Текст книги "Исповедь фаворитки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispoved-favoritki-82705.jpg)
Автор книги: Александр Дюма
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 47 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
LXXXIX
Поскольку у лорда Нельсона имелось особое распоряжение короля и королевы относительно адмирала Караччоло – он должен был захватить его живым или мертвым, – милорд приказал справиться о нем в городе, и ему сообщили, что в ночь с 23-го на 24-е Караччоло скрылся и к настоящему времени, должно быть, уже перешел границу.
Это известие настолько вывело Нельсона из себя, что он разразился проклятиями, и его ярость не могло умерить даже мое присутствие. Но вскоре, около половины двенадцатого вечера, до нашего слуха донесся крик, который издает после вечерней зори часовой, когда замечает, что к кораблю, где он несет вахту, приближается лодка.
Нельсон, словно догадываясь, какую важную новость эта лодка везет ему, поставил обратно на стол чашку чая, только что поднесенную к губам, и подошел к дверям каюты. Там он столкнулся с дежурным офицером.
– Какой-то крестьянин хочет поговорить с милордом с глазу на глаз, – сказал офицер.
– Крестьянин? Что ему нужно?
– Насколько я мог разобрать его местное наречие, он что-то толковал о Караччоло.
– О Караччоло? Черт возьми! Посмотрим, с чем он явился! Ведите-ка сюда вашего крестьянина, сударь.
Крестьянин был не кем иным, как арендатором Франческо Караччоло, и у него скрывался злосчастный адмирал.
Этот человек явился, чтобы выдать своего господина, но желал, чтобы ему хорошо заплатили.
Ему пообещали четыре тысячи дукатов и выдали тысячу задатка.
Он требовал, чтобы дело сохранили в величайшем секрете, особенно от кардинала Руффо, ибо, как он утверждал, тот был пособником бегства Караччоло.
Было условлено, что кардинал не узнает о происходящем ровным счетом ничего.
Чтобы преуспеть в задуманном предприятии, крестьянин попросил себе в помощь четырех человек.
Здесь начались сложности.
Нельсон охотно дал бы ему четверых английских матросов, но английские матросы, как их ни переодевай, непременно возбудили бы подозрения, поскольку они не говорят на местном наречии.
Нельсон спросил предателя, не знает ли он сам четырех человек, на которых мог бы положиться. Тот отвечал, что знает, и, будь у него деньги, он бы имел все необходимое, однако для этого потребовалось бы, по меньшей мере, пятьдесят дукатов на человека.
Следовательно, приходилось рискнуть еще двумястами дукатов. Нельсон согласился дать эти двести дукатов.
Взамен арендатор назвал свое имя и деревню, где стоял его дом: звали его Луиджи Мартино, а жил он в Кальвидзано[1239]1239
Кальвидзано – селение в 10 км к северо-западу от Неаполя.
[Закрыть].
Договорились, что английская лодка будет на следующий день вечером ждать в Гранателло[1240]1240
Гранателло – малый форт в районе Портичи.
[Закрыть], чтобы взять на борт адмирала, если он будет схвачен, и прямо доставить его на «Громоносный».
Это была важнейшая новость, но никто еще не решался слишком льстить себя надеждой, что она правдива. Потому и сэр Уильям в письме, посланном утром 27-го генералу Актону, упоминает о ней лишь мимоходом.
Вот это письмо; оно дает точное представление о положении, в котором в те дни находился Неаполь:
«Из моего последнего письма Вашему Превосходительству должно было стать ясно, что кардинал и лорд Нельсон никак не смогли поладить. Вот почему по размышлении мы решились на маленькую военную хитрость, и вчера лорд Нельсон поручил мне написать Его Преосвященству, что он не станет препятствовать посадке мятежников на корабли и что Его Милость готов оказывать ему всяческое содействие силами флота, коим он командует. Это дало наилучшие результаты. Неаполь, взволнованный сомнениями, не нарушит ли лорд Нельсон перемирие, теперь совершенно успокоился, и добрейший кардинал приказал отслужить „Те Deum“, дабы возблагодарить Господа за спасение своих милых патриотов. Переговорив о том с Трубриджем и Баллом, он решил, что мятежники из Кастель Нуово и Кастель делл'Ово погрузятся на суда сегодня вечером, в то время как пять сотен английских моряков сойдут на берег и займут места гарнизона обеих крепостей, над которыми – благодарение Богу! – развеваются флаги Его Сицилийского Величества.
Мы находились в шлюпке милорда Нельсона, когда моряки высадились у карантинной службы. Народ бурно выражал свою радость; на всех окнах развевались полотнища и ленты цветов неаполитанского и английского знамен; когда же мы овладели крепостями, надо всем Неаполем расцвели огни огромного фейерверка. Короче, я питаю большую надежду на то, что прибытие сюда лорда Нельсона послужит к вящей пользе и славе Их Сицилийских Величеств. Но мне было необходимо встать некоторым образом между милордом Нельсоном и кардиналом, ибо в противном случае все бы погибло в первый же день.
