Текст книги "Сказания о Русской земле. Книга 4"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazaniya-o-russkoy-zemle-kniga-4-128583.jpg)
Автор книги: Александр Нечволодов
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
С Лжедимитрием прибыли не только поляки, но и атаман Корела со своими донцами. Те и другие стали, конечно, держать себя в Москве как победители и своею наглостью, особенно же по отношению к женщинам, не замедлили вызвать неудовольствие жителей. Этим, по-видимому, поспешили воспользоваться Шуйские, которые, как имеющие наиболее прав на престол, особенно тяготились самозванцем, тем более что он с первых же шагов проявил себя очень надменным в отношении бояр. Почти немедленно после прибытия Лжедимитрия Басманов донес ему, что какой-то торговый человек Федор Конев и Костя-пекарь, научаемые князем Василием Ивановичем Шуйским, пускают в народе слухи, что новый царь – вор и расстрига, так как истинный царевич Димитрий погребен в Угличе. Шуйского схватили, и собор из духовенства и членов думы осудил его к смертной казни, которая была назначена на 25 июня. Стоя у плахи уже с расстегнутым воротом рубахи, князь Василий Иванович с твердостью объявил окружавшей его толпе: «Братия, умираю за истину, за веру христианскую и за вас». Но в это время послышались крики «Стой!» – и к Лобному месту прибыл скачущий из Кремля гонец, привезший помилование Шуйскому. Народ приветствовал шумными кликами великодушие нового царя, а Шуйский с братьями был отправлен лишь в ссылку. Чем руководствовался самозванец в этом поступке – неизвестно: может быть, он хотел поразить всех своим великодушием, но вернее предположение, что он побоялся казнить одного из самых сильных бояр, имевшего множество сторонников среди московского населения. Вероятно, по этой же причине он вскоре совершенно простил Шуйских, вернул их в столицу и дал прежние должности при дворе.
Бывшая царица, инокиня Марфа, прибыла в Москву только 18 июля. Лжедимитрий выехал ей навстречу в село Тайнинское: здесь был раскинут шатер, в котором они имели свидание наедине. Из шатра оба вышли, оказывая друг другу самые нежные чувства; народ плакал при виде трогательной встречи матери с сыном. От Тайнинского до Москвы царь почтительно шел все время пешком рядом с материнской каретой. В Москве инокиня Марфа поместилась в Вознесенском монастыре, где Лжедимитрий ежедневно ее посещал. Впоследствии перед мощами царевича Димитрия она сознавалась, что «долго терпела тому вору и расстриге… а делалось то от бедности; потому что с того времени, как убили сына ее повелением Борисовым, а меня держали в великой нуже, и весь мой род по дальним городам порассылан был, и в конечной злой нуже жили, и аз, по грехом, будучи в нестерпимой нуже, урадовшися вскоре не известила. А коли он со мной говорил, и он заклял и под смертию приказал, чтобы никому того не сказывала, и меня хотел пожаловать».
Вслед за приездом мнимой матери расстрига венчался на царство, причем все присутствующие были немало удивлены, когда после совершения обряда его приветствовал один из прибывших с ним иезуитов речью на латинском языке.
![](i_201.jpg)
Святейший патриарх Московский и всея Руси Игнатий. Царский титулярник
Придавая излишнюю веру мнению о Лжедимитрии иностранцев, состоявших при нем и широко им облагодетельствованных, некоторые русские исследователи склонны видеть в нем просвещенного государя, желавшего направить свою державу по каким-то новым путям на началах широкого европейского образования; со слов этих иностранцев, Лжедимитрии всеми мерами искоренял взяточничество, неправосудие и ежедневно присутствовал в Боярской думе, где поражал всех необыкновенной быстротою и мудростью, с которой он решал самые сложные дела. «Сколько часов вы рассуждаете и все без толку, – будто бы говорил он смеясь боярам, – так я вам скажу: дело вот в чем». В великую заслугу ставили ему иностранцы его смелость и ловкость в верховой езде и на охоте, а также большую любовь к воинским упражнениям: он мог очень метко стрелять из пушек и сам иногда обучал ратников, устраивая им земляные крепости и заставляя их затем брать приступом.
