «Я» должно развиться, тогда как аутоэротические влечения первичны; следовательно, к аутоэротизму должно присоединиться еще кое-что, какие-то новые переживания, для того чтобы мог образоваться нарциссизм.

Требование дать определенный ответ на второй вопрос должно вызвать у всякого психоаналитика определенно неприятное чувство. С одной стороны, стараешься не поддаться этому чувству, вызванному тем, что оставляешь область непосредственных наблюдений ради бесплодных теоретических споров, а с другой стороны, все же нельзя избежать необходимости хотя бы попытаться дать объяснение явлениям, с которыми сталкиваешься. Несомненно, понятия вроде «Я-либидо», энергия влечений и т. п. не отличаются ни особенной ясностью, ни богатством содержания; спекулятивная теория этих отношений исходила бы прежде всего из точного определения понятий. Однако, по моему мнению, в том-то и заключается различие между спекулятивной теорией и наукой, которая создается посредством объяснения эмпирических данных. Последняя охотно отдает спекулятивному умозрению все преимущества гладкой, логически безупречной обоснованности и готова удовлетвориться туманными, едва уловимыми основными положениями, надеясь по мере своего развития ясно их определить и, быть может, заменить их другими. Но эти идеи образуют ту основу, на которой зиждутся все построения нашей науки; такой основой является исключительно наблюдение. Идеи же составляют не самый нижний фундамент всего научного здания, а только верхушку, крышу его, и могут быть сняты и заменены другими без всякого вреда для целого. В последнее время мы переживали подобное явление в физике, основные воззрения которой о материи, центрах силы, притяжении и т. п. вряд ли внушают меньше сомнений, чем соответствующие положения в психоанализе.

Ценность понятий «Я-либидо», «объект-либидо» заключается в том, что они возникли благодаря переработке самых детальных незначительных особенностей невротических и психотических процессов. Деление либидо на относящееся к «Я» и на связанное с объектами непосредственно вытекает из первого положения, отделяющего сексуальное влечение от влечений «Я». Такое деление предписывается анализом чистых неврозов перенесения (истерии, навязчивых состояний), и я знаю только одно – что все другие попытки объяснить эти феномены потерпели полную неудачу.

При полном отсутствии какого-либо учения о влечениях, дающего возможность ориентироваться в этом вопросе, вполне допустимо или, лучше сказать, даже необходимо проверить какое-нибудь одно предположение, последовательно проводя его до тех пор, пока оно не окажется несостоятельным или не подтвердится полностью. В пользу предполагаемого первичного подразделения на сексуальные влечения и влечения «Я», помимо удобства такого деления для аналитического изучения «неврозов перенесения», говорит еще и многое другое. Согласен, что этот момент мог бы допустить и другое объяснение, так как в таком случае дело шло бы об индифферентной психической энергии, становящейся либидо лишь благодаря акту привязанности к объекту. Но, во-первых, разделение этих понятий соответствует общепринятому делению первичных влечений на голод и любовь*. Во-вторых, в его пользу говорят биологические соображения. Индивид действительно ведет двойное существование – как самоцель и как звено в цепи, которой он служит против или, во всяком случае, помимо собственной воли. Даже сексуальность он принимает за нечто вполне соответствующее своим желаниям, между тем как, с другой точки зрения, сексуальность является только придатком к его зародышевой плазме, которому он отдает все свои силы в награду за наслаждение, являясь смертным носителем, быть может, бессмертной субстанции, подобно владельцу майоратного имущества, представляющему собой лишь временного владельца переживающего его майоратного института. Деление на влечения «Я» и сексуальные влечения в таком случае явилось бы подтверждением двойной функции индивида. В-третьих, необходимо помнить, что все временно нами допущенные психологические положения придется когда-нибудь перенести на почву их органической основы. Весьма вероятно, что тогда окажется, что особенные вещества и химические процессы воздействуют на сексуальность, и через их постоянство индивидуальная жизнь становится продолжением жизни рода. Мы считаемся с такой возможностью, подставляя вместо особых химических веществ соответствующие особые психические силы.

Именно потому, что я всегда стараюсь устранить из области психологии все чуждое ей, в том числе и биологическое мышление, я хочу в данном случае вполне определенно признать, что допущение отдельных влечений «Я» и сексуальных влечений, т. е. теория либидо, меньше всего зиждется на психологических основах и по существу обоснована биологически. Я буду поэтому достаточно последовательным и откажусь от этого положения, если психологическая работа покажет, что по отношению к влечениям более удобно пользоваться другими теориями. До сих пор, однако, их не было, сексуальная энергия либидо в глубочайшей основе своей и в конечном результате составляет только продукт дифференциации энергии, действующей вообще в психике. Но такого рода утверждение не имеет никакого значения. Оно относится к вещам, столь отдаленным от проблем, связанных с нашими наблюдениями, и имеет так мало фактического содержания в смысле положительных знаний, что с ним одинаково не приходится ни считаться, ни оспаривать его. Весьма возможно, что это первичное тождество энергии так же мало имеет общего с тем, что представляет для нас интерес с аналитической точки зрения, как первоначальное родство всех человеческих рас – с требуемым властью доказательством родства с покойником, оставившим наследство, для утверждения в правах наследства. Все эти рассуждения ни к чему не приводят. Так как мы не можем ждать, пока какая-нибудь другая научная дисциплина преподнесет нам стройное и законченное учение о влечениях, то для нас гораздо целесообразнее попытаться узнать, может ли пролить свет на эти основные биологические загадки синтез психологических феноменов. Примиримся с возможностью ошибки, и пусть это не удержит нас от того, чтобы последовательно проводить вышеупомянутое предположение о противоположности влечений «Я» и сексуальных влечений, которое стало для нас неизбежным выводом из анализа неврозов перенесения; но посмотрим далее, сможем ли мы плодотворно развивать такие предположения, не впадая во внутренние противоречия, и удастся ли нам применить их и при других заболеваниях, например при шизофрении.