Дерево мерзости, высившееся перед дворцом, было повержено наземь[1241]1241
«Дерево мерзости» – уничижительно переиначенное наименование т. н. «дерева Свободы» – одной из первых эмблем Французской революции. Традиция водружать дерево Свободы возникла из старого обычая сажать «майское дерево» в честь прихода весны. Первое дерево Свободы было посажено в мае 1790 г. в одном из селений департамента Вьен в Западной Франции, а затем этот обычай распространился по всей Франции и вместе с армиями Империи проник за границу. Посадка деревьев Свободы проходила в торжественной обстановке, они украшались революционными символами. Всего было посажено примерно шестьдесят тысяч деревьев; после реставрации Бурбонов они в большинстве были выкорчеваны. Во время революции 1848 г. во Франции обычай посадки деревьев Свободы возродился.
[Закрыть], и с головы Джиганте сорвали красный колпак[1242]1242
Имеется в виду гигантская статуя, найденная при раскопках храма Гигантов в Куме (близ Неаполя) и воздвигнутая в высшей точке широкой аллеи, которая соединяет Дворцовую площадь с военной гаванью.
Красный («фригийский») колпак– остроконечная шапка с загнутым набок верхом; ее фасон восходит к Фригии, стране в древней Малой Азии; модный головной убор во время Революции. Считался символом свободы (в Древнем Риме фригийскую шапку получали отпущенные на волю рабы).
[Закрыть]. Капитану Трубриджу поручили надзирать за тем, как мятежники погрузятся на фелуки, но без приказа адмирала Нельсона с места они не сдвинутся, поскольку милорд ведь дал слово „не препятствовать их посадке на суда“, но о том, что он с ними сделает после этого, речи не было…У. Гамильтон».
Действительно, как и сказал сэр Уильям, вечером 27-го все мятежники, полагая, что сев наконец в фелуки, они отплывут в Тулон, с полной доверчивостью занимали свои места; но как только фелука наполнялась пассажирами, ее отводили в сторону под прицел пушек английского судна, способного потопить ее в несколько секунд.
Двадцать девятого я проснулась на рассвете, разбуженная сильным шумом, поднявшимся на судне. Я накинула домашнее платье и вышла на палубу.
Взгляды всех присутствующих там были устремлены на лодку, еще находившуюся от нас за добрую милю, но на ней уже можно было различить того самого крестьянина, что недавно был у нас и предлагал продать Караччоло. Теперь с ним рядом был человек с ног до головы опутанный веревками.
Сомнения не было: крестьянин сдержал свое слово и привел нам своего господина, чтобы получить за него назначенную плату.
Нельсон и сэр Уильям, казалось, были вне себя от радости. И я, смотревшая на все только глазами своей подруги и возлюбленного, признаюсь: после всего, что мне пришлось о нем слышать, я тоже видела в адмирале опасного преступника и предателя и вместе с ними радовалась его пленению.
И все же мое сердце сжалось при виде этого человека, который всякий раз, когда ему случалось при мне говорить с королевой, держался как храбрый моряк и человек чести. Я предоставила сэру Уильяму и лорду Нельсону упиваться своим триумфом и, полагая, что женщине не пристало разделять такие чувства, спустилась к себе в каюту и заперлась там. Мне было известно, как относился Нельсон к своему собрату по морскому ремеслу, и я читала вчерашнее письмо мужа к генералу Актону, так что у меня не оставалось сомнений насчет того, какая участь ожидает пленника.
Из очередного письма сэра Уильяма к Актону видно, в каком состоянии был Караччоло, когда лодка доставила его на борт «Громоносного»; я приведу здесь ту часть этого письма, где говорится о неаполитанском адмирале:
«… Мы только что увидели Караччоло, бледного, обросшего длинной бородой, полумертвого, не поднимающего глаз, доставленного связанным на борт судна, где его ждала встреча с сыном Кассано, доном Джулио, священником Пачифико и другими подлыми предателями. Полагаю, что над самыми виновными из них правосудие вскоре свершится. В сущности, мысль о ждущей их участи заставила бы меня содрогнуться, если б я не знал, сколь неблагодарными они оказались. Итак, я был поражен менее других присутствующих. По-моему, все сложилось удачно: на борту нашего судна собраны главные преступники; особенно кстати это окажется, если придется атаковать форт Сант'Эльмо: мы сможем срубать голову кому-нибудь из них в ответ на каждое выпущенное французами ядро».