Но беспристрастное исследование всех обстоятельств его царствования убеждает нас в полной справедливости слов знаменитого нашего историка Н.М. Карамзина, который говорит: «Первым врагом Лжедимитрия был сам он, легкомысленный и вспыльчивый от природы, грубый от худого воспитания, – надменный, безрассудный и неосторожный от счастия… Если некоторые из людей, ослепленных личным к нему пристрастием, находили в Лжедимитрии какое-то величие, необыкновенное для человека, рожденного в низком состоянии, то другие хладнокровнейшие наблюдатели видели в нем все признаки закоснелой подлости, не изглаженные ни обхождением со знатными Ляхами, ни счастьем нравиться Мнишковой дочери… Самозванец был… худым лицедеем на престоле, не только без основательных сведений в государственной науке, но и без всякой сановитости благородной: сквозь великолепие Лержавства – проглядывал в Царе бродяга. Так судили о нем и Поляки беспристрастные».
Несмотря на хвастливые слова, обильно расточаемые иностранцам об обширных преобразованиях, которые он намерен был дать Московскому государству, деятельность Лжедимитрия по внутреннему управлению была крайне незначительна; мнение некоторых поляков, что он преобразовал Боярскую думу в сенат по образцу польского, совершенно неверно; Лжедимитрий советовался, как и прежние цари, с думными людьми так называемого Царского синклита и с высшим духовенством, с членами Освященного собора, в состав которого входили патриарх, 4 митрополита, 7 архиепископов и 3 епископа; поводом же к мнению об учреждении им сената могло послужить то обстоятельство, что грамоты его часто писались его поляками-секретарями – Слонским и двумя братьями Бучинскими, почему в них иногда попадались польские выражения «сенаты, сенаторы».
Самым важным делом за все время правления Димитрия были два постановления Боярской думы: о кабалах и о холопах. Кабалы за долги было запрещено давать потомственные, то есть, если умирал заимодавец, за долг которому кто-нибудь записался ему в кабалу, то с его смертию обязательство должника оканчивалось, и наследник умершего не имел более прав на личность этого должника.
Сущность же постановления относительно холопов заключалась в том, что господа теряли на них свои права, если не кормили их во время бывшего голода.
Беспредельная надменность и самомнение Лжедимитрия полностью развернулись в его сношениях с иностранными государями. Опьяненный чисто сказочным успехом в достижении московского престола, он приписал это своим личным выдающимся качествам и необыкновенным полководческим талантам, каковых в действительности, как мы видели, не было вовсе.
Он не переносил, когда в его присутствии говорили о каком-нибудь выдающемся человеке, и равнял себя только с Александром Македонским, которого называл своим другом, выражая искреннее сожаление, что последний уже умер, чем лишает его возможности померяться с ним силами.
Лжедимитрий требовал, чтобы иностранные государи признали его императором, да притом еще «непобедимейшим», и стал подписываться этим новым титулом, хотя делал подпись эту на латинском языке безграмотно: вместо imperator он писал в два слова in perator.
«Скоро увидел и главный благодетель Лжедимитриев Сигизмунд лукавый, – говорит Карамзин, – что счастие и престол изменили того, кто еще недавно в восторге лобызал его руку, безмолвствовал и вздыхал перед ним, как раб униженный». Лжедимитрий настойчиво требовал от короля признания себя императором, но, впрочем, милостиво добавлял, что не забыл его добрых услуг и не будет грозить за это войною. Сигизмунд злобствовал, а поляки глумились над затеей Гришки, которого недавно видели таким смиренным в своей среде. Как раз в это время среди некоторых польских вельмож возник заговор с целью поднять восстание против Сигизмунда; есть данные, что Лжедимитрий решил воспользоваться этим и тайно предлагал заговорщикам в случае низложения Сигизмунда самого себя в короли.
