Читать книгу "Ветер с востока"

И вот она – встреча с легендарным вождем Белого движения. Сидящий напротив меня Деникин был похож на нахального, седого, наголо бритого воробья, по недоразумению обряженного в генеральский камуфляж. И первые же сказанные им слова тут же подтвердили это впечатление.

– Молодой человек, – сказал генерал, разглядывая скромное убранство моей каюты, – извольте объясниться! Или вы думаете, что я не вижу, что вы похожи на правоверного большевика не больше, чем я на апостола Петра? Воюющие на стороне красных невиданные корабли под Андреевским флагом уже стали у наших людей притчей во языцех. Ваша-то подводная лодка – не один ли из этих самых кораблей? Что вы на это скажете?

– Гм, – я чуть не подавился от такой откровенности, можно даже сказать наглости. Но отсутствием ума Антон Иванович Деникин никогда не страдал, избытком скромности и застенчивости тоже. Резал правду-матку в глаза встречным и поперечным, потому и жизнь имел такую яркую и неоднозначную.

– Вы правы, Антон Иванович, – ответил я, приглашая генерала присесть, – люди мы не здешние и пришли не по своей воле из иных времен. Но не проездом, а для того, чтобы остаться жить в этом мире, вместе со всеми его печалями и радостями.

– Вот так-так! – удивленно произнес Деникин, уставившись на меня ошарашенным взором. – Выходит, что раз на ваших кораблях Андреевский флаг, там, в иных временах, большевизм был все же свергнут восставшим народом?

– Отчасти это так, – ответил я, – но только много радости народу это свержение не принесло. Как в феврале семнадцатого, страну снова погрузили в бездну хаоса и национального унижения. По счастью, обошлось без войны, но чашу позора Россия испила до дна. Запомните, Антон Иванович, даже в большевистских вождях внутри нет, нет, да и сидит маленький Рябушинский или Гучков. Получив свободу, они и растащили страну на частные вотчины. Все чувства преходящи, лишь алчность у них вечна.

– Вот оно как… – пробормотал Деникин, – вообще я думал, что именно этим все в Совдепии и закончится лет так через десять…

– Но пришел Сталин и начал выжигать перерожденцев каленым железом, – закончил я мысль Деникина. – Антон Иванович, я знаю, что вы человек либеральных убеждений, но поверьте – либерализм подходит России не больше, чем зайцу рыбий хвост. По сути своей, многонациональному составу населения и огромности территории, Россия естественным образом является империей, нуждающейся в сильной, твердой и умной руке Правителя. Когда на ее троне оказывается слабый человек, то все кончается, как в феврале семнадцатого или как в августе девяносто первого. Кровь и хаос, на радость заморским шейлокам, вот что это такое – демократия.

Генерал Деникин внимательно слушал меня, приглаживая машинально седые усы и лишь изредка кивая головой. Да, меня несло. Наши деды лили кровь на войне, строили и восстанавливали заводы, прокладывали линии ЛЭП, нефте– и газопроводы только лишь для того, чтобы кучка наглых и алчных партийных и комсомольских функционеров потом объявила это все своей священной и неприкосновенной частной собственностью.

Перед этим походом Сталин пригласил меня к себе на дачу. Поговорить. Не я один из наших был таким счастливчиком. Там уже побывали адмирал Ларионов и, ставший уже здесь генералом, полковник Бережной, а также и спецура, пачками отлавливавшая для Лефортовской тюрьмы немецких генералов.

Я полагаю, что в ходе таких вот встреч Сталин пытался понять – что мы за люди, и составить о нас свое мнение. Скорее всего, именно во время той встречи со мной он и принял окончательное решение – приглашать генерала Деникина в СССР или нет.

Разговор получился насыщенным и интересным. Сталин пытался узнать – как в нашей истории поступили с белоэмигрантами, которые после войны решили вернуться в СССР. Я честно сказал, что многие из них были репрессированы, что отбило охоту у тех, кто не принял окончательное решение о возвращении на Родину.