Есть две причины, почему я предлагаю вниманию моего читателя этот отрывок. Первая состоит в том, что эти строки сообщают подробности прибытия несчастного неаполитанского адмирала на борт английского судна; вторая же – в том, что они показывают, до каких крайностей дошли самые мягкие сердца, самые доброжелательные умы, распалившись в болезненном огне гражданской войны. Разумеется, такой кабинетный человек, как сэр Уильям с его добрыми склонностями и разумом, отточенным культурой, ученый, проповедующий культ античности, влюбленный в прекрасное, словно какой-нибудь древнегреческий скульптор, должен был находиться во власти весьма странного помрачения мысли, чтобы написать подобное письмо… Беда тех, кто в годы революций играет свою роль на раскаленных подмостках истории, опаляемый жарким дыханием распри, в том, что суд вершат над ними люди, живущие в спокойные времена, в эпохи умеренности. Тот роковой день 29 июня 1799 года запятнал кровью три наших имени, а между тем я уверена, что Нельсон и сэр Уильям полагали, будто исполнили свой долг; что касается меня, то должна признать: при моем слабом характере и привычке смотреть на все глазами королевы я не предприняла для спасения знаменитого пленника ничего из того, что в иных обстоятельствах мое сердце, безусловно, приказало бы мне сделать.
Пусть мне простят это отступление от темы. Смерть адмирала, которую при всей моей власти над Нельсоном, вероятно, не смогли бы отвратить никакие мои мольбы, на всю жизнь оставила в моей душе кровоточащую рану. До того дня мир презирал меня, быть может, по ошибке, после – он возненавидел меня по заслугам.
Тем не менее я продолжу подробный рассказ об этом ужасном дне, какая бы боль ни разрывала мое сердце при повествовании о нем.
Как только Караччоло ступил на борт «Громоносного», было приказано начать судебный процесс над ним.
Нельсон проявлял в этом кошмарном деле лихорадочную поспешность и ожесточение, не вполне объяснимое даже тем пренебрежением, какое питают к жизни других люди, каждый день и час подвергающие опасности свою собственную.
Иные говорили о зависти – якобы Нельсон видел в Караччоло своего соперника на путях славы.
Это обвинение нелепо: даже во французском флоте Нельсон в ту эпоху не имел себе равных; сражение под Абукиром поставило его выше всех флотоводцев XVIII столетия. Ни один смертный со времен изобретения пороха не одерживал победы, сравнимой с той, что он завоевал под Абукиром.
Итак, что же представлял собою Караччоло как моряк рядом с героем Тулона, Кальви, Тенерифе, Абукира? Величину довольно незначительную.
Может быть, Нельсон завидовал происхождению Караччоло, весьма превосходившего его по знатности? Маловероятно. Как все одаренные люди низкого происхождения, завоевавшие высокое положение, Нельсон видел в этом предмет особой гордости. Ведь вместо того чтобы быть обязанным своей известностью знатным предкам и поддержке отца, он сам облагородил и прославил их имя.
Как мне кажется, я ближе других подойду к справедливой оценке Нельсона, если буду судить о нем по себе.
Подобно мне, Нельсон был рожден в низких слоях общества; он выделился благодаря своей отваге, как я – благодаря моей красоте, а после сражения при Абукире он, как я после брака с сэром Уильямом, вступил в общение с великими мира сего. Действие, произведенное таким поворотом судьбы на героя и на женщину, оказалось сходным, как ни были различны пути, что привели нас к этому.
Ошеломленный своим триумфом, ослепленный внезапно свалившимся на него богатством, опьяненный похвалами и дарами, которыми осыпали его все монархи, ласками и лестью, которые особенно расточали ему король Фердинанд и королева Каролина, Нельсон не видел в мире иных человеческих прав, кроме прав властителей, и с жаром принял сторону последних в их распре с народами. Всякий, кто дерзал оспаривать право монархов на власть над подданными, в его глазах становился преступным мятежником. Всякий, кто дерзал бороться с ними, заслуживал, по его мнению, смерти. Ему казалось, будто он, подобно архангелу Михаилу, получил пламенный меч из рук самого Господа, и он, как архангел Михаил, без пощады разил этим мечом Сатану и взбунтовавшихся ангелов[1243]1243
Архангел (начальствующий ангел) – вождь (архистратиг) небесного воинства в его борьбе с темными силами ада, полководец верных Богу ангелов в войне с его врагами, победоносный противник дьявола, покровитель и ангел-хранитель всех верующих; пламенный меч – непременный его атрибут.
[Закрыть]. Совершая ужасную расправу над Караччоло и не менее кошмарную казнь неаполитанских республиканцев, он не колебался ни минуты, а совершив все это, не только не раскаивался, но даже удивлялся, если кто-либо предполагал, что у него могут быть угрызения совести. Король и королева пожелали, чтобы он захватил Караччоло, живого или мертвого, а если возьмет его живым, не выказывать ему никакого милосердия, – этого Нельсону было достаточно. После подобного пожелания он считал, что обладает властью судьи, а если потребуется, то и палача!
