Читать книгу "Искушение. Любовь. Свобода. Одиночество"

– Я никуда без тебя не уйду…

Марию это немного успокоило.

– А знаешь, – сказала она, – Давай уйдем. Оставим этот город и уйдем. Как можно дальше. Прочь из ненавистного Ершалаима! Присоединимся к первому же каравану, что идет в Индию, и оставим эту жизнь навсегда! Построим хижину на берегу моря и будем жить в ней вдвоем. Вдвоем, на всем белом свете! Уйдем отсюда…

Мария умоляюще смотрела ему в глаза. Иисус помолчал немного и произнес:

– Любимая… Боюсь, что ничего уже не изменить. Но сегодня же ночью я попрошу Отца отпустить меня. Быть может, Он пронесет эту Чашу мимо меня… Но знаешь, что бы ни произошло и каков бы ни был Его ответ, мы не расстанемся. Даже в Раю…

Мария подняла глаза:

– На Небесах?

Он задумался на мгновение о чем-то и улыбнулся:

– Ну, почему на Небесах… Может, и на Земле… Мы же придем сюда еще раз… Когда-нибудь, когда придет время…

Мария нежно положила голову на грудь любимому и закрыла глаза.

– Ты боишься смерти? – спросила она тихо.

– Ее боятся лишь те, кто не умеет Любить. Для настоящей Любви смерти нет. Что вообще есть Смерть? Ценное украшение для Любви, необходимая приправа, делающая нашу Любовь Вечной. А ради Вечной Любви стоит и умереть. Смерть – лишь мимолетная разлука двух любящих сердец, которые, не смотря ни на что, отыщут друг друга. Так создан Мир.

– Мы найдем друг друга? Ты обещаешь?

– Обещаю.

Луч зарождающего Солнца едва коснулся крыш. С улицы послышались первые звуки городской суеты. Пробуждался древний Ершалаим. Исчезая, таяли предрассветные тени. Две фигуры еще долго стояли, обнявшись во внутреннем дворике. А затем в проеме хижины исчезли и они.

Глава 12. Казнь

В цепи связок,

В горле комом стучится крик,

Но, настала пора,

И тут уж кричи не кричи,

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть.

Как шатались менты,

Об траву вытирая мечи,

И как хлопало крыльями черное племя ворон, Как смеялось Небо, А потом прикусило язык, И дрожала рука, У того, кто остался жив, И внезапно Вечность вдруг

Превратилась в Миг…

«Легенда» В. Цой

Утром меня разбудил звонок по телефону. На проводе был Чичиков.

– Сань! Я в твоем подъезде, давай быстрей, выходи! – кричал он в трубку дрожащим голосом.

Я не стал долго собираться, на улице было холодно. Накинув черную куртку, спустился на лифте вниз. В подъезде у окна стоял Чичиков.

– Принес?

Я молча протянул ему горошину и глянул в окно. На улице стоял март, но дяситградусные морозы и снег говорили о том, что природа в этом году не собирается спешить с весной.

В окне я заметил, как к подъезду бежит щупленький паренек. Поднимаясь по ступенькам, он на ходу достал из-за пазухи пистолет «Оса».

– Это с тобой? – спросил я Чичикова безразлично. Но он ничего не ответил. Его глаза забегали, и он рванул к выходу, торопясь впустить парня и открыть ему домофон. Парень, подбежав ко мне, направил в упор черный ствол. Я глянул в окно: Чичиков, оглядываясь, бежал от дома.

– Госнаркоконтроль! – закричал паренек.

От лифта ко мне шагнули шесть крепких фигур.

«Чичиков, Искариот…», – едва успел подумать про себя я, когда в глазах брызгами разлетелись стекла очков, бывших в ту минуту на мне.

Первый удар пришелся в голову. Зазвенело в ушах. Второй удар уже был нанесен чьей-то ногою под ребра в живот. Мелькнули в глазах летящие в воздухе три тысячерублевые купюры. Сзади на моих запястьях защелкнулись наручники, оставив незащищенными пустые карманы моей куртки. Один, с лицом Безносого убийцы Гестаса, демонстративно расстегнул молнию кармана. Я увидел, как купюры, летавшие мгновение назад в воздухе, тянутся вслед за корявой рукой Гестаса в мой карман. Я присел, чтоб не дать ему запихнуть мне деньги. Но серия ударов в голову отправила меня в глубокое небытие.

