Читать книгу "Загадочное происшествие в Стайлзе"

Глава 6
Дознание

Дни, оставшиеся до пятничного дознания, Пуаро действовал с неисчерпаемой энергией. Дважды он совещался с мистером Уэллсом, а кроме того, совершал долгие прогулки по окрестностям. Я даже обиделся, что он перестал делиться со мной своими находками, особенно из-за того, что никак не мог догадаться, в какую сторону движутся его поиски.

Мне пришло в голову, что он проводит какое-то расследование на ферме Рэйкса; поэтому, наведавшись в среду вечером в Листуэйз и выяснив, что моего друга нет дома, я тоже отправился туда по полям в надежде встреться с ним. Но мои надежды не оправдались, и я не решился зайти на саму ферму. На обратном пути я встретил старого поселянина, который с хитрецой глянул на меня.

– Вы небось из поместья? – спросил он.

– Да. Я ищу одного моего друга; по-моему, он направился к ферме.

– Вы небось имеете в виду того чудаковатого малого? Того, кто все болтает да размахивает руками? Одного из бельгийцев, отдыхающих в деревне?

– Точно, – пылко подтвердил я. – Значит, он заходит сюда?

– Ну, пожалуй, заходил. И не раз. Ваш друг, говорите? Да уж, зачастили к нам ваши господа из особняка… видно, им тут маслом намазано! – И он опять покосился на меня, прищурив хитрющие глаза.

– Зачем же господам из особняка часто захаживать сюда? – поинтересовался я как можно более небрежно.

– Кому-то, знать, приспичило, мистер, – понимающе подмигнув мне, бросил он. – Уж не будем тыкать пальцем… Один-то из них, кстати, на редкость щедрый господин! Ну, благодарствуйте, сэр, однако что-то я заболтался.

Я решительно пошел дальше. Значит, Эвелин Говард была права… Я испытал острый приступ отвращения, подумав о том, как нагло Альфред Инглторп транжирил деньги своей жены. Может, та хитрая соблазнительница и подбила его на преступление, или главным стимулом стали деньги?

Вероятно, в мотиве равным образом смешались вожделение и алчность.

Один вопрос, как мне помнилось, навязчиво преследовал Пуаро. Раз или два он заметил мне, что, по его мнению, Доркас, должно быть, ошиблась в установлении времени ссоры. И у нее самой он повторно спрашивал, уверена ли она, что слышала голоса ссорившихся в четыре часа, а не позже, в половине пятого.

Но Доркас непреклонно стояла на своем. Целый час, а то и больше оставалось еще до пяти часов, когда она принесла чай для своей хозяйки.

Пятничное дознание организовали в приемном зале деревенского трактира[25]25
  Деревенские трактиры, популярные в начале ХХ в. (в основном среди мужского населения), также включали в себя дешевый паб или ресторан и жилые номера.


[Закрыть] «Приют фермера». Мы с Пуаро сели в сторонке, зная, что нам не надо давать показания.

Все формальности уладили заранее. Присяжные уже осмотрели тело, а Джон Кавендиш засвидетельствовал личность умершей.

Далее в ходе допроса он рассказал, как его разбудили посреди той ночи, и описал обстоятельства, завершившиеся кончиной его матери.

После этого зачитали заключение судебно-медицинской экспертизы. Все затаив дыхание внимали знаменитому лондонскому эксперту, одному из крупнейших современных авторитетов в области токсикологии.

Он коротко огласил результаты вскрытия. Помимо непонятных медицинских терминов и подробностей, заключение донесло до нас тот факт, что миссис Инглторп умерла в результате отравления стрихнином. А лабораторные анализы показали, что она приняла не менее трех четвертей грана[26]26
  1 гран почти равен 69,8 мг.


[Закрыть] стрихнина, но вероятнее, даже целый гран или немногим больше.

– Могла ли миссис Инглторп принять яд случайно? – спросил коронер.

– Я считаю это исключительно маловероятным. Стрихнин не используется в домашнем хозяйстве, как некоторые другие ядовитые вещества, и на его продажу к тому же наложено ограничение.

– Удалось ли вам в ходе вскрытия установить, с чем она приняла яд?

– Нет.