Теперь, как понятно каждому, никто не стал обсуждать со мной дело Караччоло. Как я уже сказала, я заперлась в своей каюте, чтобы не попасться на пути несчастного адмирала. Нельсон и сэр Уильям не мешали мне в этом: они слишком хорошо понимали, что стоит мне только увидеть или услышать его, как мое слабое женское сердце смягчится и им придется сражаться с моим состраданием, как это и случилось впоследствии, когда я просила у королевы милости для Чирилло, а королева на коленях безуспешно умоляла о том же своего супруга.
Я не выходила из своей каюты, но вот что мне рассказали позже.
Доставив Караччоло на борт, его тотчас развязали, приставили к нему двух караульных и приказали им не выпускать пленного из виду.
Около полудня созвали военный трибунал; он состоял из пяти неаполитанских морских офицеров, чьих имен я не знала, а председательствовал на нем граф Турн.
Допрос продолжался час. Караччоло отвечал с благородством, с достоинством, но никакой адвокат при этом не присутствовал, и у подсудимого не было времени подготовиться к защите, да, впрочем, ему и трудно было бы защищаться, поскольку он публично и открыто выступил против своего короля.
Поэтому его виновность была признана единогласно, протокол суда был представлен Нельсону, и тот с тем же бесстрастием, какое он проявил утром, написал:
«Капитану графу фон Турну от Горацио Нельсона.
Принимая во внимание, что военный трибунал в составе офицеров на службе Его Сицилийского Величества собрался, чтобы судить Франческо Караччоло по обвинению в бунте против своего государя, и что указанный военный трибунал, признав его преступные деяния государственной изменой, приговорил Караччоло к смертной казни, настоящим Вам поручается привести в исполнение названный смертный приговор над вышепоименованным Караччоло, приказав повесить его на рее фок-мачты фрегата „Минерва“, принадлежащего Его Сицилийскому Величеству и ныне состоящего под нашим командованием. Данный приговор должен быть приведен в исполнение сегодня в пять часов, причем тело Франческо Караччоло останется подвешенным в петле до захода солнца, после чего веревка будет перерезана и тело погрузится в море.
Горацио Нельсон.На борту „Громоносного“, Неаполь, 29 июня 1799 года».
Караччоло ожидал, что его приговорят к смерти, но предполагал, что его, князя, обезглавят или расстреляют.
Когда ему прочитали приговор, где говорилось, что его повесят, он испытал ужасное потрясение, вознегодовал и просил офицера пойти к Нельсону и испросить для него милости быть расстрелянным, а не повешенным.
Нельсон отослал офицера, жестко ответив, что Караччоло приговорен военным трибуналом, состоящим из офицеров его страны, и он не вправе что-либо менять в их приговоре.
Караччоло настаивал, и офицер отправился с просьбой вторично; я слышала, как Нельсон грубо закричал:
– Занимайтесь своими делами, сударь, и не вмешивайтесь в то, что вас не касается!
Офицер возвратился на палубу.
Мне сказали, что тогда Караччоло стал уговаривать офицера пойти ко мне и просить, чтобы я добилась для него замены повешения расстрелом или отсечением головы.
Но офицер, должно быть, не решился обратиться ко мне после отповеди, которую только что получил от Нельсона. Он сказал, что искал меня, но не смог найти. Однако я перед Богом утверждаю, что никто не обращался ко мне с какими бы то ни было просьбами относительно Караччоло – ни с тем, чтобы ему сохранили жизнь, ни по поводу изменения способа казни.
В три часа осужденный Караччоло покинул «Громоносный» и был отправлен на «Минерву», где приговор должен был быть приведен в исполнение. Я об этом ничего не знала.
Минуту спустя ко мне явился сэр Уильям, сообщив только, что приговор вынесен и что Караччоло больше нет на корабле. Я воспользовалась этим обстоятельством, чтобы подняться на палубу: с семи часов утра я просидела взаперти и мне хотелось подышать свежим воздухом.
Небо выглядело пасмурным и печальным, несмотря на то что кончался июнь… Картина, представившаяся моим глазам, была под стать погоде: все эти фелуки, забитые пленниками, сам «Громоносный», тоже превращенный в тюрьму для некоторых из них, являли невыразимо грустное зрелище. Казалось, заполнившие их страдальцы охвачены сильнейшим волнением. Только тогда от прибывшего на корабль кавалера Мишеру я узнала, что, позволив им погрузиться на фелуки и заняв крепости, то есть воспользовавшись всеми преимуществами их капитуляции, лорд Нельсон захватил их в плен.
Как уже говорилось, мне рассказал об этом кавалер Мишеру, и вот как это произошло.
