Текст книги "Сказания о Русской земле. Книга 4"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazaniya-o-russkoy-zemle-kniga-4-128583.jpg)
Автор книги: Александр Нечволодов
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
«…И в нынешном, господа, 7119 году (1611) Февраля в 23 день, – писали вслед за тем устюжане пермичам, – приехал к нам на Устюг, с Тотмы, Тотомской посылщик Олешка Добрышин, а привез с собою списки с отписок, с отписки из-под Смоленска, и из Нижнего Новгорода, и с Рязани, и с… (пропуск в подлиннике) цких, и с Ярославских, и с Суздальских: и мы с тех отписок и с списков списки списав, послали к вам в Пермь Великую, чтобы вам про то было ведомо; а мы с тех списков списав списки, разослали в Новгород Великий, и на Колмогоры, и на Вагу, и к Солео Вычегоцкой, и на Вычегду, и на Вымь, чтобы нам всем православным христьяном единодушно стояти за православную христьянскую веру и Московскому государьству помогати; а мы на Устюге ратных людей сбираем и, собрав, пошлем под Московское государьство, в сход к бояром и к воеводом и к дворяном и к детем боярским, тотчас, вскоре, не задержав, для Московского очищенья от Литовских людей. – И вам бы, господа, с нашия отписки и с списков списки списав, послати на Верхотурье и в Сибирские во все городы тотчас, не задержав, с своим посылщиком, чтобы им про то было также ведомо».
В том же феврале 1611 года нижегородцы писали вологжанам: «В нынешном 7119 году писали мы к вам наперед сего многажды и гонцов от себя послали, чтоб вам прислати к нам, для договору и о добром совете, людей добрых изо всех чинов, сколко человек пригоже; а самим бы вам, собрався с ратными людми и с нами с околными городы сослався, стати за православную крестьянскую веру и за Московское государьство, на Полских и на Литовских людей, заодин, чтобы Полские и Литовские люди Московского государьства не овладели и нашия общия православныя крестьянския веры в Латынство не превратили… И вам бы, господа, попамятуя Бога и Пречистую Богородицу и Московских Чюдотворцов Петра, Алексея, Иону, собрався с ратными людми и сослався с околными городы и с нами, итти к царьствующему граду Москве… И вам бы, господа, однолично поспешити походом, чтоб нам Московскому государьству вскоре помочь учинити. А с Рязани думной дворянин Прокофей Ляпунов, а с Колуги бояре, по ссылке с Сиверскими и с Украйными городы, ко царьствующему граду Москве на Полских и на Литовских людей пошли».
Через несколько дней нижегородцы вновь писали вологжанам: «Писали мы к вам преж сего, чтобы вам на Вологде и в уезде собрати всяких ратных людей, конных и с льгжми, и велети им со всею службою готовым быти в поход к Москве; а Генваря в 27 день писали к нам с Резани воевода Прокопей Ляпунов, и дворяне, и дети боярские, и всякие люди Рязанския области, что они, по благословению святейшаго Ермогена, Патриарха Московского и всеа Русии, собрався со всеми Сиверскими и Украйными горолы, и с Тулою, и с Колужскими со всеми людми, идут на Полских и на Литовских людей к Москве… Да того ж дни прислал к нам святейший Ермоген, Патриарх Московский и всеа Русии, две грамоты: одну ото всяких Московских людей, а другую, что писали из-под Смоленска Московские люди к Москве, а мы те грамоты, подклея под сю грамоту, послали к вам на Вологду; да приказывал к нам святейший Ермоген Патриарх, чтобы нам, собрався с околными и с Поволжскими городы, однолично идти на Полских и на Литовских людей, к Москве вскоре. И мы, по благословенью и по приказу святейшаго Ермогена, Патриарха Московского и всеа Русии, собрався со всеми людми от Нижнего и с околными людми, идем к Москве… И вам бы, господа, однолично пожаловати, на Вологде и во всем уезде собрався со всякими ратными людми, на конех и с льгжми, итти со всею службой к нам в сход тотчас, немотчав, как из Нижнего к вам отпишем, где вам придти в сход, и однолично бы к Москве подвиг учинить вскоре, не иного чего ради, но избавы крестьянския чтоб топерво Московскому государьству помочь на Полских и на Литовских людей учинити вскоре, докаместа Московского государьства и окрестных городов Литва не овладели и крестьянския веры ничем не порушили, и докаместа многие люди не прельстилися и крестьянския веры не отступили, чтобы всем нам топерво за православную крестьянскую веру и за свои души стати заодин…».