Очнулся я в крови, в клетке отдела. Руки отекли и сильно болели. Голова была разбита. Словно сквозь пелену я услышал голос Гестаса.

– Ты сейчас напишешь своей рукой, что получил эти деньги как плату за героин.

– Я не буду писать того, чего не было, – с трудом вымолвил я и не узнал своего голоса.

Как знаешь… Понятые! – скомандовал Гестас, и из окружения шагнули парни, принимавшие участие в избиении в подъезде: очевидно, это были сотрудники Гестаса. От них разило водкой.

– Распни! Распни! – кричали они.

Следующее, что я помню, это как меня подвешивали в клетке на «дыбу».

Одна пара наручников была затянута на запястьях сзади, другая, хромированная уже висела под потолком, зацепленная за трубу, торчавшую из стены. Меня приподняли над скамейкой и зацепили одни наручники за другие. Руки вывернуло наизнанку, раздался хруст костей в запястье, невыносимая боль, пронзившая все тело, заставила меня закричать. Я повис на наручниках, отчего они затягивались еще крепче и впивались в плоть. По рукам потекли струйки липкой крови.

Послышался пьяный женский голос:

– Туман, не перестанешь орать, я сама тебя … (изобью). Петь мешаешь, – материлась девушка.

Последовал удар, нанесенный Гестасом в лицо, которое, очевидно, представляло уже кровавое крошево. И я потерял сознание…

ГДЕ ТВОИ КРЫЛЬЯ, АНГЕЛ?

Очнувшись, я увидел, как капает соленая кровь на пол подо мною. Капля за каплей.

Кап… Кап… Кап…

Рук я не чувствовал. Какое время суток я не знал. Сколько прошло? Сутки, трое? Из кабинета, что был неподалеку от клетки, слышалось пение пьяной женщины. Она пела под играющий магнитофон, сильно фальшивя. Я узнал песню Кукрыниксов «По раскрашенной душе». Я застонал от боли. Пение стихло, и послышались шаги.

– А… очнулся…, – я видел лишь женские ноги в клетчатых кофейных штанах, обутых в тяжелые сапоги с кровавым подбоем.

– Квартиру отдашь, отпустим, – сказала она.

– Нет, – прохрипел я в ответ.

– Ну, тогда, тюрьма тебе квартира, – сказала она и позвала одного из собутыльников из кабинета.

Вышел парень, видом напоминавший Марка Крысобоя. Зазвенели ключи, и он, открыв клетку, разомкнул наручники у меня над головой. Я рухнул на пол в лужу своей крови.

– Сегодня пятница. Не подпишешь сейчас, мы оставим тебя тут до понедельника. Человек живет без воды три дня.

– Тащи его ко мне! – крикнула девушка из кабинета.

В это мгновения оттуда вынырнула фигура Чичикова, пробегая мимо моей клетки, он радостно прятал в карман на рукаве горошину, которую я ему дал. Умереть в субботу или воскресенье не входило в мои планы. Хотелось пить. Марк, притащивший меня в кабинет к девушке, удалился. Мы остались с ней одни.

– Я буду твоим следователем. Меня зовут Светлана Ермолка.

– Дайте попить, – попросил я, зная, что ничего не смогу сказать липким окровавленным ртом. Девушка, ей было около тридцати, открыла свой стол и достала оттуда непочатую бутылку водки.

– Ну, что, открывай, Туман! Налей себе и даме, стаканы сзади тебя на полке.

Я обернулся: на полке, подобия кабинетного серванта, стояла симфония из стаканов. Выбрав беглым взглядом самый чистый из них, я поставил его на стол и открыл бутылку.

– Я не буду водку, – сразу предупредил я Ермолку. Она удивилась, но не огорчилась.

– Ну, тогда налей даме! – торжественно, словно тост, произнесла она.

Я налил ей полный стакан до краев. Она смерила его оценивающим взглядом, который уже был сильно не трезв, но девушка решила сделать неуклюжую попытку показать свое смущение и кокетство.

– Это даме? – спросила она и заблудила шарящим взглядом по сторонам в поисках закуски.

– Даме, – сухо ответил я.

– Ну, ладно…, – она взяла стакан и, как заправский сапожник, осушила его до дна, занюхав тотчас рукавом.

– Сейчас я выпишу задержание тебе на 48 часов. Ты пока подозреваемый. – словно заученную фразу отчеканила она, но слово «подозреваемый» она выговаривала как «подзззреваемый», с трудом. Зашел Крысобой.