Кавалер Мишеру, кардинал Руффо и командор Белли – все трое – получили от пленников жалобу следующего рода:
«Как вам известно, часть гарнизонов, защищавших крепости, погрузилась на фелуки, направляющиеся в Тулон. Все эти люди крайне ошеломлены и подавлены. С полным доверием отнесясь к заключенному договору, мы внезапно оказались лишены возможности воспользоваться обещанным нам правом на отъезд. Прошло целых два дня после того, как мы спешно очистили форты, а нас держат здесь под прицелом судовых орудий, не выполнив ни одной статьи подписанного договора, не давая сдвинуться с места. Более того: вчера, около семи часов вечера, с глубокой скорбью мы увидели, как из наших рядов были вырваны генерал Мантонне[1244]1244
Мантонне, Габриэле (1764–1799) – офицер, ученый-математик; принадлежал к знатной дворянской семье выходцев из Савойи; военную карьеру начал в 12 лет; в кампании 1798 г. против французов участвовал в чине капитана артиллерии; в дни Партенопейской республики получил звание генерала и выполнял обязанности министра сухопутных и морских вооруженных сил, а также министра внешних сношений; реорганизация правительства привела его на пост председателя законодательной комиссии. Королевская джунта приговорила Мантонне к смертной казни, и приговор был приведен в исполнение 24 сентября 1799 г.
[Закрыть], господа Масса[1245]1245
Масса, Оронцо, герцог ди Галуньяно (1760–1799) – офицер-артиллерист, командир батальона неаполитанской королевской армии; в 1792 г. вышел в отставку; после начала революции вступил в республиканскую армию, имел чин генерала артиллерии, командовал гарнизоном Кастель Нуово; казнен в Неаполе 14 августа 1799 г.
[Закрыть] и Бассетти[1246]1246
Бассетти, Франческо – командующий республиканской национальной гвардией с апреля 1799 г.
[Закрыть], председатель исполнительной комиссии Эрколе д'Аньезе[1247]1247
Д'Аньезе, Эрколе (1745–1799) – профессор литературы; казнен в Неаполе 1 октября 1799 г.
[Закрыть], председатель законодательной комиссии Доменико Чирилло[1248]1248
Чирилло, Доменико Леоне (1739–1799) – потомственный врач, ботаник, профессор Неаполитанского университета, автор многочисленных научных работ, высоко ценившихся многими известными европейскими учеными; до начала революции 1799 г. не участвовал в политической жизни Неаполя, хотя всегда сочувствовал республиканцам; после вступления в Неаполь французских войск отклонил предложение Шампионне войти в состав Временного правительства, заявив о своем желании заняться организацией помощи бедным согражданам. Однако после роспуска Временного правительства, осуществленного в марте 1799 г., Чирилло возглавил Законодательную комиссию; был казнен 29 октября 1799 г.
[Закрыть], Эммануэле Борга, Пьятти и другие[1249]1249
Пьятти – имеется в виду либо Антонио Пьятти (1771–1799), коммерсант, с апреля 1799 г. глава Национального казначейства, либо банкир Доменико Пьятти (1746–1799), казненный в один день с Антонио 20 августа 1799 г.
[Закрыть]. Всех их увезли на судно английского командующего, держали там всю ночь, и ни один из них оттуда еще не вернулся.Весь гарнизон ожидает от Вас прямодушного объяснения этого факта и выполнения условий капитуляции.
На рейде Неаполя, 29 июня 1799 года».
Нельсон взял бумагу, хладнокровно прочел ее и указал кавалеру Мишеру на тело, поднятое высоко в воздух с помощью шкива и висящее, покачиваясь, на веревке, прикрепленной к рее фок-мачты «Минервы»[1251]1251
Фок-мачта – передняя мачта на судне.
[Закрыть].
– Вот мой ответ мятежникам, – сказал он. – Можете им так и передать, да и кардиналу Руффо заодно.
Мишеру удивленно глядел на эту картину, казалось ничего не понимая:
– Кто этот человек? Что с ним сделали?
– Это предатель Караччоло, – отвечал Нельсон. – А сделали с ним то, что он повешен по моему приказу. И так будет с каждым мятежником, с оружием в руках восставшим против его величества.
Я вскрикнула. Ведь и я тоже все это видела, но до той минуты не понимала, что именно творится у меня перед глазами.
Кавалер Мишеру, до крайности удрученный ответом адмирала, сел в лодку, закрыв лицо руками, и лодка двинулась к берегу.
В тот же день кардинал Руффо, убедившись, что не смог ни спасти Караччоло, ни добиться выполнения условий договора, послал в Палермо прошение об отставке.
ХС
Получив 2 июля в Палермо письма Нельсона и сэра Уильяма с сообщением о казни Караччоло и мольбами прибыть как можно скорее, король решил вернуться в Неаполь или, вернее, в бухту Неаполя, и отправился уже на следующий день, 3-го, но не на «Sea-Horse», присланном ему Нельсоном, а на неаполитанском корабле «Сирена».