К этой грамоте вологжанам нижегородцы приложили список полученной ими грамоты в «преименитый Новгород Нижней» от Прокофия Ляпунова, который, между прочим, писал: «Генваря, господа, в 24 день, писали вы к нам с сыном боярским с Иваном Оникиевым, что Генваря ж в 12 день приехали с Москвы к вам, в Нижней, сын боярской Роман Пахомов да посадской человек Родион Мосеев, которые посланы были от вас к Москве, ко святейшему Ермогену, Патриарху Московскому и всеа Русии и ко всей земли, с отписками и для подлинных вестей; а в роспросе, господа, вам сказывали, что приказывал с ними в Нижней к вам святейший Ермоген, Патриарх Московский и всеа Русии, речью; а писма, господа, к вам не привезли, что-де у него писати некому, дияки и подьячие и всякие дворовые люди пойманы, а двор его весь розграблен…
И мы, господа, про то ведаем подлинно, что на Москве святейшему Ермогену, Патриарху Московскому и всеа Русии, и всему освященному собору и христоименитому народу, от богоотступников от бояр и от Полских и от Литовских людей гоненье и теснота велия; и мы бояром Московским давно отказали и к ним о том писали, что они, прелстяся на славу века сего, Бога отступили и приложилися к Западным и к жестосердным, на своя овца обратились, а по своему договорному слову и по крестному целованью, на чем им договоряся корунный гетман Жолкевский королевскою душею крест целовал, ничего не совершили. И на том, господа, мы сослався с Колуженскими и с Тулскими и с Михайловскими и всех Сиверских и Украйных городов со всякими людми, давно крест целовали, что нам за Московское государьство с ними и со всею землею стояти вместе, заодин, и с Литовскими людми битись до смерти…».
В том же феврале 1611 года из Ярославля «архимарит, и игумены, и протопоп, и попы, и весь освященный собор, и воеводы, и дьяки, и дворяне, и дети боярские, и головы и сотники стрелецкие и казачьи, и стрелцы, и казаки, и всякие служилые люди, и посадские старосты и целовалники, и все посадские и всякие жилецкие люди» били челом вологжанам о немедленной присылке ратных людей на помощь Москве и сообщали о твердости патриарха Гермогена, причем, между прочим, писали: «И вам бы, господа, по прежнему своему доброму совету и раденью, попомнити Бога и Пречистую Богородицу, и православную крестьянскую веру… не замотчав ни часу…. одноконечно тотчас идти к нам в сход и ратных людей прислати не замешкав, на конех и с лыжми, покаместа лыжная пора не минется… И из городов, господа, к нам пишут, что они к нам в сход тотчас будут со многими ратными людьми, и с Романова мурзы и Татаровя в Ярославль в тот час будут… И мы, господа, по совету со всеми Понизовскими и Украйными и Резанскими и с иными городы Московского государьства, целовали мы святый Животворящий крест Февраля в 16 день; и Романовские, господа, мурзы и Татаровя крест нам по своей вере дали, стояти с нами заодин за православную крестиянскую веру и за святыя Божия церкви, а королю Полскому и Литовскому не служите и креста не целовати и Московское государьство от Полских и Литовских людей очищати…».