Сталин нахмурился, отошел к столу, взял свою трубку, долго ее раскуривал, а потом тихо, словно извиняясь, сказал:

– Неправильно поступили тогда. Кто сотрудничал с немцами и боролся с советской властью во время войны, должны были понести заслуженное наказание. А невиновных наказывать не следовало. Советской стране нужны талантливые, грамотные специалисты. Пусть они или их родители когда-то не приняли революцию и уехали за рубеж. Этот их выбор. Но теперь, когда страна находится в смертельной опасности и на карту поставлено само существование русской нации, только откровенный мерзавец и выродок не захочет помочь России. Пусть даже советской…

Я знаю, что некоторые эмигранты после нападения на нас Гитлера наперегонки бросились помогать фашистам, за что заслужили ненависть и презрение со стороны остальных белоэмигрантов, у которых осталась еще совесть и любовь к своей Родине. С такими мы разговаривать не будем. Пусть ими займется ведомство товарища Берии.

А вот те, кто будет оказывать нам посильную помощь, или как минимум останется нейтральным, может рассчитывать на возвращение в Советскую Россию. С ними у нас будет разговор, хотя и не простой. Многое нас разделяло в течение четверти века. За рубежом выросло новое поколение, которое никогда и не видело Россию. Но если они чувствуют духовную связь с Родиной – это тоже наши люди.

Я вспомнил этот разговор со Сталиным и вкратце пересказал его Деникину. Генерал задумчиво слушал меня, изредка кивая головой, словно соглашаясь со словами вождя Советской страны.

– Вы знаете, Владимир Анатольевич, – сказал Деникин, – что я долгие годы был противником Советской власти и считал большевиков узурпаторами, которые силой захватили власть в России и проводят над нашей бедной страной свои чудовищные эксперименты. Но теперь, когда враг топчет русскую землю, а солдаты Красной армии, мои бывшие враги, бьются не за Советскую власть, а за Россию, я не могу остаться в стороне от схватки. Как русский офицер, я просто обязан быть на стороне этих самых большевиков. Парадокс, но это именно так…

Если Сталин сказал вам то, что вы мне сейчас поведали – а я вижу, что вы не лжете мне, – то в сказанном им я нахожу реальный шанс объединить Россию – ту, которая советская, и ту, которая считала Совдепию исчадием ада. Я надеюсь, что из этой смертельной схватки с нацистами новая Россия выйдет совершенно другой, такой, которой будет гордиться русский человек, где бы он ни находился.

Я внимательно прочитал письмо своего старого друга полковника Игнатенко. И, если сказать честно, завидую ему Он имеет возможность сразиться с врагом, напавшим на Россию, а я – нет. Я буду просить Сталина дать мне возможность снова пролить кровь за свою страну. Как вы считаете, Владимир Анатольевич, он разрешит мне пойти на фронт хотя бы рядовым?

Я внимательно посмотрел на Деникина. Старый вояка с надеждой смотрел на меня – ведь я лично беседовал с человеком, который сегодня является олицетворением той России, которая сражается с Гитлером, подмявшим под себя всю Европу.

– Антон Иванович, – сказал я, – полагаю, что товарищ Сталин пойдет вам навстречу и даст возможность применить ваши знания и опыт для борьбы с врагами России. И не только в качестве рядового…

25 марта 1942 года, утро. Прибалтийский край, Рига, Усть-Авинская крепость

Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной

Баста, карапузики, кончилися танцы! Указ Президиума Верховного Совета СССР… В общем, нет больше Эстонской, Латышской и Литовской Советских республик. Есть Прибалтийский край в составе РСФСР без всякого там национального колорита. В едином порыве, товарищи народные депутаты, ага, по достоинству оценили выдающийся вклад трех маленьких, но гордых народов в дело нацизма-фашизма и воздали всем и каждому по мазку зеленкой на лоб. Да и не было никогда ни у Латвии, ни у Эстонии своей государственности. А Литва отдалась в доверительное управление польским магнатам. Пусть с поляками теперь и разбираются, потому что еще неизвестно, что станет с самой послевоенной Польшей.