Наверное, он опасался окончательно оттолкнуть от себя флот, уже глубоко задетый и предпочтением, оказанным Нельсону перед Караччоло, и судом, и казнью адмирала.
Насколько первое путешествие было тяжким, настолько второе прошло превосходно.
Быстроходное судно, посланное предупредить Нельсона, что король уже в пути и, всего вероятнее, прибудет 7-го или 8-го, достигло цели 6 июля.
Нельсон решил поторопиться с осадой замка Сант'Эльмо, чтобы король, явившись, увидел свой флаг над башнями всех крепостей.
Захватить замок Сант'Эльмо было нетрудно, если иметь в виду приготовления его коменданта полковника Межана[1252]1252
Межан, Джузеппе (1764–1831) – французский офицер итальянского происхождения; комендант крепости Сант'Эльмо; вступил во французскую армию в 1778 г.; в 1795 г. получил чин полковника; после капитуляции замка Сант'Эльмо вернулся во Францию
[Закрыть].
В день, когда началась подготовка к атаке, полковник Межан, все еще считая кардинала союзником англичан или даже скорее главнокомандующим войск противника, отправил к нему посланца с сообщением, что французский гарнизон готов к капитуляции еще до того, как в укреплениях замка будет проделана брешь, с условием, что он за это получит миллион. Это предложение он сопровождал угрозой обстрелять Неаполь из пушек, если миллион не будет ему доставлен в течение двух суток.
Кардинал велел сказать ему, что между честными людьми война ведется оружием, а не золотом, и что во всех цивилизованных странах законы войны запрещают обстреливать жилые дома, расположенные в местах, где не идет сражение, что батареи, которым предстоит обстреливать форт Сант'Эльмо, по всей вероятности, будут расположены в стороне, противоположной городу, и, таким образом, крепости надлежит направить свои орудия не на город, а на сами батареи; он к этому прибавил, что, если хоть одно ядро, выпущенное из крепости, полетит туда, откуда ей никто не угрожал, полковник Межан головой ответит за вред, какой оно может причинить.
Первого июля Трубридж с полуторатысячным английским войском вместе с пятью сотнями русских, соединившись, без промедления принялись за работу, готовясь к осаде.
В ночь с 8-го на 9-е король прибыл на Прочиду; его сопровождали генерал Актон и князь Кастельчикала.
На Прочиде он оставался весь день 9 июля, должно быть, чтобы проверить, хорошо ли судья Спецьяле исполняет свой долг[1253]1253
Спецьяле, Винценцо (1760–1813) – судья из Палермо; в апреле 1799 г. королевский комиссар на Прочиде; с июля 1799 г. во время расправ над республиканцами – член Государственной джунты.
[Закрыть]. Наконец, 10-го он прибыл на борт «Громоносного», встретившего его появление пушечным салютом из тридцати одного залпа. Новость о том, что король на Прочиде, уже распространилась по Неаполю. Салют, устроенный «Громоносным», и королевский вымпел, взвившийся на грот-мачте, возвестили о присутствии короля на борту флагманского корабля.
Тут же все жители сбежались к Санта Лючии[1254]1254
Санта Лючия – гавань близ одноименной улицы.
Санта Лючия – улица, начинающаяся недалеко от побережья Неаполитанского залива (в районе Кастель делл’Ово); идет в северном направлении до церкви Санта Лючия.
[Закрыть], на Мол[1255]1255
Имеется ввиду старинный мол торгового порта, Моло Анжоино, который располагается недалеко от Кастель Нуово.
[Закрыть] и Маринеллу[1256]1256
Маринелла – улица, которая берет начало от площади Меркато (Рыночной) и тянется далее в восточном направлении; в XVII–XVIII вв. ее население составляли представители городской бедноты – мелкие торговцы, ремесленники, рыбаки и т. д.
[Закрыть], и великое множество лодок, украшенных флагами, заполненных музыкантами, вышли из гавани и двинулись к английской эскадре, чтобы поздравить короля со счастливым возвращением.
Как только Фердинанд поднялся на борт флагманского корабля, он тут же потребовал подзорную трубу, поспешил на верхнюю палубу и сквозь увеличительные линзы устремил взор на замок Сант'Эльмо. В это мгновение по воле случая русское ядро угодило в древко французского флага, и он упал на землю. Король, всегда до крайности суеверный, вскричал:
– Доброе предзнаменование, дорогой Нельсон! Доброе предзнаменование!
И в самом деле, полковник Межан как раз договорился с Трубриджем, желавшим сделать королю сюрприз: на месте упавшего трехцветного флага появился белый флаг – знак переговоров.