![](i_280.jpg)
М.П. Клодт. Марина Мнишек с отцом под стражей
В марте новгородцы сообщали, что «мы и всякие жилецкие люди Ноугородскаго государьства целовали крест на том, что нам Московскому государьству на разорителей нашия православныя христьянския веры, на Полских и на Литовских людей, помогати и стояти нам всем за истинную православную христьянскую веру единомышленно, а с Полскими и с Литовскими и с Русскими людми, которые радеют Полскому и Литовскому королю, ни о чем не ссылаться; а предателей нашия истинныя православныя христьянския веры, Ивана Салтыкова да Корнила Чоглокова, за их многия неправды и злохитрьство, все люди Ноугородского государьства посадили в Великом Новегороде в тюрму; а Московскому, господа, государьству на помочь посылаем мы из Великого Новагорода воевод со многими ратными людми и с нарядом и к воеводам Прокофью Ляпунову с товарыщи, которые идут на помочь Московскому государьству, мы писали, что мы Московскому государьству на помочь посылаем воевод со многими ратными людми вскоре; да и по городом, господа, мы от себя во Псков, в Иваньгород, в Торопец, на Луки, на Невль, в Порхов, в Заволочье, в Яму, в Копорью, в Орешок, в Ладогу, в Колугу, на Кострому, на Углеч, в Ярославль, на Устюжно, во Тверь, в Торжок и в иные городы о том писали, чтобы они, помня Бога и Пречистую Богородицу и великих Чюдотворцов, были с нами в соединенье и за дом Пречистая Богородицы и за истинную православную христьянскую нашу веру против врагов и разорителей нашия православныя христьянския веры Полских и Литовских людей, стали с нами вместе и ратных бы людей на помочь Московскому государьству из городов прислали тотчас…».
В том же марте 1611 года настоятель Соловецкого монастыря послал шведскому королю Карлу IX лист следующего содержания:
«Божиею великою милостию великия Росия великий святитель святейший Гермоген Патриарх Московский и всеа Русии и благоверные и великие князи Владимирский и Московский и Новгородский и Казанский и Псковский, и всего Московскаго государьства, и Царьскаго Величества и богомолья Соловецкого монастыря и Сумского острогу богомолец игумен Антоней с братьею тебе великому Каролусу девятому Свейскому Готскому Вендейскому Финскому Лопьскому в северной стране Каявскому Естенскому и Влифлянскому королю. Буди тебе ведомо, которые Литовские люди на Москве великому святителю святейшему Патриарху и бояром и князем и дворяном и детем боярским и гостем и всем людем всего Московскаго государьства, крест целовали, и в том они изменили и во всем солгали; а который назывался в Московском государьстве ложным царевичем Дмитреем Ивановичем, воровски и того ныне убили и в животе его нет; и писал с Москвы великий святитель святейший Гермоген Патриарх Московский и всеа Русии в Великий Новгород и во Псков, и в Казань, и в Нижний Новгород, и на Вологду, и в Ерославль, и в Северские городы, и на Резань, и во все городы Московскаго государьства, и велел съезжаться к Москве ратным воинским людем и стояти и промышлять единомышленно на Литовских людей: и Божиею милостию в Московском государьстве у святейшего Патриарха и у бояр и изо всех городов всего Московского государьства ссылаются и на совет к Москве сходятся и советуют и стоят единомышленно на Литовских людей: а хотят выбирати на Московское государьство Царя и Великаго Князя из своих прироженньгх бояр, кого всесилный вседержитель Бог изволит и Пречистая Богородица, а иных земель иноверцов никого не хотят. А у нас в Соловецком монастыре и в Сумском остроге и во всей Поморской области тот же совет единомышленно не хотим никого иноверцов на Московское государьство Царем и Великим Князем, опроче своих прироженньгх бояр Московского государьства. Писан в Суматском остроге, лета 7119 марта в 12 день».
Так откликнулась земля в лице ее лучших представителей – духовенства, дворян, воевод, служилого и тяглого люда на призыв своего отца, святейшего патриарха Гермогена, встать на защиту православия и Родины.