– Можем увозить в КПЗ? – спросил он.

– Взззите…, – следачку развезло. Меня вывели на улицу. На улице уже стояла вся компания. Безносый убийца Гестаса, завидев меня, спросил бахвальным тоном:

– Ты бегаешь быстро? Но у меня есть маленькие девятимиллиметровые друзья, которые еще быстрее! Ха! Ха! Ха!

Я еле дошел до машины.

– Кровью не извози сиденье. У меня новые бархатные чехлы – заворчал на меня возница-мент.

– Хорошо, что на Голгофу поеду на колеснице…, – подумал я, пешком не дополз бы.

Мы ехали по ночному городу, где я родился и вырос. Красная горка, Черная гора… Город Черных Ворон. Возникало непонятное чувство тоски, хотя в глубине души я знал, что все будет правильно, на этом построен Мир. Мы проезжали мою Лысую Гору.

Меня привезли в изолятор временного содержания, попросту ИВС. Была глубокая ночь, что говорило о том, что в отделе меня истязали около двенадцати часов. Открыв дверь камеры, продольный дежурный не стал включать свет, чтоб не будить других жителей. Он лишь указал на свободную шконку и протянул комплект белья. Я добрел и, упав без чувств, тут же уснул.

Мне приснился отец. Голос Змея не был печален, как в нашу последнюю встречу, и это придавало мне сил.

– Ты молодец, сынок. Ты вел себя достойно и во время предательства Иуды и во время Казни. Держись.

Когда он это сказал, я почувствовал, как сильна его отцовская любовь ко мне, как сильно он все же меня Любит…

– Сынок, – обратился он ко мне. – Перенеся эти тяжелые испытания с достоинством, ты заслужил Подарок. Сила решила сделать тебе Дар.

– Какой же? Меня отпустят?

– Пусть этот Дар будет для тебя сюрпризом, иначе не интересно жить.

– Хорошо, я не буду спрашивать.

Змей немного помолчал, а затем произнес:

– У тебя, случайно, не возникало чувство «дежавю» во время Казни?

– Возникало, несколько раз, пожалуй. Сначала в глазах Чичикова я прочел в подъезде то, что однажды, вроде, уже читал. Затем, когда меня подвешивали на «дыбу», все эти приготовления… да и суета со звоном железа… Еще давило на уши «Распни… распни…»

Но, пожалуй, самым сильным впечатлением с «дежавю» был момент, когда я едва выговорил пересохшим ртом «Дайте пить», но вместо воды мне дали бутылку водки…

– Не вместо воды тебе дали водку, а вместо уксуса! Но ты и тут проявил свою суть: ты не стал пить водку, а напоил ею Ермолку… Я горжусь тобой, сын!

– Я рад, отец, что не подвел тебя и оправдал твои ожидания. Что там у нас по плану не пережито еще?

– Осталось последнее, пожалуй. Суд. Но, тут, думаю, будет все как по нотам. Ладно, поправляйся и будь готов принять Дар от Создателя. Думаю, ты будешь счастлив его получить.

Змей, сказав это, многозначительно крякнул и исчез.

Проснулся я от боли. Болело все тело. Побои не прошли для меня бесследно. А отсутствие в камере зеркала не давало мне возможности увидеть свое лицо. Трижды за выходные вызывали скорую. Но всякий раз, когда приезжали реаниматоры, они интересовались у сотрудников ИВС, кто это и за что задержали. На что сотрудник, сопровождавший меня, скорее, даже тащивший меня на себе до комнаты свиданий с адвокатом, шутил любопытным медбратьям:

– Это наркоторговец. Продавал детям в школе наркотики.

На что врачи, глядя на меня с ненавистью, мерили давление и, дав аскорбинку, уезжали. В этом аду прошли выходные.

В понедельник утром окошко, через которое кормили задержанных, открылось, и я увидел Ее голубые глаза…

За дверью стояла девушка. Стройная, скорее, даже худенькая фигурка, темные волосы до плеч… и глаза… Эти Голубые Глаза…

– Здравствуйте, – сказала она мне. – Вас били?

Я был в смятении. Что ей ответить? Если сказать «били», значит, какой я мужчина, раз жалуюсь девушке. А если скажу «не били», значит, синяки и кровоподтеки, разбитая голова – это мое нормальное состояние и таким меня нашли где-нибудь на улице.

– Я вас осмотрю у себя в кабинете, – сказала она, не дождавшись от меня ответа.