Такова теперь новая национальная политика вождя и возглавляемой им партии. Статус автономии или союзной республики теперь еще надо будет заслужить. И наоборот, как рассказал нам на политинформации бригадный комиссар Брежнев, с учетом уроков сорок первого года, опережающим, ударным путем теперь будут развиваться внутренние территории СССР, от Днепра до Урала в европейской части и от Урала до Енисея в Сибири.

Помнится, средневековый азиатский владыка Амир Тимур, он же Тамерлан, также известный миру под именем Железный хромец, называл территории, лежащие между реками Сырдарья и Амударья, основой своей державы, сердцевинными землями Моваро-уннахр, считая все остальные подчиненные ему территории всего лишь стратегическим предпольем. Все добытое на войне или заработанное торговлей вкладывалось в ядро державы. Базары, мечети, оросительные каналы и торговые тракты – на все это не жалели средств. На окраинах же по приказу владыки Тимура строились лишь крепости да дороги для быстрой переброски войск…

Настроение весеннее. Припекает солнце и звенит капель. Снег тает, превращаясь в жидкую грязь. Бегут ручьи. Новообразованный Прибалтийский фронт после взятия Риги стабилизировался. Командовать им Сталин поручил только что произведенному в генерал-майоры Ивану Даниловичу Черняховскому. Между прочим, это самый молодой генерал в РККА. Ему сейчас всего тридцать шесть лет.

Генерал Черняховский вместе со своим штабом, бывшим штабом 2-й Ударной армии, срочно выехал в Ригу. Тем временем части 2-й Ударной, 4-й, 58-й и 52-й армий спешно перебрасываются в Прибалтику по железной дороге.

Положение осложняется тем, что по лесам в треугольнике между Новгородом, Любанью и Лугой еще бродят голодные и злые остатки немецких окруженцев. Их гоняют истребительные батальоны НКВД, то есть вышедшие из лесов партизаны, и пока еще не ставшие пешими лыжбаты бывшего Волховского фронта. Сдаваться окруженные немцы не собираются, и война сейчас идет на полное физическое истребление противника. Личные жетоны немецких солдат мешками свозятся в Москву, длиннющие списки, похожие на выигрышные номера тиража лотереи «Спортлото» каждый день публикуются в шведских газетах. В Германии траур, пока еще неофициальный. Подсчет не закончен, и Молох Восточного фронта еще потребует себе кровавых жертв.

Немецкая группировка, окруженная под Шлиссельбургом, пока еще держится. Но у советского командования уже лопнуло терпение. Третий день деревоземляные укрепления немцев обрабатываются напалмовыми бомбами и выливными приборами. Днем с бронированных штурмовиков Ил-2, ночью с фанерных тихоходов У-2. Вдобавок, практически не переставая, бьет вся артиллерия Ленфронта, от восьмидюймовых гаубиц Б-4, прозванных финнами «Сталинскими кувалдами» до трехдюймовых полковых пушек. Над Шлиссельбургом и Синявинскими высотами, превращая день в ночь, плотной пеленой висит густой, сладковато-маслянистый дым, в котором перемешались запахи сгоревшего напалма, торфа, дерева и горящей человеческой плоти. И пока еще живые немецкие солдаты 227-й и 223-й пехотных дивизий уже завидуют своим мертвым камрадам. Тем уже не больно и не страшно, а для тех, кто еще жив – ад на земле только начинается.

У нашего «Солнцепека» появился местный младший братишка. Говорят, довольно страшная и уродливая с виду конструкция на шасси устаревшего танка Т-28. Но его двадцать новых снарядов РС-220 с горючей начинкой показали себя в деле как нельзя лучше. Плюющаяся огнем тяжелая зверюга получила в войсках прозвище «Горыныч» и теперь, после его дебюта под Шлиссельбургом, чую я, что ждут финнов на Карельском перешейке горячие денечки.