Весной 1611 года многочисленные земские ополчения под начальством дворян, воевод и иных служилых людей двигались уже на выручку царствующего града Москвы: Прокофий Ляпунов вел ратников из Рязанской и Северской земли; князь В.Ф. Мосальский из Мурома; князь А.А. Репнин из Нижнего Новгорода; князь Ф.И. Волконский из Костромы; П.И.Мансуров из Галича; А. Измаилов из Суздаля и Владимира и так далее. Все эти рати состояли из людей, служивших прежде в войсках В.И. Шуйского или входивших в мужицкие отряды, которые собирались на севере и с волжских мест под знамена покойного князя М.В. Скопит. Но, кроме этих земских ратей, к Москве же шли на ее выручку против поляков и другие сильные отряды.
Прокофий Ляпунов, подняв своих рязанцев в январе 1611 года, тотчас же вошел в сношение о совместных действиях против поляков с главным предводителем войск убитого в Калуге Вора, князем Димитрием Тимофеевичем Трубецким, а также и с предводителями отдельных казачьих отрядов, в том числе с атаманом Андреем Просовецким, занимавшим Суздаль, и с Иваном Мартыновичем Заруцким, сблизившимся одно время с поляками, но затем отставшим от них и стоявшим в это время в Туле. Таким образом, Ляпунову, по словам С.Ф. Платонова, удалось столковаться с Калугой и Тулой… Прежние враги превращались в друзей. Тушинцы становились под одно знамя со своими противниками на «земской службе».
Ляпунов, конечно, хорошо помнил свои совместные действия с Болотниковым и отлично знал, что такое эти воровские войска и казачьи отряды; знал он также и их великую ненависть ко всем земским людям, владеющим имуществом или добывающим себе пропитание мирным путем. «Но, – замечает С.Ф. Платонов, – мир и союз с "воровской ратью" был необходим Ляпунову прежде всего по соображениям чисто военным. Надобно было перетянуть от короля на свою сторону ту силу, которая по смерти Вора лишилась возможности действовать самостоятельно, но не могла и оставаться нейтральной (безучастной) зрительницей начавшейся борьбы за Москву».
При этом Ляпунов рассчитывал, конечно, на подъем религиозного чувства православных людей, входивших в воровские и казачьи отряды, и полагал вознаградить их освобождением от крепостной зависимости и жалованьем. «А которые боярские люди и крепостные и старинные, – писал он в Понизовье, – и те б шли безо всякого сумнения и боязни: всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком…».
Главный воровской воевода, спесивый и корыстный князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой, очевидно, примкнул к Ляпунову потому, что по смерти Вора это являлось для него самым выгодным; своего же двоюродного брата – князя Юрия Трубецкого, пожалованного в бояре Сигизмундом и прибывшего, как мы помним, в Калугу приводить калужан к присяге королевичу, – он заставил убежать «к Москве убегом». Заруцкий, как говорят, примкнул к Ляпунову потому, что последний обещал ему после очищения государства от поляков провозгласить царем Воренка, сына Марины, успевшей уже перейти в это время к Заруцкому.
Видя, что воровские и казачьи отряды примыкают к движению, поднятому Гермогеном, и чуя, что оно может иметь успех, знаменитый Ян Сапега. как его называет Валишевский – «один из самых блестящих польских аристократов того времени, воспитанник итальянских школ и ученик лучших полководцев своей страны», осаждавший с такой яростью и великим кровопролитием обитель Живоначальной Троицы, тоже решился выступить на защиту православия против поляков и отправил к калужскому воеводе, князю Трубецкому, челобитную, в которой говорил: «.. писали мы, господине, к вам в Колугу многажды о совете, и вы от нас бегаете за посмех: мы вам ничего зла не чинили и вперед не хотим, и хотим с вами за вашу веру крестьянскую и за свою славу и при своих заслугах горло свое дати, и вам было добро с нами советовати, что ваша дума; а про нас ведаете, что мы люди водные, королю и королевичу не служим, стоим при своих заслугах, а на вас ни которого лиха не мыслим и заслуг своих на вас не просим, а кто будет на Московском государьстве Царем, тот нам и заслуги наши заплатит… и стояти бы вам за православную крестьянскую веру и за святыя церкви, а мы при вас и при своих заслугах горла свои дадим; а буде нам не верите и вы у нас заклад поемлите, чтобы вам вернее было, да к Прокофию Петровичу Ляпунову о том отпишите. А я пишу вам под присягою, всею правдою, не лукавством, и вы нам не верите за посмех… и будет захотите с нами быть в совете, и мы свои горла за вас дадим, покаместа вам Бог пошлет Государя на Московское государьство… у вас в Колуге вмещают которые безделники, не хотячи ничего добра видети православной вере, что мы святым церквам разоренье чиним, и пети в них не велим, и лошади в них ставим: и у нас того во всем рыцарстве не наищеш, то вам безделники лгут, смущают вас с нами…».