– Насколько мне известно, вы оказались в Стайлзе до прибытия доктора Уилкинса?

– Верно. Я заметил машину, как раз выезжавшую за доктором из ворот усадьбы, и как можно скорее направился в особняк.

– Не могли бы вы точно описать нам, что произошло дальше?

– Я вошел в спальню миссис Инглторп. В тот момент у нее проявились типичные тонические судороги. И, увидев меня, она, задыхаясь, произнесла: «Альфред… Альфред…»

– Мог ли стрихнин содержаться в вечернем кофе миссис Инглторп, который ей принес муж?

– В принципе, мог, однако стрихнин действует довольно быстро. Симптомы отравления проявляются через час, максимум два часа после приема. На время всасывания могут повлиять определенные условия, однако ничего подобного в данном случае мы не обнаружили. Я полагаю, что миссис Инглторп выпила кофе после ужина около восьми часов вечера, в то время как симптомы отравления проявились лишь ближе к утру. Следовательно очевидно, что яд попал в организм значительно позже.

– Миссис Инглторп имела обыкновение по ночам выпивать чашку какао. Могли ли подсыпать в него стрихнин?

– Нет, я лично взял пробу остатков напитка из кастрюльки и произвел анализ. Никакого стрихнина там не оказалось.

Я услышал, как Пуаро тихо усмехнулся.

– Откуда же вы узнали? – шепотом спросил я.

– Слушайте дальше.

– Должен сказать, – продолжил доктор, – что меня самого крайне удивил бы иной результат.

– Почему?

– Просто потому, что стрихнин имеет необычайно горький вкус. Достаточно добавить в раствор чуть больше сотой доли грана, чтобы резко огорчить его вкус, и только иные сильные вкусовые добавки могли бы замаскировать горечь. А вкус какао совершенно бессилен скрыть ее.

Один из присяжных захотел узнать, такие же ли возможности в данном случае у кофе.

– Нет. Кофе сам по себе имеет горький вкус и, вероятно, мог бы скрыть наличие стрихнина.

– Следовательно, вы считаете вероятным, что этот яд подсыпали в кофе, но по какой-то неизвестной причине он оказал действие гораздо позднее?

– Да. Однако кофейная чашка разбилась вдребезги, и проанализировать остатки ее содержимого не представляется возможным.

Так доктор Бауэрштайн закончил свои показания. Доктор Уилкинс выразил согласие с ним по всем вопросам. Он также решительно отверг вероятность самоубийства.

– Покойная, – сказал он, – страдала от сердечной слабости, но во всех прочих отношениях обладала отличным здоровьем и имела активную и здравомыслящую натуру. Менее всего миссис Инглторп могла бы вздумать покончить с собственной жизнью.

Следующим вызвали Лоуренса Кавендиша. Его показания не содержали ничего нового, почти полностью повторяя сказанное братом. Перед тем как вернуться на место, он вдруг замялся и нерешительно спросил:

– А позволено ли мне высказать одно предположение?

Заметив его смущенный взгляд, коронер быстро ответил:

– Конечно, конечно, мистер Кавендиш, мы же собрались здесь для поиска истины и будем рады любым сведениям, способным прояснить обстоятельства дела.

– Просто у меня возникла одна идея, – добавил Лоуренс, – и хотя я могу ошибаться, но мне все-таки кажется, что смерть моей матери могла быть вызвана естественными причинами.

– Почему же вам так кажется, мистер Кавендиш?

– Понимаете, моя мать принимала тонизирующее средство, содержащее стрихнин.

– Вот как! – удивленно произнес коронер.

Присяжные заметно оживились.

– Полагаю, – продолжил Лоуренс, – известны случаи, когда кумулятивный эффект принимаемых определенное время незначительных доз ядовитого вещества приводит к летальному исходу. Кроме того, разве не могло быть так, что она случайно приняла сверхдозу своего лекарства?

– Мы впервые слышим о том, что покойная принимала лекарство со стрихнином. И мы крайне признательны вам, мистер Кавендиш, за новые сведения.

Вызванный повторно доктор Уилкинс заявил, что идея отравления тонизирующим средством смехотворна.