И меня вывели, минут через пятнадцать, к ней в кабинет.

– Боже мой… – воскликнула девушка, увидев мое тело. – За что же они вас так? А эти синие ноги…

Я посмотрел на свои ноги. Это был один сплошной синяк.

– Наверное, одеяло в камере красится…, – получилось неуклюже соврать у меня.

– Я должна описать все ваши побои, – сказала она и раскрыла журнал.

– Но, сначала, я сделаю вам обезболивающее.

Мне показалось, что она чувствует мою боль. Как красива она была в эти минуты. Как стройна и чиста…

– Знаете, – сказал я, наконец. – Мне кажется, у меня треснуло запястье.

– Дайте вашу руку.

Я дал ей правую кисть, повернув шрамом от гвоздя так, чтоб она его не видела. Она взяла нежно мое запястье своею изящной ручкой, и, встретившись взглядами, мы на мгновение замерли. Непонятная волна окатила все мое существо. Сердце бешено заколотилось. Я почувствовал, что знаю эту девушку очень давно… Было видно, что и она сильно заволновалась, не понимая, что с ней происходит.

– Как вас зовут? – спросил я, глядя в ее голубые глаза.

– Дарья, – ответила девушка, опустив глаза скромно вниз.

– Вроде, все нормально, но я чувствую, у вас брадикардия, замедленное сердцебиение. Я дам вам что-нибудь от сердца.

Что можно дать мне от Сердца?! Дашенька?

Меня привели обратно в камеру уже совсем другим человеком. Стало совершенно все равно, что будет дальше и дадут ли ход уголовному делу. Любовь, большая, всепоглощающая, она излечивала мою Боль. Откуда я знал эту девушку, ведь раньше мы, вроде, не встречались? Каждое утро я ждал Дашу. Моя камера находилась на третьем этаже здания, и по утрам я прислушивался к цоканью дамских каблучков по крыльцу. Она приходила на работу, и, переодевшись в белый халат фельдшера, сразу шла ко мне.

Тюрьма не приняла бы меня с такими побоями, и мне повезло, что было решено оставить меня в ИВС еще на неделю, подарив мне еще семь дней возможности видеть эту удивительную девушку. Затем меня перевезли в Можайскую тюрьму.

Прошло два месяца и меня вернули в ИВС на один день, чтобы ознакомить с результатами экспертизы. И я вновь увидел Ее. Она пришла поинтересоваться, как у меня дела. По взгляду ее голубых глаз я сразу понял, что и она меня рада видеть.

– Знаете, Даша, у меня начинается брадикардия, едва я вижу вас, – сказал я ей и увидел, как она впервые улыбнулась.

– Дайте, я потрогаю ваш пульс…

Я протянул ей руку. Она взяла меня за запястье и вновь посмотрела мне в глаза.

– О, боже! Что за мучение быть разделенным с Любимой тюремной решеткой и не иметь возможности признаться ей в своих чувствах!

И вновь по всему моему существу пробежала волна непонятных предчувствий.

– На этот раз, ваше сердце бьется слишком быстро… – произнесла она. – Что с ним происходит?

Действительно, Даша, что происходит с моим Сердцем? Но Дашин взгляд говорил о причине красноречивей всех медицинских терминов и диагнозов.

Вечером меня вывели в камеру допроса, к следователю. В комнату вошла Ермолка.

– Вот, Туман, два грамма, пятьдесят пять сотых. Особо крупный. Ознакомься и распишись.

Я взглянул на бумаги с экспертизы. Откуда взялось так много? Горошинка не могла весить столько… Внизу была фотография, на которой горошинки не было и в помине. Там высилась кучка белого, словно мука, порошка. Я прокрутил события Казни и вспомнил, что когда висел в клетке, помимо слов «Распни!», слышал слова Гестаса из кабинета: «Давай, сыпь ему по максимуму!»

Конечно, дошло до меня, горошинку отдали Чичикову в качестве оплаты его предательства, в качестве 30 серебряников. Откуда здесь взяться той горошине. Но зачем насыпали так много?

– Особо крупный размер начинается с двух с половиной грамм, – сказал тучный мужчина в углу. – Я буду, если хотите, вашим адвокатом. Меня зовут Цветок. Здравствуйте.

Его голос, да и сам он напоминал Вини-Пуха. Я сразу подумал, почему бы и нет, успешный адвокат не может быть голодным. А этот, цветущий, уж никак не голодал. Я рассказал ему, что там была горошинка, а не эта куча дерьма.