Еще заносчивее, чем с Сигизмунд ом, держал себя самозванец с королем шведским – Карлом IX. О своем вступлении на престол он уведомил последнего следующим образом: «Всех соседственных государей, уведомив о своем воцарении, уведомляю тебя единственно о моем дружестве с законным королем Шведским, Сигизмундом, требуя, чтобы ты возвратил ему державную власть, похищенную тобою вероломно, вопреки уставу Божественному, Естественному и Народному праву – или вооружишь на себя могущественную Россию. Усовестись и размысли о печальном жребии Бориса Годунова: так всевышний казнит похитителей – казнит и тебя».
В своих мечтаниях о громких завоеваниях, чтобы затмить или, по крайней мере, сравняться в славе со своим «другом» Александром Македонским, расстрига задумал поход против турок, что являлось совершенно лишенным смысла по тогдашним взаимным отношениям Московского государства к Турции, и не шутя начал к нему готовиться, желая стать во главе соединенного ополчения всех государей Европы.
Он рассчитывал на союз с поляками, германским императором, Венецией, персидским шахом и французским королем Генрихом IV, к которому выказывал свое благоволение, и обо всем об этом вел оживленные внешние сношения, особенно же с Римом. Расстрига убеждал папу не допускать императора Рудольфа II до мира с турками, а затем отправил к нему с письмом состоявшего при нем иезуита Лавицкого.
Занимавший в это время папский стол папа Павел V, разумеется, относился самым внимательным образом к поддержанию добрых отношений со Лжедимитрием, рассчитывая, что он не замедлит обратить в латинство по своему примеру и всех жителей Московского государства. Папа тотчас же согласился называть его «непобедимейшим императором», поздравил с победой над Годуновым и начал давать ряд наставлений своему нунцию Рангони, польскому кардиналу Мацеевскому, Юрию Мнишеку, Марине и другим лицам о том, как надлежит действовать, чтобы с успехом повести дело обращения москвитян в лоно католичества.
Когда в Рим приехал иезуит Лавицкий с письмом от Лжедимитрия, то папа писал расстриге в своем ответе: «Мы с таким нетерпением ждали от тебя писем, что даже упрекали в медленности Андрея Лавицкого, человека самого старательного: когда сильно чего-нибудь желаешь, то всякое замедление нестерпимо. Наконец он приехал, отдал нам твои письма, рассказал о тебе вещи достойные; мы жалели только об одном, что лично он не мог нам сказать всего вдруг, как бы нам хотелось. Такое наслаждение доставил он нам своими речами, что мы не могли удержать радостных слез; мы твердо уверены теперь, что апостольский престол сделал самые великие приобретения, когда ты будешь твердо и мудро управлять теми странами…». Относительно брака с Мариною папа писал Лжедимитрию: «.. мы не сомневаемся, что так как ты хочешь иметь сыновей от этой превосходной женщины, рожденной и свято воспитанной в благочестивом католическом доме, то хочешь также привести в лоно Римской церкви и народ Московский, потому что народ необходимо должен подражать своим государям и вождям. Верь, что ты предназначен от Бога к совершению этого спасительного дела, причем большим вспоможением будет для тебя твой благородный брак…». Марине же папа писал: «Мы оросили тебя своим благословением, как новую лозу, посаженную в винограднике Господнем; да будешь дщерь, Богом благословенная, да родятся от тебя сыны благословенные, каковых надеется, каковых желает святая матерь наша церковь, каковых обещает благочестие родительское».
Посылая эти письма, папа Павел V был, конечно, совершенно вправе рассчитывать на их успех, так как он не мог знать, что московский царь будет считать ни во что клятвы, произнесенные им во время перехода своего в католичество. Но Лжедимитрий был именно таков: ложь и обман были основанием всех его действий. Конечно, об обращении в латинство своих подданных он и не думал и ловко обходил вопрос об этом при сношениях своих с папой.