У нас же тут – затишье, немцы и их холуи из местных окопались в Елгаве, Екабпилсе, Пыталово и Острове. Дальше зона ответственности Северо-Западного фронта генерала Горбатова. Пока еще нет Черняховского, сижу в Риге вроде как и. о. комфронта, пугаю собой немецких великовозрастных детишек в ОКХ. Им все кажется, что сейчас мы рванем от Риги через Шауляй к Кенигсбергу. Дурачки.

Немецким генералам невдомек, что в данный момент наступать моя бригада не смогла бы, даже если бы и захотела. Из техники на ходу только изделия из XXI века. Немецкие полугусеничники разбиты в хлам из-за беспощадной эксплуатации на наших раздолбанных дорогах, танки Т-34 и КВ-1 требуют серьезного заводского ремонта, ходовая – опять же в хлам. Нет, пройти маршем километров сто и вступить в бой мы еще можем. На это у нас есть и порох в пороховницах, и ягоды в ягодицах. Но не более того, ибо моторесурс именно в этих ягодицах и находится.

Надо учесть еще и то, что побегали мы в последнее время тоже изрядно, и все время, как это ни удивительно, своим ходом. Сначала из Старой Руссы во Псков, потом из Пскова к Ленинграду, потом бои под Гатчиной и у Ульяновки, потом от Ульяновки обратно к Пскову, потом от Пскова к Риге… И не бросили из-за поломок ни одной боевой единицы. Больше тысячи километров пробега. Величайшее достижение, если сравнивать с тем, что было всего полгода назад – не более ста пятидесяти километров пробега до капремонта для Т-34 и КВ. Правда, стоя под Ульяновкой, мы хорошенько все перебрали, но если по уму, всю ходовую на советской технике надо выбрасывать и ставить новую. Ни на что серьезное с этой техникой мы уже не способны. Сидим, загораем на солнышке, приводим в порядок истрепанные нервы.

Культурная программа – опять же посещение арийских зрелищ. Вместе с Брежневым и комиссаром ГБ Санаевым привлекался в качестве свидетелей эксгумации евреев, расстрелянных в Бикерниекском лесу, а также расстрелянных восьмого декабря командой Арайса пациентов детской больницы на улицу Лудзас. Последнее было хуже всего. Зима. Детские тела в промерзшей земле сохранились так, как будто расстреляли их только на днях. Беспощадный реализм германского нового порядка, сохраненный зимним холодом для потомков.

Я и раньше не страдал излишним гуманизмом по отношению к носителям «высокой европейской культуры» но теперь я готов видеть их только мертвыми. И чем больше, тем лучше. К счастью, и самого Арайса, и Лозе, и Дрекслера, и Еккельна к тому времени уже успели отправить в Москву, на Лубянку. А то я с ними сделал бы то, что в этом мире еще и в голову не приходит.

Вместе с пленными ублюдками в Москву отправился и полковник Маргелов со своими ребятами. Все они любимы вождем и обласканы. По солдатскому телеграфу ходит «шу-шу-шу» что из его батальона будут делать десантно-штурмовую бригаду осназа.

Когда стало ясно, чьи могилы мы тут разрыли, из Москвы самолетом экстренно привезли журналистов. Наших и союзных. Был даже знаменитый американец Эрнест Хемингуэй. Колоритнейший дядька. Если кто сумеет взорвать в Америке эту бомбу, так это только он. Тем более что мы свозили их еще и в Саласпилский лагерь, захваченный кавалеристами Иссы Плиева в полной сохранности. Все происходило так стремительно, что никто не успел сбежать и почти никого не успели расстрелять.

Приехал с делегацией и наш старый знакомый Константин Симонов. У него успех. Его новый, еще неоконченный роман «Звезда Полынь» по главам печатается в «Красной Звезде» На фронте газету зачитывают до дыр. Все завуалировано, никаких особых секретов не выдается, все персонажи под псевдонимами. Но для нынешних времен это почти «война в прямом эфире»

Возрожденные по всей освобожденной территории края органы НКВД сбиваются с ног в поисках лиц, сотрудничавших с оккупантами. В помощь им выделяются воинские части, в основном из состава кавкорпусов. Аресты, допросы, новые аресты и новые допросы. Всего-то с полгода погусарствовали тут немцы и их пособники, а дел хватит на несколько лет работы советских карательных органов.