– Ну, это дело такое, тут все ясно, за горошинку тебе дали бы максимум год, а может, вообще не посадили бы. А вот за особо крупный от 8 до 20 лет светит, а операм, за то, что раскрыли особо тяжкое преступление, премию дадут, а может, и в звании повысят. А делов-то, долго что ль навесить, сколько им надо? Вот они и навешали тебе от себя лет на двадцать… Но, мы, думаю, сможем доказать твою невиновность. Тут сказано, что это находилось в упаковке из фольги. Мы настоим на экспертизе, и, если отпечатков твоих пальчиков тут нету, мы докажем, что это не твое.

– Хорошо, – согласился я.

Глаза Ермолки тут же виновато забегали.

– Ну, не знаю, я не виновата, то, что мне дали опера, то я эксперту и отвезла.

Меня снова вернули в тюрьму. Отпечатков моих пальцев на фольге не оказалось. Зато оказались отпечатки, принадлежавшие третьим лицам. Так было сказано в заключении эксперта. Кому, как ни операм или Ермолке, они принадлежали. Я ожидал Суда, готовясь к активной защите, в надежде, что смогу доказать допущенные нарушения. Я приготовил для своего Вини Пуха труд, написанный мною на пятнадцати листах. Ему оставалось лишь их вслух зачитать. Все было готово к бою с обвинением, но в ночь перед Судом, мне вновь приснился Змей.

– Завтра, ты, сынок, откажешься на Суде от битвы.

– Почему, отец? У меня есть все шансы выйти победителем.

– Ты мне веришь, сын? – спросил вдруг Змей.

Я всегда верил ему. Если не верить отцу, кому тогда верить? Не людям же… Тем более, он всегда знал, что делает.

– Верю.

– Вот тогда откажись от битвы, согласись молча со всем, что они скажут, и сам откажись от дачи показаний. Ты не должен доказывать людям что-либо, ТЫ ВООБЩЕ ИМ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН. Ты все понял?

– Да, отец.

– Не подведи меня, сын.

И наступил день Суда. Я сделал все, что сказал мне отец. В зале сидела лишь моя Мама. Привели Чичикова. Его уши почернели, говоря о том, что Смерть уже его приметила.

В черной мантии, с белой от седины головой, в зал вошел судья. А.

– Я отказываюсь от дачи показаний, игемон, – сказал я громко, но спокойно.

Цветок увлеченно читал газету, прокурор запросил восемь с половиной лет тюрьмы. Больно было смотреть на Мать, но она держалась. Суд удалился на совещание. На оглашение приговора остались лишь конвоир, судья, я и моя Мама.

– Именем Российской Федерации…, – начал судья, – приговорить к восьми годам и одному месяцу лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.

Молоток судьи коснулся наковальни.

Я выслушал приговор спокойно. Когда меня вел конвоир на третий этаж в мою камеру, на ступеньках навстречу нам вышел какой-то сотрудник.

Он спросил:

– Ну, чего, Туман, окрестили? Сколько дали?

– Восемь, – ответил я.

В это мгновение я почувствовал, как позади меня кто-то замер в волнении, услышав эти слова. Будто какая-то часть меня внутри ощутила эту волну боли. Я обернулся. Позади меня, прижав к груди обеими руками журнал, замерла Даша. Ее волнение передавалось мне, будто мы были связаны какой-то незримой нитью. В ту ночь она осталась на дежурство.

 
Ночь темна,
Мир отчаянно пуст,
Облака плывут домой.
До тебя долетит моя Грусть,
Упадет с ресниц слезой…
 

Ночью кормушка открылась, подойдя, я увидел Дашины глаза. Сколько тоски и душевной боли было в них!

 
Жизнь и Смерть – всего лишь два мгновенья,
Бесконечна только Наша Боль…
 

Я протянул ей ладони, она нежно положила в них свои. Вас завтра увозят? – спросила она, и голос ее дрогнул.

– Да…

– Вы… Вы… Вы такой хороший…, – произнесла она дрожащим голосом. Мы смотрели друг другу в глаза, и она гладила мои ладони.

 
Тень Луны Скроет раны мои,
Превратит рубины в Кровь,
И оставит меня одного Умирать среди снегов…
Я б хотел всю жизнь начать сначала,
Но ее лишь можно оборвать…
 

Утром меня увезли в тюрьму в последний раз, там я должен был ожидать этап в далекие северные лагеря.