Пылкий Ляпунов готов был заключить союз и с Сапегой; однако союз этот не состоялся; через месяц Сапега уже уговаривал жителей Костромы признать Владислава царем и писал им: «Теперь вы государю изменили и неведомо для чего, и хотите на Московское Государство неведомо кого. Знаете вы сами Польских и Литовских людей мочь и силу: кому с ними биться?»
Поляки и русские изменники в Москве противодействовали, разумеется, как могли, сбору ополчения от земли и хотели как можно скорее овладеть Смоленском. «Литовские ж люди и Московские изменники, Михайло Салтыков с товарищы, – говорит летописец, – видя Московское собрание за православную христианскую веру, начаша говорити бояром, чтоб писати х королю и послати за руками бити челом королю, чтоб дал сына своего на государство, "а мы на твою волю покладываемся", а к митрополиту Филарету писати и к бояром, чтоб били челом королю, чтоб дал сына своего на Московское государство, а им во всем покладыватца на ево королевскую волю; как ему годно, так и делати, а все на то приводя, чтобы крест целовати королю самому; а к Прокофью послати, чтобы он к Москве не збирался».
Слабодушные бояре подписали эти грамоты «и поидоша к патриарху Ермогену и возвестиша ему все, чтоб ему к той грамоте рука приложити и властем всем руки свои приложити, а к Прокофью о том послати. Он же великий государь, поборатель православной християнской вере, стояще в твердости, аки столп непоколебимый, и, отвещав, рече им: „Стану писати х королю грамоты на том и руку свою приложу и властем всем повелю руки свои приложити и вас благословляю писати; будет король даст сына своего на Московское государство и крестит в православную християнскую веру и Литовских людей из Москвы выведет, и вас Бог благословляет такие грамоты писати и х королю послати; а будет такие грамоты писати, что во всем нам положитца на королевскую волю и послом о том королю бити челом и класться на ево волю, и то ведомое стало дело, что нам целовати крест самому королю, а не королевичю, и я таких грамот не токмо что мне рука приложити, и вам не благословляю писати, но проклинаю, хто такие грамоты учнет писати; а к Прокофью Ляпунову стану писати: будет королевич на Московское государство и креститься в православную християнскую веру, благословляю ево служить, а будет королевич не крестится в православную християнскую веру и Литвы из Московского государства не выведет, и я их благословляю и разрешаю, кои крест целовали королевичю, итти под Московское государство и померети всем за православную християнскую веру».
Взбешенный этим отказом, «той же изменник злодей Михайло Салтыков нача его праведново позорити и лаяти, и выняв на нево нож, и хотяше ево резати…». Но святитель не устрашился занесенного над ним ножа. Он осенил злодея крестным знамением и громко сказал ему: «Сии крестное знаменье против твоево окоянново ножа; да буди ты проклят в сем веце и в будущем». Затем, обратившись к стоявшему тут же первому боярину князю Мстиславскому, Гермоген сказал ему тихо: «Твое есть начало (ты самый старший), тебе за то добро пострадати за православную християнскую веру; аще и прельстишися на такую дьявольскую прелесть и преселит Бог корень твой от земля живых (прекратится род твой), да и сам какою смертию умреши…».