Тем не менее расстрига продолжал держать при себе двух иезуитов, причем в день своего венчания на царство 21 июля он, по словам патера Андрея Лавицкого, тайно исповедовался по латинскому обряду и сказал им, что выбрал это число потому, что оно совпадает с днем памяти Игнатия Лойолы; в то же время его 2 польских секретаря – братья Бучинские – были протестантами, что немало смущало папу, опасавшегося их вредного влияния; наконец, чтобы показать себя истинным православным, Лжедимитрий отправил во Львовское православное братство на 300 рублей соболей для сооружения церкви и в своей грамоте к тамошнему духовенству писал: «Видя вас несомненными и непоколебимыми в нашей истинной правой христианской вере Греческого закона, послали мы к вам от нашей Царской казны».
Он посещал в Москве церковные службы и даже ел постное в положенные дни, но всем своим поведением проявлял легкое и пренебрежительное отношение как к вере, так к духовенству и старым обычаям. Он не мыл рук после еды, не отдыхал после обеда и не стеснялся есть телятину, что особенно возмущало всех, так как есть ее почиталось большим грехом. Однажды за столом Михаил Татищев, человек вообще с покладистою совестью, при виде блюда с телятиной настолько резко высказал царю свое негодование, что подвергся ссылке и был помилован лишь по просьбе Басманова.
Ввиду такого зазорного поведения расстриги в Москве не замедлили появиться слухи об измене царя православию, и что будто бы под кроватью его спрятана икона Богоматери, а в сапоге крест; по рассказу одного иностранца, Лжедимитрий, узнав про эти слухи, снял со стены висевшую икону, приложился к ней и, обратившись к присутствующим, громко сказал: «Пусть сотворит Господь Бог надо мною или над этой иконой какое-нибудь знамение, если я когда-нибудь помышлял отступиться от святой веры Русской и принять другую, не говоря уже об оскорблении и сокрытии святой иконы под кроватью или в сапоге». Затем он снова повторил: «Да совершит Господь в глазах ваших знамение надо мною или иконою, если я мыслю что-нибудь иное».
По отзывам некоторых иноземцев, Лжедимитрий отличался вспыльчивым, но благодушным и доверчивым нравом и легко прощал виновных против своей личности. В действительности, однако, это было не так. Тотчас же после его въезда в столицу из Москвы было удалено до 70 семейств, бывших сторонников Годуновых. Многие иноки Чудова монастыря были также разосланы по дальним обителям; при этом замечено было, что царь ни разу не посетил этого монастыря, чтобы не встретиться в нем со своими старыми товарищами.
Мы видели, что влиятельный князь В.И. Шуйский был великодушно прощен за распространение в народе слухов, что новый царь – расстрига и вор, но менее значительные люди подвергались за ту же вину ссылкам и казням.
«Вообще ежедневно доносили на многих людей, – говорит Масса, – некоторые, большею частью монахи и духовные, хорошо знавшие государственные тайны, были невоздержанны в речах, и те, на которых пало подозрение, или подвергались казни, или были удалены. Та же участь постигла многих простых людей. Обыкновенно ночью, тайно, пытали, убивали и казнили людей. На каждого, что-либо промолвившего против царя, доносили и обыкновенно лишали имущества и жизни».
Первым обличителем Лжедимитрия был, по свидетельству шведа Петрея, жившего в это время в Москве, какой-то инок, узнавший его и начавший громко говорить, что это Григорий Отрепьев. Его тайно умертвили в темнице.
Дядя самозванца – Смирнов-Отрепьев, посланный, как мы помним, Борисом Годуновым к Сигизмунду для уличения племянника, был сослан в Сибирь; но свою мать, Варвару Отрепьеву, тоже заявлявшую, что на престоле сидит ее сын, и ее братьев расстрига не тронул, подвергнув только, по некоторым свидетельствам, тюремному заключению.