– Предположение мистера Кавендиша совершенно невероятно, – возмущенно произнес он. – Любой врач скажет вам то же самое. В известном смысле стрихнин, безусловно, представляет собой кумулятивный яд, способный накапливаться в организме, однако абсолютно исключено, что в нашем случае он мог привести к такого рода внезапной смерти. Даже если допустить такую возможность, то тогда длительное время у миссис Инглторп должны были проявляться постоянные симптомы, каковые, безусловно, привлекли бы мое внимание. Нет, версия естественной смерти совершенно абсурдна.

– А как вы смотрите на второе предположение? О случайной передозировке?

– Три или даже четыре предписанные дозы не могли бы привести к летальному исходу. Миссис Инглторп обычно располагала достаточным запасом лекарств, заказывая их в тэдминстерской аптеке Кута. И чтобы принять количество стрихнина, обнаруженного при вскрытии, ей пришлось бы выпить сразу целую бутылку.

– Следовательно, вы полагаете, что данный тонизирующий препарат никоим образом не мог стать причиной, вызвавшей ее смерть?

– Безусловно. Такое предположение просто смехотворно.

Уже выступавший ранее присяжный предположил, что ошибиться с дозами мог и аптекарь.

– Ошибки, разумеется, бывают, – признал доктор.

Однако вызванная очередным свидетелем Доркас исключила такую возможность. Бутылочку с этим тоником сделали давно. К тому же в день смерти миссис Инглторп как раз допила последние остатки. Таким образом, сомнение в качестве тоника окончательно отпало, и коронер продолжил процедуру дознания.

Выяснив у Доркас, что той ночью она проснулась, услышав трезвон колокольчика хозяйки, и потом разбудила домочадцев, коронер перешел к вопросам о произошедшей в тот день ссоре. Свидетельства Доркас на эту тему по существу совпадали с тем, что мы с Пуаро уже слышали от нее, поэтому нет смысла сейчас повторять их.

Следующей вызвали Мэри Кавендиш. Она стояла, гордо подняв голову и расправив плечи, говорила тихо, четко и совершенно спокойно. В ответ на вопрос коронера женщина поведала, что будильник, как обычно, разбудил ее в половине пятого утра, и она как раз одевалась, когда ее вдруг испугал такой грохот, словно упало что-то тяжелое.

– Возможно, как раз упал прикроватный столик? – заметил коронер.

– Я открыла дверь, – продолжила Мэри, – и прислушалась. Через несколько минут раздался неистовый звон колокольчика. Потом прибежала Доркас; она разбудила моего мужа, и мы втроем отправились в спальню моей свекрови, но она оказалась запертой…

– Не думаю, что нам надо в очередной раз выслушивать эту историю, – прервав ее, сказал коронер. – Нам всем уже известно, что произошло дальше. Но я был бы признателен, если бы вы рассказали нам все, что знаете о ссоре, произошедшей ранее в тот день.

– А что я могла знать? – удивленно спросила она.

В ее голосе проявился легкий надменный оттенок. Подняв руку, миссис Кавендиш нервно поправила кружевной воротник и чуть склонила голову. И внезапно у меня мелькнула четкая мысль: «Да она же тянет время!»

– Конечно, насколько мне известно, – медленно произнес коронер, – в то время вы читали, сидя в саду на скамейке, возле большого окна будуара. Это правда?

А вот это уже новость! Я искоса глянул на Пуаро, предполагая, что он также впервые услышал об этом.

После секундной паузы, просто легкой нерешительности, она ответила:

– Да, вы правы.

– И окно было, очевидно, открыто, не так ли?

– Очевидно, – согласилась она, заметно побледнев.

– Тогда вы не могли не услышать доносившиеся из будуара голоса, тем более что разговор там шел на повышенных тонах.

– Да, возможно, я что-то слышала.

– Не могли бы вы рассказать нам, из-за чего произошла ссора?

– На самом деле я не помню, чтобы слышала что-то конкретное.

– Вы подразумеваете, что не слышали голоса?

– О нет, голоса я слышала, но не прислушивалась к тому, о чем они говорили. – На ее бледной щеке проступило розовое пятно. – Видите ли, я не имею привычки подслушивать конфиденциальные разговоры.