Этот флаг, казалось только и ждавший прибытия короля, чтобы взвиться над фортом, своим появлением произвел большой эффект: толпа разразилась рукоплесканиями, а пушки всего флота отозвались на салют «Громоносного». Кардинал Руффо, догадавшись по этим залпам, что король на рейде, сел в лодку и прибыл на борт корабля Нельсона, куда его нога не ступала с того дня, как был нарушен договор. Видя, что он направился туда, пленники фелук, понявшие наконец, что в его лице они имеют защитника, несколько приободрились в надежде на его заступничество.
И действительно, как только кардинал предстал перед королем, он тотчас завел речь о договоре, громко объявив, что его нарушение – публичный скандал и он отзовется при дворах всей Европы. Король на это отвечал, что, прежде чем произнести свое суждение, он хочет выслушать доводы Нельсона и сэра Уильяма.
Итак, он приказал их позвать, и тотчас первоначальный спор возобновился: сэр Уильям поддерживал дипломатическую доктрину, согласно которой властители не заключают договоров с мятежными подданными, и утверждал, что на этом основании договор следовало нарушить. Нельсон выражал беспощадную ненависть к французским революционерам, твердя, что зло должно быть вырвано с корнем во избежание новых бед. Что до кардинала, то он оставался тверд в своем убеждении: если договор заключен, его следует соблюдать. Но все его настояния не одержали верх над доводами Нельсона и сэра Уильяма, впрочем близких тайным мыслям самого Фердинанда.
Пленники остались под стражей и, видя, как кардинал возвращается на берег с опущенной головой и нахмуренными бровями, поняли, что для них все кончено.
Возвратившись в свою штаб-квартиру, Руффо вторично отправил королю прошение об отставке.
В тот же день узники на «Громоносном» и на борту фелук были высажены на сушу, скованы кандалами по двое, отправлены в тюрьму Викариа; потом, так как эта крепость переполнилась арестованными (в письме короля говорится о восьми тысячах имен!), часть пленников перевели в Гранили, по такому случаю преобразовав его в тюрьму[1257]1257
Гранили – огромное хлебохранилище, построенное в 1739 г. Карлом III на восточной окраине Неаполя, недалеко от моста Магдалины.
[Закрыть].
Увидев, какой оборот принимают дела, лаццарони не без причин решили, что теперь им предоставлена полная свобода действий. Так как, приступая к своей исповеди, я дала слово ничего не упускать, не скрою, что следующие два дня – 8 и 9 июля – были ознаменованы свирепыми расправами, о которых нам докладывали как о делах совершенно естественных, и должна признать, что сама видела, как сэр Уильям и Нельсон рукоплескали, слыша такие вести, и даже сам король улыбался.
Особенно много рассказывали об ужасах, что творил некий протоиерей[1258]1258
Протоиерей – первый в ряду священников при церкви.
[Закрыть] Ринальди[1259]1259
Ринальди, дон Реджо – неаполитанский священник, агент королевы Каролины; участник подавления революции; отличался чрезвычайной жестокостью.
[Закрыть]. Вменяя себе в заслугу отвратительные деяния тех двух дней, он послал королю петицию с просьбой назначить его военным комендантом Капуа. В своих претензиях он основывался на том, что съел руку якобинца, поджаренного на медленном огне, вспорол животы двум другим и разрезал на куски пять или шесть малолетних якобинцев.
Король выделил ему денежное вознаграждение и еще как-то его почтил, уж не помню, каким образом. Мне тогда казалось, что я грежу и задыхаюсь под бременем кровавого кошмара. Я была похожа на одну из тех женщин средневековья, что, заблудившись в лесу, в полночный час попадали на шабаш ведьм; вовлекаемые в нечестивые пляски, они с ужасом отказывались участвовать в них, но когда их силой втягивали в адский хоровод, они и сами постепенно опьянялись кружением факелов, звуками песен, прикосновениями лихорадочно-горячих рук, а просыпаясь утром разбитыми, истерзанными, оскверненными дьявольской оргией, тщетно пытались уверить себя, что ужасная реальность, воспоминание о которой будет терзать их до самой смерти, была только сном.
Как только замок Сант'Эльмо сдался и король тем самым полностью восстановил свою власть над Неаполем, джунта, учрежденная кардиналом, была распущена, ибо ее правление признали слишком мягким. Только двух самых неистовых ее членов оставили у кормила правления. Этих двоих звали Антонио делла Рокка и Анджело ди Фьоре[1260]1260
Фьоре, Анджело ди – до революции 1799 г. председатель королевского суда в провинции Катандзаро (Калабрия); участник похода санфедистской армии на Неаполь, затем советник созданных кардиналом Руффо первой и второй Государственной джунты; человек свирепый и безжалостный, сторонник самых суровых мер наказания для деятелей республиканского движения.