Вскоре после помилования князя В.И. Шуйского на Лобном месте были схвачены дворянин Тургенев и мещанин Феодор, которые явно возмущали народ против лжецаря. Расстрига велел их казнить, и они мужественно приняли смерть, громогласно называя его антихристом и сатаной, в то время как чернь, подкупленная недавним великодушием царя по отношению к Шуйскому, ругалась над ними и кричала: «Умираете за дело».
Несколько позже среди стрелецкого отряда, бывшего под начальством преданного Лжедимитрию Григория Микулина, нашлись люди, ставшие открыто говорить, что на престоле сидит вор и враг нашей вере. Лжедимитрий, узнав про это, выдал виновных на расправу остальным стрельцам. Микулин, чтобы выразить свою преданность расстриге, сказал ему: «Освободи меня, Государь, я у тех изменников не только что головы поскусаю, но и черева из них своими зубами повытаскаю». Затем он первый обнажил свой меч, и они были изрублены на куски, до конца упорно стоя на своем, что Лжедимитрий – расстрига и вор.
Неприятным обстоятельством для последнего должно было быть и известие о появлении нового самозванца. Волжские и терские казаки, завидуя успеху донцов, так удачно посадивших его на московском столе, объявили молодого казака Илейку сыном покойного царя Феодора Иоанновича – Петром, будто бы подмененным Борисом Годуновым на девочку – княжну Феодосию. Скоро товарищи царевича Лжепетра, собравшись в количестве до 4000 человек, объявили, что идут добывать ему Москву, и начали предаваться неистовым грабежам на Волге, между Астраханью и Казанью. «Лжедимитрий не мешал им злодействовать, – говорит Карамзин, – и писал к мнимому Петру, вероятно желая его заманить в свои сети, что если он истинный сын Феодора, то спешил бы в столицу, где будет принят с честью. Никто не верил новому обманщику, но многие еще более уверились в самозванстве Расстриги, изъясняя одну басню другой; многие даже думали, что оба самозванца в тайном согласии: что Лжепетр есть орудие Лжедимитрия; что последний велит казакам грабить купцов для обогащения казны своей…».
В сношениях с приближенными расстрига был то непомерно надменен, требуя от бояр услуг, унижавших их достоинство, то становился с ними на чересчур приятельскую ногу. «Не было ни дьяка, ни чиновника, – говорит Масса, – который не испытал бы на себе его немилости. Уча их приличному обхождению и развязности, что им очень не нравилось, Царь сломал об их ляжки несколько палок».
Для придания большей пышности своему двору, кроме слепого царя Симеона Бекбулатовича, Лжедимитрии вызвал к себе также и шведского королевича Густава, сына низложенного короля Эрика Безумного, который был в дурных отношениях с своим дядей Карлом IX; но когда Густав отказался дать самозванцу присягу в безусловном повиновении, то он заключил его в тюрьму в Ярославле; старец Симеон Бекбулатович был тоже сослан скоро в Кирилло-Белозерский монастырь и пострижен в монахи за то, что он громко высказывал свое негодование по поводу приверженности нового царя к латинству.
Первое место при дворе и в Государевой думе занимали те же лица, что и при Борисе Годунове: князь Ф.И. Мстиславский и В.И. Шуйский, причем Лжедимитрии разрешил им обоим жениться. Но истинными друзьями царя были Басманов, князь Рубец-Мосальский и Молчанов, гнусный убийца молодых Годуновых.