В тюрьме мне снова приснился Змей.

– Ну, что, понравился тебе Подарок Создателя? – спросил он.

– Какой?

– Эх, ты… Ты так ничего и не понял. А понял ли ты, хотя бы, кем была та девушка? А, мастер?

– Нет…

– Вспомни хотя бы, кто находился у Креста, во время крестных страданий Христа?

– Его Мать Дева Мария, и… Мария Магдалена.

– Ну, и ты не понял, кто омыл твои раны, кто был с тобою рядом во время Суда… А ведь, чтобы она смогла это сделать, чтоб все было, как Должно было быть, ее пришлось сделать фельдшером в КПЗ, учреждение-то пенецитарное и не у всякого есть доступ к твоему телу. Да, сынок, это Магдалена. Ее «я» было перенесено так же, как и твое «я», в это тело. Ну, понял, наконец?

До меня начинало доходить.

– Неужели, это моя Маргарита?

– Наконец! Это твоя Маргарита, сынок. Это она.

И тут я вспомнил все. И свои сны с Синеглазой Незнакомкой… Вот, где я видел эти голубые глаза и эту стройную фигурку. Это была Она… Вспомнил Наше с Маргаритой Море, где так Счастливы были мы.

Как «я» Христа было перенесено в твое существо, так и «я» Магдалены было перенесено в существо Маргариты, сразу, как она была убита людьми…

Ком подступил к горлу.

– Убита?

Я не верил, что мою Марию мог кто-то убить…

– Да, ты не мог знать, это произошло после того, как тебя распяли.

Твои ученики обвинили ее в блуде и, согласно законам Моисея, ее забили камнями… Собрался весь Ершалайм… Думаю, им не понравилось Евангелие, написанное Магдаленой о тебе. Они сожгли его, а ее убили…

В глазах у меня потемнело, и слезы душили меня.

Конченные мрази, все эти архангелы и гавриилы, Михаилы, павлы и петры, апостолы и марки крысобои… Этому ли я их учил? За что? ЗА ЧТО ОНИ УБИЛИ МОЮ МАГДАЛЕНУ? А люди? Я мог еще им простить то, что они прибили меня к Кресту, я мог еще им простить молчание стада при этом, я мог еще им простить мое Второе Распятие спустя 2000 лет… Но, Мария… Ее Кровь возопиит ко мне, за что они ее? Не поделили власть, и она им помешала?

Слезы душили меня. Я вспомнил тот момент, когда впервые увидел эту девушку. Я пришел на Иордан омыть ноги и увидел тогда Ее… Она полоскала в мутных водах белье… И я подошел… Как красива она была, как мудра. Это самое светлое, что было у меня… и они ее убили… забили камнями.

Я был не в силах сдержать слез и воскликнул:

Отец! Ты говорил, что память Христа умерла вместе с ним… Тогда почему я помню все это? Почему мне так больно? Почему я так сильно Люблю Магдалену?

– Эта Любовь, сынок, сильнее Смерти.

Это и есть Вечная Любовь…

И утри слезу, Магдалена Христа воплотилась в Маргариту Антихриста. Это так же верно, как в именах Магдалена и Маргарита одинаковое количество букв, ровно столько же, как и в словах Александр и Антихрист.

– Я никогда об этом не думал…

– А зря. Я тебе намекал, что скоро Создатель сделает тебе Дар. И Маргарита так тебе и представилась…

Я вспомнил момент нашего знакомства. «Как вас зовут?» – спросил я.

– Дарья, – ответила она. ДАР Я…

А я, будучи переполненным чувствами, не обратил на знаки никакого внимания. Непростительно для воина.

– Отец, ты не мог, разве, сказать мне раньше? Хотя бы намекнуть.

– И что бы от этого изменилось? Знаешь, а ты ей письмо напиши и передай с оказией на ИВС.

– Я так и сделаю.

Мы помолчали. Столько радости и столько боли было в том, что я нашел Ее, мою Вечную Марго.

– Сынок, а признайся мне, старику, ведь понравилась тебе она? Эта девушка с твоей ненаписанной картины?

– Отец…

– Ну, не смущайся. Знаешь ли ты, кем энергетически она является для тебя? Это не простая девушка, сын мой. Она была создана специально для тебя, что называется, из твоего ребра. Она является твоей недостающей частью, твоей Второй Половиной.