Дело обстояло бы, разумеется, совершенно иначе, если бы было приведено доказательно, что теория либидо оказалась несостоятельной при шизофрении. К. Г. Юнг это утверждает, чем и принудил меня высказать все вышеизложенное, хотя я охотно воздержался бы от этого. Я предпочел бы молчаливо идти дальше той же дорогой, которую избрал в анализе случая Шрёбера*, не касаясь тех основных положений, из которых я исходил. Но утверждение Юнга по меньшей мере слишком поспешно. Приводимые им доказательства недостаточны. Сначала он ссылается якобы на мои собственные слова, утверждая, будто я почувствовал себя вынужденным, ввиду трудностей анализа Шрёбера, расширить понятие либидо, т. е. отказаться от его чисто сексуального значения и допустить полное отождествление либидо с психическим интересом вообще. Ференци в исчерпывающей критике работы Юнга изложил уже все, что было необходимо для исправления неправильного толкования моих слов. Мне остается только согласиться с названным критиком и повторить, что я никогда и нигде не заявлял об отказе от теории либидо. Второй аргумент Юнга (трудно допустить, чтобы потеря нормальной функции реального могла быть обусловлена исключительно отщеплением либидо от своих объектов) представляет собой не доказательство, а декларацию; этот аргумент, предрешая вопрос, делает всякое обсуждение его излишним, потому что вся суть вопроса в том и заключается: возможно ли это, и если возможно, то каким образом. В следующей своей большой работе Юнг очень близко подошел к уже давно намеченному мною решению вопроса: «При этом нужно принять во внимание – на что, впрочем, ссылается Фрейд в своей работе о Шрёбере, – что интроверсия Libido sexualis* ведет к концентрации его на «Я», вследствие чего, может быть, и наступает потеря функции реальности. В самом деле, возможность объяснить таким образом психологию потери функции реальности очень соблазнительна». Но он не останавливается подробно на этой возможности. Несколькими страницами ниже он открещивается от этого взгляда замечанием, что при таких условиях создалась бы психология аскетического анахорета, но не Dementia praecox. Как мало такое неподходящее сравнение может помочь разрешить вопрос, показывает соображение, что у такого анахорета, «стремящегося искоренить в себе всякий след сексуального интереса» (но только в популярном значении слова «сексуальный»), вовсе не должны непременно проявляться признаки патогенного приложения его либидо. Он может совершенно потерять сексуальный интерес к человеку, но сублимировать его, выказывая повышенный интерес к божественному, к природе, к животному миру, причем либидо его не подвергается интроверсии в области фантазии и не возвращается к «Я». Такое сравнение, по-видимому, наперед не допускает возможности отличать интересы, исходящие из эротических источников, от всякого рода других интересов. Вспомним далее, что исследования Швейцарской школы, при всех ее заслугах, объяснили только два пункта в картине Dementia praecox: существование при этой болезни тех же комплексов, какие встречаются и у здоровых людей, и у невротиков, и сходство фантазий таких больных с народными мифами. Но, помимо этого, они не могли пролить свет на механизм заболевания. А потому мы считаем неверным утверждение Юнга о том, что теория либидо оказалась не в состоянии объяснить Dementia praecox, вследствие чего потеряла значение и по отношению к другим неврозам.

2

Непосредственное изучение нарциссизма, как мне кажется, встречает особые препятствия. Основным подходом к такому изучению остается, пожалуй, анализ парафрении. Подобно тому как «неврозы перенесения»* дали нам возможность проследить либидозные проявления влечений, так изучение Dementia praecox и паранойи позволит нам понять психологию «Я». И опять мы должны будем составить представление о том, что является простым для нормального человека на основании изуродованного и преувеличенного в патологических случаях. Но нам все же открываются еще некоторые другие пути, ведущие к более близкому знакомству с нарциссизмом, их-то я и хочу последовательно описать. Это важно для изучения психологии больного, страдающего от физической боли, психологии ипохондрии и проявлений любовного чувства у обоих полов.

В оценке влияния органической болезни на распределение либидо я следую указаниям, полученным мною в беседе от Ференци. Как всем известно и кажется вполне понятным, человек, мучимый физической болью и неприятными ощущениями, теряет интерес к объектам внешнего мира, поскольку они не относятся к его страданиям. Более точное наблюдение показывает, что у больного пропадает также и либидозный интерес, он перестает любить, пока страдает. Банальность этого факта не должна нам помешать описать его, пользуясь терминологией теории либидо. Мы сказали бы в таком случае: больной сосредоточивает свое либидо на своем «Я», отнимая его у объектов, с тем чтобы по выздоровлении вернуть его им. В. Буш* говорит о поэте, страдающем зубной болью: «Душа пребывает исключительно в тесной ямке бокового зуба». Либидо и интересы «Я» испытывают при этом одну и ту же участь, и тогда их снова нельзя отделить друг от друга. Известный эгоизм больных берет верх над всеми интересами без исключения. Мы находим это вполне понятным, потому что прекрасно знаем, что, находясь сами в таком же положении, будем вести себя так же. Исчезновение самого сильного любовного порыва вследствие телесных заболеваний и смена его полным равнодушием составляют тему, которая находит широкое применение в юмористической литературе.