В самых близких отношениях был также Лжедимитрии с поляками, прибывшими с ним. Он щедро наградил их и разрешил им ехать домой, но затем, не доверяя своей русской страже, расстрига задержал этих поляков, причем вся дворцовая прислуга была заменена ими. Царь окружил себя также особым отрядом телохранителей из 300 иностранцев. Он дал каждому воину, сверх поместья, от 40 до 70 рублей жалованья и никуда не ездил без этих телохранителей. «И по граду всегда со многим воинством ездяше. Спреди жи и созади его во бронях текуще с протазаны и алебарды и со инеми многими оружии, един же он токмо посреде сих; вельможи же и боляре далече от него бяху», – говорит Авраамий Палицын. С капитанами этой иноземной стражи, в числе коих был и знакомый нам француз Маржерет, Лжедимитрии был очень хорош. Наконец, он особо приблизил к себе 15-летнего князя Хворостинина, который стал держать себя с нестерпимой наглостью по отношению к окружающим.
Все препровождение времени нового царя было основано на веселье и различных развлечениях. Вероятно, это и было истинной причиной, почему он в одно мгновение решал всякие дела в думе, чтобы не проводить в ней долгие часы; с целью же забавы устраивались им, надо думать, и разные воинские упражнения, так как более глубоким преобразованием своих войск или устройством их быта он не занимался.
![](i_205.jpg)
Ф. Солнцев. Блюдо из восточного хрусталя, украшенное финифтью
![](i_206.jpg)
К. Маковский. Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова
«Зато „по всей стране“, – говорит Масса, – велено было отыскивать самых злых и лучших собак и ими почти каждое воскресенье травили медведей на заднем дворцовом дворе… Кому-нибудь из знатнейших дворян, большею частью отличных охотников, Царь приказывал выходить с рогатиной на медведя. Некоторые поистине обнаруживали геройскую отвагу… Он часто выезжал из Москвы охотиться в поле, на которое выпускали медведей, волков и лисиц. Преследуя их с необыкновенным мужеством, он в один день неоднократно менял платье и заганивал по несколько дорогих лошадей…».
Расточительность Лжедимитрия, к большой радости иноземных купцов, которым он оказывал огромные льготы, особенно англичанам, была чрезвычайна: «Страсть его к покупкам была так велика, – рассказывает Масса, – что он покупал вещи нисколько не замечательные, и те, кто их приносил, немедленно получали деньги и уезжали обратно. Над большой кремлевской стеною он велел построить великолепное здание, откуда была видна вся Москва. Оно было построено на высокой горе, под которой протекала река Москва, и состояло из двух строений (деревянных), расположенных одно подле другого…».
Одно предназначалось для будущей царицы, а другое для царя. Дворец этот был обставлен самым роскошным образом, а свой престол Лжедимитрий приказал вылить из чистого золота и украсить его драгоценными каменьями.
«…Лжедимитрий хотел веселья, – говорит Н.М. Карамзин, – музыка, пляска и зернь были ежедневною забавою Двора. Угождая вкусу Царя к пышности, все знатные и незнатные старались блистать одеждою богатою. Всякий день казался праздником», хотя, по словам летописца: «многие плакали в домах, а на улицах казались веселыми и нарядными женихами».
Между тем приспешники царя, особенно поляки, продолжали себя держать крайне нагло; они позволяли себе наносить неслыханные оскорбления женщинам, простым и знатным, и все это, несмотря на многочисленные жалобы, сходило им с рук. «Ненависть к иноземцам, – рассказывает Н.М. Карамзин, – падая и на пристрастного к ним Царя, ежедневно усиливались в народе от их дерзости: например, с дозволения Лжедимитриева, имея свободный вход в наши церкви, они бесчинно гремели там оружием, как бы готовясь к битве; опирались, ложились на гроба Святых».
«Попусти же всем Жидом и еретиком невозбранно ходити во святыя Божиа церкви; но и в самом в соборном храме Пресвятыя Владычица нашея Богородица, честнаго и славнаго ея Успения приходящей, возлегаху локотма и возслоняхуся на чюдотворныя гробы целбоносных мощей великих чюдотворец Петра и Ионы», – читаем мы в «Сказании» Авраамия Палицына.