– Так вы ничего не помните? – настойчиво уточнил коронер. – Решительно ничего, миссис Кавендиш? Ни одного слова или фразы, по которым вы поняли, что разговор был именно конфиденциальный?

Она помедлила, казалось, вспоминая что-то, и внешне оставаясь спокойной, как всегда.

– Нет, я припоминаю… Миссис Инглторп говорила что-то… не помню, что именно… о скандале между супругами.

– Вот как! – Коронер удовлетворенно откинулся на спинку стула. – Ваши показания соответствуют тому, что слышала Доркас. Но, простите меня, миссис Кавендиш, осознав, что там ведется частный разговор, вы ведь не ушли из сада. Вы по-прежнему оставались на скамейке?

Мэри устремила взгляд в потолок, и я заметил, как сверкнули ее ореховые глаза. У меня появилось четкое ощущение, что она готова разорвать на куски адвокатишку за его инсинуации, но ответ ее прозвучал вполне спокойно:

– Верно. Там очень удобная скамейка. Но все мое внимание сосредоточилось на книге.

– И это все, что вы можете сказать нам?

– Да, больше мне ничего не известно.

Мэри позволили вернуться на свое место в зале, хотя я сомневался, что коронера удовлетворили результаты ее допроса. По-моему, он подозревал, что миссис Кавендиш предпочла умолчать о подробностях ссоры.

Затем на свидетельское место пригласили Эми Хилл, продавщицу, и та засвидетельствовала, что семнадцатого июля днем примерно в половине пятого продала бланк для завещания Уильяму Эрлу, помощнику садовника из поместья Стайлз-корт.

После нее выступали Уильям Эрл и Мэннинг, подтвердившие, что поставили подписи под каким-то документом. Мэннингу запомнилось, что подписание завещания произошло примерно в половине пятого, а по мнению Уильяма – немного раньше.

Далее очередь дошла до Синтии Мэрдок. Она, однако, мало что могла сказать, поскольку узнала о трагедии только после того, как ее разбудила миссис Кавендиш.

– Неужели вы не слышали, как перевернулся столик?

– Нет. Я очень крепко спала.

– Чем чище совесть, тем здоровей сон, – с улыбкой заметил коронер. – Благодарю вас, мисс Мэрдок, можете быть свободны… Мисс Говард!

Та предъявила письмо, написанное ей миссис Инглторп вечером семнадцатого июля. Мы с Пуаро, разумеется, уже читали его. Оно ничего не добавляло к нашему пониманию причин трагедии.

К делу приложили следующую копию, означив ее как «написанная от руки записка»:

[27]27
  17 июля, Стайлз-корт, Эссекс
  Дорогая Эвелин.
  Возможно, нам стоит зарыть топор войны? Мне трудно простить то, что вы наговорили про моего дорогого мужа, но я уже стара и по-прежнему искренне привязана к вам.
  Любящая вас,
  Эмили Инглторп


[Закрыть]

Копию передали в руки присяжных, и они внимательно прочитали ее.

– Боюсь, это не особенно нам поможет, – вздохнув, признал коронер. – В записке ни слова не сказано о событиях того злосчастного дня.

– Для меня дело ясно как день, – заявила мисс Говард в своей отрывистой лаконичной манере. – Оно достаточно явно показывает, что как раз перед смертью миссис Инглторп поняла, как жестоко ее обманывали!

– Но по содержанию записки этого не скажешь, – возразил коронер.

– Верно, потому что Эмили терпеть не могла признавать свои ошибки. Но я‑то успела отлично узнать ее. Она захотела, чтобы я вернулась, но не собиралась признавать, что я оказалась права. Предпочла уклониться. Такая слабость свойственна большинству людей. Сама-то я от нее не страдаю.

Мистер Уэллс вяло улыбнулся. Такие же улыбки, как я заметил, мелькнули на губах нескольких присяжных. Очевидно, мисс Говард завоевала в этом местечке своеобразную репутацию.

– И вообще, все ваше шутовское дознание – пустая трата времени, – продолжила эта дама, смерив присяжных пренебрежительным взглядом. – Одна бесплодная говорильня! Хотя всем нам отлично известно, что…

– Благодарю вас, мисс Говард, – быстро прервал ее коронер, мучительно опасаясь ее опрометчивого обвинения, – и прошу вас вернуться на свое место.