Уже разрытые нами могилы потрясают. На то, чтобы окончательно покончить с нацистской заразой, понадобится несколько лет. Уже сейчас вагоны доставляют на фронт солдат, а обратно, в Сибирь и на Урал, отправляются те, для кого немцы были новыми хозяевами и кто по-собачьи преданно служил им. Короче, те, кого и повесить особо не за что, и на свободе оставлять нельзя. Один только захваченный нами архив команды Арайса помог заполнить несколько эшелонов.

Есть тут и такие персонажи, с которыми наше командование до сих пор не может понять, что делать. Это доставленные немцами в Латвию для работ или просто для уничтожения евреи из оккупированных стран Европы: Франции, Бельгии, Голландии, Дании. Как я уже говорил, расстрелять из них никого еще не успели, немцам было просто не до этого. Некоторые все же умерли сами от холода, истощения и побоев, остальные сейчас напоминали живые скелеты. Их подкармливали в наших воинских частях. Чужие они здесь, никому не нужные. Вопрос с их вывозом в тыл пока еще не решился. Было неясно, куда их везти и что дальше делать. Многие из них могли просто не перенести дальнюю дорогу.

Мне даже иногда кажется, что нас, русских, эти евреи боялись даже больше, чем своих немецких мучителей. Мы для них «ушасные касаки» внезапно ворвавшиеся в Саласпилс рано утром и прямо на их глазах шашками порубившие охрану лагеря. В том числе и «членов еврейской полиции лагеря» Вот как оно бывает – одни евреи стерегли в лагерях других евреев. А эти дикие русские не стали разбираться. И поделом! Никому этих подонков с белыми повязками на рукавах и желтым магендовидом на груди не было жаль.

Были из этого правила и свои исключения. Все же мы живые люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Например, мой ученик и крестник Коля Бесоев уже на второй день в Риге подобрал на обочине дороги умирающее от истощения существо женского пола и отвез его (ее) в наш бригадный медсанбат. Существо, больше похожее на живой скелет, не понимало ни по-русски, ни по-английски и едва что-то «шпрехало» по-немецки. Немецкий был на уровне лагерного суржика, а французского у нас никто не знал. Но Коля навестил свою крестницу раз, два, три… Он же у нас романтик, хотя это уже совсем другая история.

27 марта 1942 года, полдень. Прибалтийский край. Рига. Усть-Двинская крепость

Гвардии капитан осназа РГК Бесоев Николай Арсеньевич

Все точно как в песне: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас»

Не успели мы завершить рижскую операцию и настроиться на блаженный отдых в резерве, как тут же, и недели не прошло, последовал приказ, вызывающий меня в Москву. И не просто вызывающий, а требующий прибыть «конно, людно и оружно» имея при себе до взвода специалистов, знающих, что нужно делать, по обе стороны от мушки. Приказ был подписан Василевским, но мы знаем, что без ведома вождя ни одного из нас просто так не побеспокоят. А значит, зовут не для того, чтобы наградить в торжественной обстановке, а снова понадобился наш опыт по превращению невозможного в возможное.

Кстати, советских наград у меня и так до неприличия много. В нормальном обществе даже шинель снимать неудобно. Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина – это за Гейдриха с Клюге. Две Красные Звезды – за Евпаторию и Гудериана. Тут у фронтовиков такой иконостас пока редкость – не избалованы они еще победами и наградами. Зато девки млеют, как те, что на службе, так и штатские. Да и сам я парень хоть куда, этого не отнять, хотя теперь все это, наверное, уже не важно…

Я не могу спокойно ни есть, ни пить. Сердце сжимается от щемящей боли. Мари… Мари… Мари… Кажется, я влюбился, и к тому же на ровном месте. Ну, страшненькая она, и к тому же рыжая. Нос торчит вперед, как таран у боевой галеры. А худоба у нее такая, что, как говорят девочки в санбате, она вполне может работать анатомическим пособием – видно каждую косточку. Вполне им поверю – когда я подобрал ее на обочине и нес к машине, она мне показалась не тяжелее кошки. Думал, что до санбата живой не довезу, такая она была слабая и истощенная.