По свидетельству Масса, самые близкие к самозванцу люди, Басманов, Рубец-Мосальский и Молчанов, «сообща делали подлости и занимались распутством». Сам царь «бесчестил жен и девиц, Двор, семейства и святые обители дерзостью разврата, и не устыдился дела гнуснейшего от всех его преступлений, – говорит возмущенный Н.М. Карамзин, – убив мать и брата Ксении, взял ее себе в наложницы. Красота сей несчастной царевны могла увянуть от горести; но самое отчаяние жертвы, самое злодейство неистовое казалось прелестью для изверга, который сим одним мерзостным бесстыдством заслужил свою казнь, почти сопредельною с торжеством его».
Безграничное мотовство и разгул нового царя постоянно требовали, конечно, обильного притока денежных средств. Для этого он наложил свою руку на казну и имущество монастырей, причем с одной Троице-Сергиевой лавры он взял 30 000 рублей, деньги по тому времени огромные.
![](i_207.jpg)
А. Рябушкин. Дозор
«Как бы желая унизить сан монашества, – повествует Карамзин, – он срамил иноков, в случае их гражданских преступлений, бесчестною торговою казнью; занимал деньги в богатых обителях и не думал платить сих долгов значительных; наконец, велел представить себе опись имению и всем доходам монастырей, изъявив мысль оставить им только необходимое для умеренного содержания Старцев, а все прочее взять на жалованье войску; то есть смелый бродяга, бурей кинутый на престол шаткий… хотел прямо, необыкновенно совершить дело, на которое не отважились Государи законные, Иоанны III и IV, в тишине бесспорного властвования и повиновения неограниченного. Лело менее важное, но не менее безрассудное также возбудило негодование белого Московского Духовенства: Лжедимитрий выгнал Арбатских и Чертольских священников из их домов, чтобы поместить там своих иноземных телохранителей…». Вместе с тем, чтобы избавить этих телохранителей от труда ездить в Немецкую слободу, расстрига разрешил иезуитам служить обедни, а протестантским пасторам говорить проповеди в стенах Кремля, бывшего, как мы видели, в глазах обитателей Москвы как бы священным храмом, где обитал православный русский царь.
Широкий разгул, которому предавался самозванец, не мешал ему мечтать о браке с панной Мариной Мнишек. Это была одна из причин, наряду с замыслом о походе против турок, для поддержания добрых отношений как с папой, так и с польским королем.
В конце августа 1605 года Сигизмунд отправил в Москву своего посла Александра Гонсевского поздравить Лжедимитрия с вступлением на престол; вместе с тем Гонсевский должен был напомнить его обязательства по отношению к Польше. Но новый царь ловко воспользовался тем, что Сигизмунд назвал его только великим князем; под этим предлогом, обласкав Гонсевского, он уклонился от дальнейших переговоров до признания его «непобедимейшим императором» и отправил в свою очередь к Сигизмунду своего великого секретаря – думного дьяка Афанасия Власьева «в Литву по Сердомирсково з дочерью», как выражается летописец. Власьев должен был испросить позволения короля на выезд Марины в Москву, а также и уговорить его к войне с турками.
К Юрию Мнишеку, который прислал московским боярам хвастливую грамоту, называя себя в ней началом и причиною возвращения Димитрия на престол предков и обещая им увеличить их права по своем приезде в Москву, был отправлен секретарь самозванца Ян Бучинский; Бучинский вез также письмо и к нунцию Рангони, в котором расстрига просил его исходатайствовать в Риме разрешение причаститься Марине в день ее венчания на царство по православному обряду и поститься по средам. За услуги же, оказываемые Рангони, Лжедимитрий стал хлопотать у папы о возведении его в кардинальское звание.