Я услышал, как он с облегчением вздохнул, когда она подчинилась.

Следующее выступление стало сенсацией дня. Коронер вызвал Альберта Мэйса, помощника аптекаря.

Им оказался наш знакомый испуганный юноша с бледным лицом. В ответ на вопрос коронера он сообщил, что является квалифицированным фармацевтом, но поступил на службу в местную аптеку совсем недавно, поскольку прежнего помощника призвали в армию.

Покончив с формальностями, коронер перешел к делу.

– Скажите, мистер Мэйс, вы продавали недавно стрихнин какому-либо не имеющему специального предписания лицу?

– Да, сэр.

– Когда это было?

– В прошедший понедельник вечером.

– В понедельник? А не во вторник?

– Нет, сэр, именно в понедельник, шестнадцатого числа.

– Можете ли сказать нам, кому продали его?

В тот момент вы могли бы услышать, как по залу пролетает муха.

– Да, сэр. Мистеру Инглторпу.

Все головы одновременно повернулись к невозмутимому Альфреду, сидевшему в напряженной позе. Тот слегка вздрогнул, услышав осуждающие слова молодого фармацевта. Мне даже показалось, что он готов вскочить со стула, но ничего подобного не произошло; лишь на лице его проявилось замечательно разыгранное выражение нарастающего изумления.

– Вы уверены в своих показаниях? – строго спросил коронер.

– Совершенно уверен, сэр.

– Так у вас вошло в привычку продавать стрихнин из-под прилавка кому попало?

Несчастный фармацевт съежился под грозным взглядом коронера.

– О, нет, сэр… Ей-богу, нет. Но, зная, что мистер Инглторп живет в особняке, я подумал, что ничего плохого не случится, если я разок отступлю от правил. Он сказал, что отрава нужна для усыпления собаки.

В глубине души я ему посочувствовал. По-человечески понятно, что парню хотелось угодить обитателю «особняка», особенно сознавая, что в результате такой сговорчивости деревенская аптека может получить хорошую рекламу среди влиятельных покупателей.

– А разве не положено тем, кто покупает яд, расписываться в вашем журнале учета?

– Положено, сэр, и мистер Инглторп так и сделал.

– Вы принесли с собой журнал?

– Да, сэр.

Аптекарский журнал оформили в качестве вещественного доказательства, и коронер, кратко высказав суровое порицание, отпустил несчастного мистера Мэйса.

Далее, в мертвой тишине, был вызван Альфред Инглторп. «Осознает ли он, – подумал я, – что на его шею уже практически накинули петлю?»

Коронер перешел прямо к возникшему в связи с показаниями фармацевта вопросу.

– Итак, вы покупали в понедельник вечером стрихнин с целью усыпления собаки?

Инглторп ответил с полнейшим спокойствием:

– Нет, не покупал. В особняке нет никаких собак, за исключением дворовой овчарки, но она молода и абсолютно здорова.

– Так вы решительно отрицаете, что покупали стрихнин у Альберта Мэйса в понедельник вечером?

– Решительно.

– И вы также отрицаете, что это ваша подпись?

Коронер вручил ему журнал, где стояла подпись Инглторпа.

– Безусловно, это не моя подпись. Она совершенно не похожа на мой росчерк. Сейчас я докажу вам это.

Он вынул из кармана какой-то старый конверт и, расписавшись на нем, передал присяжным. Его подпись определенно отличалась от сделанной в журнале.

– Тогда как вы объясните показания мистера Мэйса?

– Должно быть, мистера Мэйса ввели в заблуждение.

Нерешительно помолчав, коронер сказал:

– Чисто формальный вопрос, мистер Инглторп: не могли бы вы сообщить нам, где находились вечером в понедельник шестнадцатого июля?

– Честно говоря… сейчас даже не вспомню…

– Глупости, мистер Инглторп, – резко произнес коронер. – Подумайте хорошенько.

Тот недоуменно покачал головой:

– Точно не помню. Возможно, отправился на прогулку.

– В какую сторону?

– Право, не вспомню.

Лицо коронера помрачнело.