Бояре не послушали патриарха Гермогена и отправили без его подписи свои грамоты к королю и к послам под Смоленск, причем князья Иван Михайлович Воротынский и Андрей Васильевич Голицын были вынуждены силою приложить к ним свои руки: «Они же в те поры быша за приставы в тесноте велице».
23 декабря 1610 года «придоша ж те грамоты под Смоленск х королю и к митрополиту Филарету. Митрополит же и послы, видя такие грамоты, начата скорбите и друг друга начата укрепляти, что пострадати за православную християнскую веру. Король же повеле послом быта на съезд и нача им говорити и грамоте те чести, что пишут все бояре за руками, что положились во всем на королевскую волю, да им велено королю бити челом и класти все на ево волю».
Филарет Никитич отвечал на это: «Видим сии грамоты за руками за боярскими, а отца нашего патриарха Ермогена руки нет, а боярские руки князь Ивана Воротынсково, да княз Ондрея Голицына приложены по неволи, что сидят в заточении; да и ныне мы на королевскую волю кладемся: будет даст на Московское государство сына своего, и крестится в православную християнскую веру, и мы ему государю ради; а будет на тое королевскую волю класться, что королю крест целовати и Литовским люд ем быти в Москве, и тово у нас и в уме нет; ради пострадать и помереть за православную християнскую веру. Король же ноипаче веле деяти тесноту великую послом».
27 декабря послов опять позвали на съезд и опять все настояния поляков, чтобы они признали боярскую грамоту, присланную из Москвы, разбились об их несокрушимую твердость. «Отпускали нас к великим государям бить челом, – отвечал полякам князь В.В. Голицын, – патриарх, бояре и все люди Московского Государства, а не одни бояре: от одних бояр я, князь Василий, и не поехал бы, а теперь они такое великое дело пишут к нам одни, мимо патриарха, освященного собора и не по совету всех людей Московского Государства…».
Так же неуклонно твердо отказывали послы полякам и в их требованиях относительно Смоленска на съезде, состоявшемся на следующий день, 28 декабря… «Я, митрополит, – говорил им Филарет Никитич, – без патриарховой грамоты на такое дело дерзнуть не смогу, чтобы приказать Смольнянам целовать крест королю». Голицын же добавил на это: «А нам без митрополита такого великого дела делать нельзя». Тогда рассерженные поляки стали кричать на них: «Это не послы, а воры».
Смольняне тоже «закоснели в своем упорстве», по выражению поляков, относительно сдачи им города и постоянно вели тайную пересылку с нашими послами. Доблестный Шеин, несмотря на страшную смертность и лишения в городе, всеми мерами поддерживал бодрость духа его защитников: он каждый день сидел в приказной избе, строго следил за правильным ведением всех городских дел, открыл царские погреба и по дешевым ценам продал все запасы; при надобности же против слабых духом употреблял тюремное заключение и пытки. На требования поляков о сдаче Смоленска королю, подкрепляемые извещением, что Москва уже целовала ему крест, он отвечал: «Хотя Москва королю и крест целовала, и то на Москве сделано от изменников. Изменники бояр осилили. А мне Смоленска королю не сдавывать и ему креста не целовать и биться с королем до тех мест, как воля Божья будет. И кого Бог даст Государя, того и будет Смоленск!»
23 января под Смоленск приехал из Москвы Иван Никитич Салтыков и привез новые грамоты от бояр послам и жителям Смоленска, подтверждавшие прежде высланные, «чтобы во всем положиться на волю короля». В ответ на это мужественные смольняне приказали передать Салтыкову, что если к ним еще раз пришлют с такими воровскими грамотами, то посланный будет застрелен.
Между тем, хорошо зная бедственное положение защитников Смоленска и опасаясь возможности взятия его поляками, к которым уже давно подошло на усиление 30 000 запорожских казаков, князь Василий Васильевич Голицын объявил панам, что послы согласны впустить в Смоленск 50 или 60 поляков, но с тем, чтобы король не требовал от жителей присяги на свое имя и немедленно же снял осаду. «Этим вы только бесчестите короля: стоит он под Смоленском полтора года, а тут как на смех впустить 50 человек», – отвечали рассерженные предложением Голицына паны. Тогда послы набавили еще 50 человек и объявили, что больше 100 человек впустить в Смоленск они ни под каким видом не согласятся.