Ослепленный успехами самозванца, Сигизмунд полагал, что ему следует жениться на девушке познатнее, чем Марина, и, кажется, выразил это Власьеву, желая, по-видимому, выдать за расстригу свою родную сестру; скоро, однако, король оставил эту затею, так как все более и более разочаровывался в своем ставленнике; к тому же из Москвы к нему прибыл какой-то швед с тайным поручением от царицы Марфы, который сообщил королю, что занявший московский стол не ее сын. Затем прибыл в Польшу и дворянин Безобразов, тайно передавший вернувшемуся из Москвы Гонсевскому, что Шуйский и Голицын жалуются на короля, зачем он навязал им в цари человека низкого и легкомысленного, притом тирана и распутного, ни в каком отношении не достойного престола; Безобразов передавал также, что бояре хотят свергнуть Отрепьева и посадить вместо него королевича Владислава – юного сына Сигизмунда. Узнав про это, Сигизмунд сообщил, что он очень жалеет, что ошибся в Димитрии, по вопросу же об избрании Владислава предоставляет все воле Божией.
Слухи о непрочности положения Лжедимитрия были переданы королем и Юрию Мнишеку; по-видимому, они его несколько смутили. Однако он сильно нуждался в деньгах, а потому переговоры о сватовстве продолжались: 1 ноября Афанасий Власьев вручил ему вместе с роскошными подарками от будущего зятя полмиллиона рублей чистыми деньгами, а несколько позднее секретарь Бучинский – еще 200 000 червонцев.
Наконец 10 ноября в Кракове состоялось в присутствии короля с большой торжественностью и пышностью обручение Марины по католическому обряду. Лицо жениха представлял Афанасий Власьев; он поражал всех своим простодушным поведением. Когда кардинал Мацеевский, совершавший обручение, спросил его: «Не давал ли царь обещания другой невесте», то Власьев отвечал: «А я почем знаю? Он мне не говорил этого». Когда же все присутствовавшие рассмеялись, то он добавил: «Если бы обещал кому-нибудь, то меня бы сюда не прислал». Во все время торжеств Власьев показывал чрезмерное уважение к будущей царице: он ни за что не хотел прикоснуться к ее руке своею обнаженной рукой и обертывал ее чистым платком. За обеденным столом он еле дал себя уговорить сесть рядом с Мариною и отказывался вкушать пищу, ответив королю, предлагавшему ему отведать подаваемые блюда, что холопу неприлично есть при таких высоких особах. Когда же провозглашались здравицы Димитрию и Марине, он вставал во весь рост и затем падал на землю.
Хитрый Афанасий Власьев вел себя таким образом, по-видимому, не без задней мысли: он хотел показать полякам и королю, как высоко чтут на его Родине звание государя, и этим как бы корил и Сигизмунда, что с ним его подданные обращаются чересчур запросто. Отказ его от еды может быть также объяснен обидою Власьева, что королю и его семейству подали есть на золотой посуде, а Марине и ему, изображавшему лицо царя, – на серебряной.
Эта обида должна была возрасти в сильнейшей степени, когда после танцев, в которых участвовала Марина по окончании обеда, Мнишек подвел свою дочь к королю и приказал ей пасть ему в ноги, чтобы отблагодарить его за все благодеяния. Оскорбленный таким унизительным поведением будущей царицы московской, Власьев тут же высказал это канцлеру Льву Сапеге.
После обручения Власьев требовал, чтобы Марина немедленно ехала в Москву. Но ни она, ни отец ее не спешили. Последний, несмотря на полученные огромные подачки, требовал все денег и денег для устройства своих дел и занимал их даже у Афанасия Власьева, а Марина была недовольна слухами о Ксении Годуновой, не отвечала жениху на письма и требовала ее удаления. Желание ее было исполнено: несчастная Ксения была пострижена под именем Ольги, а затем сослана в далекую пустынь на Белоозеро, терпя затем в течение многих лет всевозможные унижения.
В это же время шла сложная переписка в среде католического духовенства относительно просьбы Лжедимитрия – разрешить Марине в день венчания на царство причаститься по православному обряду и поститься по средам; папа передал рассмотрение этого вопроса высшему инквизиционному судилищу в Риме, и оно высказалось против. Но, конечно, этот отказ нисколько не помешал предстоящему браку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?