Я довез, а девчата откачали, дай Бог им здоровья и чтобы их женихи дожили до Победы. Теперь у Мари 23 марта второй день рождения. Выяснилось, когда она пришла в себя, что по-русски или по-латышски моя «крестница» ни в зуб ногой. Немного лепечет на каком-то странном испорченном немецком. А в основном говорит по-французски. Ну, уж извините меня – на языке Мольера и Дюма я ни бельмеса. Нет чтобы девушка эта разговаривала бы по-русски, по-английски, по-немецки, по-турецки или на фарси. Немецкий же ее оказался на поверку фламандским, а сама Мари бельгийкой, еще в октябре была арестована в Бельгии за антинацистскую пропаганду.

Сосед-нацист, поклонник Леона Дегреля, написал на нее донос в гестапо. Дескать, Гитлера ругает и о победе русских мечтает. Ее не расстреляли, как поступали с антифашистами у нас, на территории СССР. Нацисты в Европе тогда еще не особенно лютовали. Мари отправили на принудительные работы в рейхскомиссариат «Остланд» На свое несчастье, она угодила в качестве дармовой рабсилы на хутор одному из «хозяев» – так здесь называют кулаков.

Историю жизни Мари на хуторе неподалеку от Риги мы выслушивали уже на ломаном немецком, в присутствии замотанного и задерганного донельзя сержанта госбезопасности с чисто русской фамилией Иванов. Там, на этом хуторе, Мари, оказывается, из подневольных батраков была не одна. Кулак был не просто кулак, а вроде бы фольксдойче, вернувшийся с немцами в Латвию, откуда его еще в 1920-х изгнали латыши.

Потому Ганс – так звали хозяина – так и лютовал. Кроме Мари на хуторе на положении рабов были еще советские военнопленные и несколько русских женщин, работавших до войны в советских учреждениях Риги. Когда наши части захватили Ригу, Мари, которая была послана хозяевами в лес за хворостом, сбежала. А что стало с остальными ее товарищами, она точно сказать не может.

Тут я и предложил сержанту госбезопасности Иванову взять с десяток моих людей и в этой теплой компании съездить вместе с ним на хутор, чтобы разобраться с этим самым Гансом на месте. Предложение, разумеется, с благодарностью было принято. Ну, не было тогда у НКВД «пятьсот миллионов кровавых палачей» как в свое время втирал народу демократический брехун с характерной фамилией Солженицын.

У Иванова в подчинении был только личный наган одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года выпуска да пара собственных ног в качестве транспорта. Слишком мало их еще было на освобожденной территории, и слишком много им предстояло сделать.

Когда НКВД была нужна вооруженная сила, то сотрудники обращались в военную комендатуру или напрямую в части. Но тут я, собственно, сам и вызвался, тем более что мне это сам Бог велел. Осназ – он и в Африке осназ.

– Ну что ж, товарищ гвардии капитан, съездим, – хриплым простуженным голосом сказал мне сержант, посмотрев на меня красными от недосыпа глазами, – заодно я и гляну лично, что там творится на этих хуторах.

А увидев новенький трофейный немецкий БТР и моих славных «охотников за скальпами» увешанных оружием, как новогодние елки игрушками, сержант госбезопасности только присвистнул от удивления. Парни у меня серьезные, половина – спецура из XXI века, другая половина прошла всю войну в разведке от 22 июня в дельте Дуная. Одесса, Севастополь, Евпаторийский десант – и дальше уже с нами… И обе этих половины уже обменялись опытом, и друг за друга порвут кого хошь, как тузик грелку. Вот в такой теплой компании я и сержант ГБ и поехали на тот самый хутор.