![](i_284.jpg)
Митрополит Филарет. Икона. С. Ушаков
30 января состоялся опять съезд послов с панами, на котором присутствовал и Иван Салтыков, сообщивший им новую грамоту, привезенную из Москвы. Послы отвечали по-прежнему, что без подписи патриарха грамота не имеет для них значения, и опять предложили впустить 100 поляков в Смоленск с тем, чтобы немедленно была снята осада и чтобы от граждан не требовалась присяга королю, как это прежде обещал сам Сигизмунд. «Это клевета, клевета», – отвечали паны и стали уверять, что Сигизмунд никогда не давал таких обещаний.
«Если вы увидали в нас такую неправду, – сказал им на это Филарет, – то королю бы пожаловать, отпустить нас в Москву, а на наше место выбрать других; мы никогда и ни в чем не лгали, что говорим и что от вас слышим, все помним. Посольское дело – что скажется, того не переговаривать, и бывает слово посольское крепко; а если от своего слова отпираться, то чему вперед верить?»
«Вы, послы, – закричал в ответ Филарету Иван Салтыков, – должны верить панам их милости, они не солгут; огорчать вам панов радных и приводить на гнев великого государя короля непригоже; вы должны беспрекословно исполнять волю королевскую по боярскому указу, а на патриарха смотреть нечего: он ведает не государственные, а свои поповские дела; его величеству, стояв под таким лукошком два года и не взяв его, прочь отойти, стыдно; вы, послы, сами должны бы вступиться за честь королевскую и велеть смольнянам целовать крест королю».
Послы попросили панов приказать замолчать Салтыкову, а затем Филарет, на поставленный вопрос – будет ли исполнена боярская грамота, отвечал: «Сами вы знаете, что нам духовному чину отец и начальник святейший патриарх и кого он свяжет словом, того не только Царь, сам Бог не разрешит: и мне без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами не делать…». Выведенные из себя такой твердостью Филарета, паны закричали послам: «Ну так ехать вам к королевичу в Вильну тотчас же».
Через два дня послов опять позвали к панам. Они были по-прежнему непоколебимыми, и поляки вновь пригрозили им немедленным отправлением в Вильну.
7 февраля был еще съезд. На нем поляки объявили, что король жалует смольнян, позволяет присягнуть одному королевичу и обещает снять осаду, но требует ввода в город 700 человек. Послы, однако, согласились только на впуск 200 человек.
На следующий день поляки заявили им, что согласны на это число людей и просят послов сообщить об этом жителям города.
Но смольняне не хотели впустить к себе и 200 человек; только после долгих убеждений они согласились, но с тем, чтобы король снял осаду и отвел свои войска за границу перед впуском упомянутых 200 человек.
Между тем король и не думал, разумеется, об исполнении своего обещания и составил новое условие, по которому стража у городских ворот должна была быть наполовину русская и наполовину польская, а одни ключи от них быть в руках Шеина, а другие у польского начальника. Затем он обещал снять осаду только после того, когда ключи и ворота будут переданы на этих условиях полякам и когда смольняне принесут ему повинную и исполнят все его требования, причем они же должны были заплатить и за все убытки, которые понес король вследствие их упорного сопротивления.
Ясно было, что на эти условия не могли согласиться ни послы, ни смольняне.
26 марта послов опять потребовали для переговоров; стояла оттепель, и лед на Днепре был слаб; поэтому, чтобы добраться до польского стана, расположенного на другом берегу Днепра, им пришлось идти пешком через реку. Поляки объявили послам, что они будут немедленно отправлены в Вильну, и запретили им вернуться в свои шатры, чтобы взять необходимые для дороги вещи. Затем их взяли под стражу и отвели по избам: Филарета Никитича посадили особо, а князей Голицына и Мезецкого и Томилу Луговского вместе. Так встретили они наступивший Светлый праздник.