[Закрыть].
Новой джунте (ее назначение происходило на борту «Громоносного») было поручено судить и карать разного рода виновных, которых король потрудился указать сам. Список был длинен; так длинен, что – вымолвить страшно! – возникло опасение, будто палач, получавший десять дукатов за казнь, слишком быстро составит себе состояние, если его труды будут оплачиваться как прежде. Поэтому фискальный прокурор, барон Джузеппе Гвидобальди[1261]1261
Гвидобальди, Джузеппе, барон – неаполитанский чиновник, государственный следователь; после возвращения Бурбонов управляющий налоговыми сборами.
[Закрыть], вызвал его к себе и принудил согласиться на месячное жалованье в сто дукатов вместо десяти дукатов за казнь.
Теперь мне предстоит рассказать ужасную, невероятную, почти сверхъестественную историю: вспоминая о ней, я содрогаюсь и поныне, хотя с тех пор протекло уже четырнадцать лет.
Король провел целую неделю на борту «Громоносного», не пожелав ни разу сойти на берег и не принимая никого, кроме исполнителей своих мстительных планов. И вот однажды какой-то рыбак, проведший ночь в заливе, где он занимался рыбной ловлей, подплыл на своей лодке к флагманскому судну и, продавая свою рыбу, сказал офицерам, что видел, как адмирал Караччоло поднялся со дна моря и, плывя под водой, направился в сторону Неаполя. Офицеры пересказали услышанное Нельсону, и тот захотел сам допросить рыбака. Этот человек повторил то же, что сказал вначале, и поклялся Мадонной, что говорит чистую правду.
Моряки, даже когда разум в них очень силен, всегда склонны к суевериям. И Нельсон, хоть не поверил ни единому слову рассказа, все же решил посмотреть, что же на самом деле могло так возбудить воображение рыбака. Погода стояла прекрасная, и он предложил королю совершить прогулку по заливу. Королю на борту «Громоносного» не хватало развлечений, и он принял предложение; Нельсон направил свой корабль туда, куда указал рыбак. Но не успели мы пройти и полумили, как вахтенные офицеры, находившиеся в носовой части судна, заметили тело: внезапно поднявшись по пояс из воды, оно, казалось, двигалось навстречу. Они тотчас позвали капитана Харди, и тот узнал покойника, хотя его тело покрывали водоросли, ведь с тех пор, как его утопили, прошло уже много времени.
Мы – король, Нельсон, сэр Уильям Гамильтон и я – были на корме. Капитан Харди, подойдя, прошептал что-то на ухо Нельсону, который тут же отправился на нос корабля и тоже узнал Караччоло.
Он тотчас приказал лечь в дрейф.
Теперь предстояло объявить странную новость королю. Это взял на себя сэр Уильям.
Король не мог поверить услышанному, однако он заметно побледнел и поспешил на нос корабля.
Я хотела тоже встать и последовать за остальными, но напрасно: ноги отказывались держать меня. Я уронила голову на руки и зажмурилась, чтобы не увидеть ничего, даже сквозь пальцы.
При виде странного явления Фердинанд отшатнулся шага на три.
– Что это значит? – пробормотал он, обращаясь к моему мужу.
– Государь, это Караччоло: проведя под водой девятнадцать дней, он всплыл на поверхность, чтобы попросить у вашего величества прощения за преступление, совершенное им против вас.
Но присутствовавший здесь же капеллан рискнул заметить:
– Возможно также, что он просит о христианском погребении.
– Так пусть он его получит! – закричал король и устремился в каюту Нельсона.
Соответственно, Нельсон приказал вытащить тело из воды, погрузить в шлюпку и отвезти в маленькую церковь Святой Лючии[1262]1262
Имеется в виду весьма почитаемая неаполитанцами церковь Санта Лючия а Маре (святой Лючии-у-моря), расположенная на одноименной улице.
Санта Лючия – улица, начинающаяся недалеко от побережья Неаполитанского залива (в районе Кастель делл’Ово); идет в северном направлении до церкви Санта Лючия.
[Закрыть], прихожанином которой князь был при жизни.
Когда это распоряжение выполнялось, я удалилась в свою каюту. С меня было довольно того, что я видела несчастного Караччоло висевшим на рее фок-мачты «Минервы», чтобы теперь еще оказаться лицом к лицу с его трупом, пробывшим девятнадцать дней под водой!
Но, какое бы отвращение ни рождало во мне подобное зрелище, спасаясь бегством, я не удержалась и бросила взгляд в сторону злополучного мертвеца, снова увидев эти спутанные волосы, эту всклокоченную бороду, с какими Караччоло предстал передо мной, когда его, связанного, втащили на борт «Громоносного»; только лицо приобрело зеленоватый оттенок и глаз, кажется, не было: наверное, их выгрызли крабы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?