Поэтому, когда ваши тела приближались друг к другу, вы оба ощущали непонятное чувство удовольствия, а, представляешь, если будете вместе, вообще с ума сойдете от Наслаждения… И даже то, что ты имел крайне неприглядный вид, был небрит, в кровоподтеках и синяках, это не смогло сбить с толку ее женское сердце. Она чувствовала тебя энергетически. Можно сказать, вы – недостающие половинки друг друга на уровне ДНК.

– Ты говоришь, если будем вместе?! Восемь лет, отец, это же целая вечность… восьмерка бесконечности лет. А Даша даже и не догадывается, кто мы друг для друга.

– У тебя есть лишь один единственный шанс получить свою Маргариту, сын. Не знаю, пойдешь ли ты на это…

– Скажи, какой?

– Ты должен написать книгу и в ней все ей объяснить. Докажи ей, что ты тот, кто есть! Ведь мастер это не тот, кто только носит шапочку с вышитой буквой «М».

В это мгновение я вспомнил, что в детстве у меня была такая шапочка. На ней красовалась вышитая буковка «М». Мама говорила, что нам отдали ее Мальковичи, когда их сын из нее вырос. Никаких Мальковичей я не знал, но шапочка мне очень нравилась.

– Напиши книгу.

– Но я не писатель…

– А ты пиши как воин. Прими это как вызов. Только представь: ты побит, скомкан, уничтожен, закован в кандалы и отправлен в занесенные снегом севера. Человечество празднует победу. Но воин, которому уже нечего терять, настоящий воин, использует подобное безысходное положение, чтоб нанести свой смертельный удар. Открой людям глаза на Правду.

– Да мне глубоко плевать на людей. Я из тех Мессий, что Мессией быть не хотят.

– Я знаю, сам тебя так воспитал, и поэтому единственный способ тебя подвигнуть на какой-либо поступок-это Любовь. Вечная Любовь. На что ты готов ради Вечной Любви, сын? На что ты готов ради Маргариты?

Задел за живое, словно за обнаженный нерв.

– На все, отец.

– Есть еще один момент. Ты составил Карту Бессмертия, Карту Пути к Знанию, но она не работает. Ничего не хочешь у меня спросить?

– Я собрал все части Знания, но у меня, если перенести с пентаграммы на кисть человеческой руки, возникает одна загвоздка.

– Давай вместе разберемся. Большой палец и мизинец ты открыл полностью, затем, Правило трех «Б», и в чем проблема?

– Две буквы «Б» я открыл. Это указательный и средний пальцы. У меня остается палец без имени. Безымянный то есть.

– Он потому и безымянный, что Антихрист, когда писал Число Зверя, не знал, что написать… Правило трех «Б» – это Троица, если ее спроектировать на антидогму, правильно? Отец, Сын, Дух… Верно?

– Ну…

Указательный, получается, «отец», кто у нас под литерой «Б»?

– Булгаков, указующий на Мастера и Маргариту, для тебя, Михалыч, он дает отчество. Михаил – «отец». Дальше, вторая литера «Б», средний палец. Кто? Сын. Кто у тебя под средним пальцем?

– Бах Ричард. «У меня есть летающий на допотопных этажерках Сын, который согласен со всем этим», – процитировал я надпись на титульном листе к «Иллюзиям» и «Чайке Джонатану».

– Верно, обе книги написаны о тебе, о твоем Поиске. И кто у нас такой безымянный остается? Дух? Кто у нас Воплощенный Дух?

– Туман… Значит, последний луч пентаграммы – звезды, это мой труд?

– Но ведь я не «Б»…

– Ха! Ха! Ха! Рассмешил. Посмотрите на него! Не «Б» он. Да ты трижды «Б»! Теперь твой ход, мастер. Если хочешь, чтоб пентаграмма начала работать и впустила в мир Силу, ты Должен написать этот труд. Поэтому, зная, что ты не захочешь этого сделать просто так, Сила заковала твою Маргариту в мире людей. Подобно Спящей Принцессе она спит и ждет, что гы ее разбудишь своей Любовью. Ее-то ты захочешь освободить от сонного плена?

– Я напишу эту книгу, отец, даже если открою ею всему человечеству ворота в Ад…

– Вот это Настоящая Любовь, сын мой, Истинная, Вечная. Я горжусь тобою как никогда. Я помогу тебе написать сей фундаментальный труд. Я пришлю тебе на помощь домработницу Наташу. Она поможет отпечатать и подшить листы книги.