Вообще, буржуазная Латвия между восемнадцатым и сороковым годом была страной, где вся власть принадлежала таким вот «хозяевам» Латышский кулак был опорой режима Ульманиса. Он же двумя руками поддержал немецкую оккупацию, совершая зверства, в которых сами немцы предпочитали не участвовать.

Короче, мы опоздали. Тела четырех красноармейцев в истрепанных донельзя гимнастерках и двух женщин средних лет со связанными за спиной руками были обнаружены в небрежно засыпанной яме на скотном дворе. Уж чего-чего, а искать такие вещи мы умеем. Все они были убиты ударом тяжелого предмета по затылку.

Схватившегося было за двустволку старшего хозяйского сынка мы пристрелили на месте. Почти не глядя. На короткой дистанции последний писк армейской моды – девятимиллиметровый ППШ с пистолетной рукоятью и ручкой под цевьем – машинка удобная и убойная. А реакция у моих ребят всяко получше, чем у кулацкого сынка, который ранее стрелял только по воронам да по безоружным пленным.

Все же мы не на пикник ехали, и были готовы ко всему. Мелькнул в окне неясный силуэт с чем-то похожим на оружие в руках, легким движением взлетел ствол автомата, раздался звук рвущегося брезента – тр-р-р-р, – брызнуло во все стороны стекло, и одним потенциальным «лесным братом» стало меньше. Ну, что поделать, злые мы, и память у нас крепкая. А у кого нет памяти о будущем, тому ее заменяет пролетарское чутье и фронтовая закалка. Да и нет между нами разницы, мы – это они, а они – это мы. Фронтовое братство.

После того как были найдены трупы убитых рабов Ганса, мои ребята просто озверели. Сержант Иванов только головою крутил. Хозяев и работников из местных положили мордой в жидкую грязь, перемешанную с навозом. Всех без разбора. Туда же бросили нафаршированную свинцом тушку старшего сынка. Перевернули дом и сараи вверх ногами, вывернув все наизнанку. Нашли и золото в мешочке – выдранные зубы, кольца и сережки, пачки советских рублей и немецких рейхсмарок, серебряный портсигар и две пары часов. Сержант составил соответствующий акт и опись. Пока в доме и во дворе шел обыск, я связался с замполитом Брежневым и попросил выслать транспорт за конфискуемой скотиной. Хозяевам она теперь без надобности. Свиньи, бычки, коровы – все это по акту отправили в санбат. Нашим раненым и интернированным иностранным гражданам, среди которых были и дети, свежее мясо и молоко не повредят. Прислали машину и за арестованными. Сержант Иванов увез их в Ригу на улицу Валдемар, где лично устроит им персональный ад, беседуя с ними по душам. Потом трибунал, и адью, аллюр три креста в центр мирового равновесия. Мы же, выполнив задачу, с чувством исполненного долга вернулись на нашу базу в Усть-Двинскую крепость.

На следующий день я снова заехал в санбат проведать «крестницу» Так и прикипел я к ней – есть в Мари какой-то животный магнетизм. Как прикасаюсь к этой девице, так меня каждый раз будто током бьет. И ведь не мальчик-то. И не беда, что мы друг друга почти не понимаем. Она потихоньку учит русский, а я французский. Вдруг еще пригодится воды напиться, если наступать в этот раз будем не до Эльбы, а до самой Атлантики.

Любовь ли это? Не знаю. Наверное, это нормальная реакция организма на почти три месяца тяжелых боев и пребывания между жизнью и смертью. Любовь – это как бы протест души против ужаса войны. А тут еще, как поется в песне, «дан приказ ему на запад…» Но вдруг это все ж любовь, которую потеряешь? Ведь потом всю жизнь жалеть будешь. К тому же она иностранка, зашлют куда-нибудь к черту на кулички, ищи ее потом. «И только через пятьдесят лет в передаче Игоря Кваши "Жди меня" они встретились вновь…» Нет, такого мне не надо.