– Вы гуляли в одиночестве?

– Да.

– Возможно, вы встретили кого-то во время прогулки?

– Нет.

– Весьма жаль, – сухо бросил коронер. – Насколько я понимаю, вы отказываетесь сказать, где находились в то время, когда, по утверждению мистера Мэйса, покупали стрихнин в аптеке?

– Да, если вам угодно так поставить вопрос.

– Будьте осторожны, мистер Инглторп, – предупредил коронер.

Пуаро нервно поерзал на стуле. «Sacré nom![28]28
  Здесь: Черт побери! (фр.)


[Закрыть] – раздраженно пробормотал он. – Неужели этот идиот нарывается на арест?»

Инглторп действительно произвел плохое впечатление. Его уклончивые ответы не убедили бы даже ребенка. Коронер, однако, быстро перешел к очередному вопросу, и Пуаро издал вздох глубокого облегчения.

– Вы вели какую-то бурную дискуссию с вашей женой днем во вторник?

– Простите, – прервал его Альфред Инглторп, – вас неверно информировали. Я лично ни о чем с моей дорогой женой не спорил. Вся эта история абсолютно ложна. Меня вообще не было дома до вечера.

– И кто-то может подтвердить ваши слова?

– Я готов присягнуть в этом, – надменно заявил Инглторп.

– Есть два свидетеля, – точно не услышав последнего заявления, продолжил коронер, – и они готовы присягнуть в том, что слышали, как вы выражали несогласие с мнением миссис Инглторп.

– Эти свидетели ошибаются.

Я пребывал в замешательстве. Этот мерзавец говорил с такой незыблемой убежденностью, что моя собственная убежденность поколебалась. Я глянул на Пуаро. По лицу его блуждала какая-то непонятная ликующая улыбочка. Убедился ли он наконец в виновности Альфреда Инглторпа?

– Мистер Инглторп, – вкрадчиво произнес коронер, – вы слышали показания о последних словах вашей жены. Можете ли вы объяснить их смысл?

– Конечно, могу.

– Можете?

– По-моему, все очень просто. В спальне было сумрачно. А доктор Бауэрштайн по росту и фигуре похож на меня, к тому же у него тоже есть борода. Учитывая плохое освещение и плачевное состояние моей жены, она ошиблась, приняв его за меня.

– Ах! Какая интересная версия! – пробурчал Пуаро себе под нос.

– Вы полагаете, это правда? – прошептал я.

– Я этого не говорил. Но предположение поистине оригинально.

– Вы восприняли последние слова моей жены как обвинение, – продолжил Инглторп, – однако она как раз призывала меня на помощь.

– Полагаю, – после минутного размышления произнес коронер, – вы сами в тот вечер налили кофе и отнесли вашей жене.

– Да, я налил его. Но не относил. Я намеревался отнести, но в тот момент мне сказали, что меня ждет знакомый, поэтому я вышел в парк, оставив чашку кофе на столе в холле. А когда вернулся спустя несколько минут, кто-то уже унес кофе.

Это уточнение могло оказаться как правдивым, так и ложным, но, на мой взгляд, оно не особенно улучшило положение Инглторпа. В любом случае у него имелось достаточно времени, чтобы подсыпать отраву.

Тут Пуаро слегка подтолкнул меня локтем, показав на двух мужчин, сидевших вместе около входа. Один был невысоким брюнетом, с узким лицом, напоминавшим мордочку хорька, а второй – высоким блондином.

Я вопросительно глянул на Пуаро.

– Вы узнаете того брюнета? – на ухо спросил он меня.

Я отрицательно покачал головой.

– Это Джеймс Джепп, инспектор уголовной полиции из Скотленд-Ярда. Джимми Джепп. И его спутник тоже из Скотленд-Ярда… Да, друг мой, события развиваются стремительно.

Я пригляделся к этой столичной парочке. Судя по внешности, определенно никто, не сказал бы, что они служат в полиции. Я‑то уж точно не заподозрил бы в них полицейских ищеек.

Все еще увлеченно разглядывая их, я вдруг вздрогнул, услышав оглашенный вердикт:

– Факт предумышленного убийства в отношении конкретного лица или группы лиц не установлен.