– Как назовем?

– Название должно выражать суть. Пусть то, с чего все началось, тем все и закончится.

– Искушение? Красивое название.

– У тебя, сынок, есть восьмерка бесконечности лет, чтоб написать эту книгу. Тебя казнили весной, и, как только напишешь, тоже освободишься весной, в апреле.

Я услышал песню Эмиссара.

 
На теле ран не счесть,
Не легки шаги,
Лишь в груди горит Звезда.
И умрет в апрель,
И родится вновь,
И придет уже Навсегда…
А Он придет,
И приведет за собой Весну…
 

– Есть только одна маленькая просьба, сынок. Личная.

– Какая, отец?

– Отдай мне одну главу, назови ее Глава Змия.

Какую?

– Тринадцатую.

– Не вопрос, отец.

– Знаешь, однажды Создатель дал заповедь людям: «Плодитесь и размножайтесь». Христос принес в мир заповедь: «Да любите друг друга». Остались лишь мы с тобою, сын.

– Ну, отец, я-то знаю, что должен сказать человечеству, а ты?

– А я потому и прошу целую главу, чтоб разъяснить свою заповедь, которую там дам.

– Мне немного стало грустно от того, что приходится уезжать далеко, от только что нашедшейся Маргариты. Змей это заметил и решил меня подбодрить:

– Кое-кто, а точнее, Кот Баюн, уже едет этапом в тот далекий северный лагерь, где ты будешь писать книгу.

Я представил ободранный столыпинский вагон, где на верхней полке с кружкой чифира в руках едет Кот.

– А, вообще, сынок, – произнес Змей, – это такая возможность побывать на самом дне преисподней, среди воров, насильников и убийц. Увидеть их души, вывернутые наизнанку и самому пережить ад. Целую восьмерку бесконечности лет. В аду, я буду с тобою рядом.

– Это Наслаждение, отец! – сказал я печально.

Эмиссар пропел из «Антихриста»:

 
Я рожден был ночью,
В час молитвы волчьей,
В темном логове зверей.
Черный Ангел Ада
Был со мною рядом
На кругах людских страстей.
Я прошел сквозь пламя.
Был огнем и камнем.
Червем был средь мертвых тел…
 

– А ты заметил, сынок, что «Алиса» и «Ария» поднимают твое настроение Духа? Это непростые группы, сынок. Это чистое проявление Духа в музыке. Они поют о тебе и для тебя.

Сейчас ты заслужил носить Печать в своем имени. Итак, твой Крест – косой. У вас с Христом один Крест на двоих. Если разломить его пополам, получится один с небольшой косой перекладинкой, где у Христа были ноги. Это твоя заглавная буква «Т» – Туман, Дух во плоти. Глядя на Крест Христа, видно, что следом за ним, из земли растет твой Косой Крест. Ставим твою букву «Т» в центр Печати. Затем, помнишь, как обозначается стрелка компаса и куда она указывает?

На север.

Ставь «Т» подобно стрелке компаса. И обозначь стороны света.

Зюйд и Норд.

Получится S – Т – N. А теперь заполним пространство вокруг Тумана с севера до юга Арией и Алисой, музыкой твоего Духа. Получится – SATAN. Вот твоя Вечная Печать, Сын. И еще. Когда Абсолют создавал твои вечные качества, он создал тебе Великий Бал. В противовес ему, Христу пришлось отдать Тайную Вечерю. Ну, думаю, ты не в обиде… Ведь Бал можно давать ежегодно, а Вечеря у него была лишь одна. Ну, вот, кажется, пока все.

И, сказав это, Змей растаял.

Едва я проснулся, как сразу схватил чистый лист и ручку. С чего начать?

Вверху листа я вывел заглавными буквами: «Милая моя Маргарита…»

Посидев немного и поразмыслив, я скомкал листок. Прочитав это, Даша решит, что у меня не все дома. На другом листе я написал: «Здравствуйте, дорогая моему сердцу Дашенька»…

Но что писать дальше… Это нужно было бы написать целую книгу, чтоб все объяснить и обо всем ей рассказать. Как Мудра Сила. И все, что я смог, – это поблагодарить ее за оказанную мне медицинскую помощь, выразив восхищение красотой ее голубых глаз. Поставив внизу свою подпись с буквой «Т» в виде Косого Креста, я аккуратно уложил лист в пустой конверт и передал его с оказией для Даши в ИВС.