Короче, отдал я распоряжение своему заму Пете Борисову готовить к отъезду первый взвод и собираться самому, а пока он там суетится, пошел к генералу Бережному – искать ответы на вечные вопросы. Николаич – человек опытный, может, чего и подскажет. Да и присмотрит, чтобы с моей любимой не случилось чего неприятного.

– Знаешь, Коля, – немного подумав, сказал он мне, – любовь это или нет, ни я, ни кто другой не скажет. Этот вопрос вы сами должны для себя решить. Только вы двое, и никто иной. Чтобы с твоей Мари ничего плохого не случилось, я, конечно, прослежу. Если уж ты к ней так прикипел, то лучше всего будет отправить ее вместе с нашими ранеными в Крым, в Евпаторию. Это я обеспечу. А там доктор Сергачев ею займется, поставит на ноги.

Леонид Ильич тяжело вздохнул и задумался.

– Ты, Коля, лучше вот о чем подумай, – сказал он, – ты гвардии капитан сил особого назначения Красной армии. Тебя лично знают такие люди, как Василевский, Рокоссовский, Шапошников, Сталин, Берия. Сегодня капитан, завтра майор, подполковник, полковник… А там и до генерала недалеко. На войне люди растут быстро, если они только не превышают предел полномочий и если их не убивают. Предела твоих возможностей не знаю даже я, а для того, чтобы тебя убили, ты слишком везучий. В нашем деле это тоже кое-что значит. Так что все у тебя впереди, причем в ближайшее время…

Теперь посмотри на свою Мари. Она иностранка – и это не есть хорошо. Впрочем, как я слышал, политика меняется. Но все же тут есть один момент… Причем очень скользкий. Представь, что закончилась война, ты и она остались живыми, и вы поженились… Ты уже генерал или полковник, в твоей голове государственных секретов – как блох на бродячей собаке. Представил?

Я в ответ кивнул, ибо так себе дальнейшую жизнь и представлял.

– И вот, – продолжил Бережной, – в этот самый момент наивысшего счастья к твоей жене приезжает кто-нибудь из родственников. Ведь она не сирота? Нет, вот видишь… Ну, в общем, начинает он ее охмурять, рассказывать о родном Льеже или Генте… откуда она, не помнишь? Из Брюгге? Ну, пусть будет из Брюгге…

И твоя Мари может растаять, не выдержать… Нет, она не будет выпытывать в постели военные и государственные секреты. Но кое-что, то, что она увидит и услышит, хотя бы краем уха, она может рассказывать «родственнику» Ты понимаешь, о чем я веду речь?..

Может быть, я ошибаюсь и возвожу напраслину на Мари. Но я просто по должности своей обязан об этом думать. И ты подумай об этом, Коля. Сумеешь сделать так, чтобы она полностью порвала с тем миром, стала русской фламандского происхождения – тогда все замечательно и ты вытянул счастливый билет. А если ты в этом не уверен, тогда вам лучше расстаться, пока еще между вами ничего не было. И ваша разлука даст тебе время понять, кто ты для нее и кто она для тебя. Время и расстояние не только лечат, но и укрепляют духовно. Вот тебе и весь мой совет. А сейчас иди, собирайся, труба зовет – пора в путь дорогу.

30 марта 1942 года, полдень. Полигон ГАБТУ в Кубинке

Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, генеральный конструктор Шашмурин Николай Федорович, нарком вооружений Устинов Дмитрий Федорович, нарком танковой промышленности Малышев Вячеслав Александрович

На покрытом подтаявшей грязью испытательном полигоне стоял оглушительный рев танковых моторов. Будущая мощь бронетанковых частей РККА с рассвета совершала трехсоткилометровый марш. Летела из-под гусениц грязь, смешанная с талым снегом, вздрагивала земля под тяжестью многотонных машин. Высокой комиссии были представлены четыре новых танка Т-42, четыре – боевые машины пехоты БМП-37 и изготовленные на универсальном шасси БМП: одна гусеничная бронированная разведывательно-дозорная машина, две САУ-122 и две ЗСУ-4-23. Фактически это был весь набор техники, необходимый для вооружения механизированных частей осназа.