Тем временем ополчения от земли двигались на выручку Московского государства.
«Литовские же люди на Москве, видя то, что собрание Московским людем, ипослаша Черкас (Запорожских казаков) и повеле воевати Резанския места».
С черкасами соединился и «московский изменник Исак Сунбулов», после чего они приступили к осаде Пронска, где сидел Прокофий Ляпунов. Узнав про это, к нему поспешил на выручку доблестный зарайский воевода князь Димитрий Михайлович Пожарский. Тогда черкасы бросили осаду Пронска, и Ляпунов отправился в Рязань; Пожарский же вернулся в свой Зарайск.
Ночью к Зарайску подошли черкасы, осадили город и заняли острог; но «помощью ж и чюдесы великого чюдотворца Николы, – говорит летописец, – воевода князь Димитрий Михайлович Пожарской выиде из города не с великими людми и черкас из острога выбиша вон и их побита». После этого черкасы отошли к Украине, а Сунбулов побежал к Москве.
Вскоре за тем в Москве последовало событие, отмеченное в летописи выражением – «О датии за пристава Патриарха». Получая известия о приближении к столице со всех сторон ополчений, сидевшие в ней поляки потребовали от бояр, чтобы патриарх приказал вернуться этим ополчениям назад. Послушные бояре отправились к Гермогену, и Михайло Салтыков стал говорить ему, «что-де ты писал еси к ним, чтобы они шли под Москву, а ныне ты ж к ним пиши, чтобы они воротились вспять». На это Гермоген отвечал: «.. будет (если) ты, изменник Михайло Салтыков, с Литовскими людьми из Москвы выдешь вон, и я им не велю ходити к Москве; а будет вам сидеть в Москве, и я их всех благословляю помереть за православную веру, что уж вижу поругание православной вере и разорение святым Божиим церквам и слышати Латынсково пения не могу». «…В то бо время бысть у них костел, – поясняет летописец, – на старом царя Борисове дворе (где жил Гонсевский), в полате. Слышаху ж они такие словеса, позоряху и лаяху его и приставиша к нему приставов и не велеша к нему никово пущати».
Между тем отношения жителей Москвы с поляками были уже сильно обострены; после отъезда строгого Жолкевского поляки перестали стесняться в своем поведении и начали, как и при первом Лжедимитрии, чинить великие обиды обывателям.
Открытые призывы Гермогена к восстанию против литовских людей и вести о сборе и приближении ополчений из городов возбуждали, разумеется, еще более москвичей против своих утеснителей. Со своей стороны, поляки принимали все меры предосторожности, чтобы не быть застигнутыми врасплох. «Москвитяне уже скучали нами, – говорит в своих «Записках» поляк Маскевич, офицер в отряде Гонсевского, – не знали только, как сбыть нас и умышляти нам ковы, часто производили тревогу, так что по 2, по 3 и 4 раза в день мы садились на коней и почти не расседлывали их… Чтобы еще более удостовериться в замыслах москвитян, послан был 25 декабря Вашинский с 700 всадников добыть языка в окрестностях: он перехватил гонца с подлинными патриаршими грамотами. Узнав о грозившей опасности, мы пришли в великое беспокойство, усилили караулы, увеличили бдительность, день и ночь стояли на страже и осматривали в городских воротах все телеги, нет ли в них оружия: в столице отдан был приказ, чтобы никто из жителей под смертной казнью не скрывал в доме своем оружия и чтобы каждый отдавал оное в Царскую казну. Таким образом, случалось находить целые телеги с длинными ружьями, засыпанными сверху каким-либо хлебом; все это представляли Гонсевскому вместе с извозчиками, которых он приказывал немедленно сажать под лед… Мы были осторожны; везде имели лазутчиков. Москвитяне, доброжелательные нам, часто советовали не дремать; а лазутчики извещали нас, что с трех сторон идут многочисленные войска к столице. Это было в великий пост, в самую распутицу».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?