Читать книгу "Сцены из минской жизни (сборник)"

Белый аист на белое небо взлетел…

Факт его отсутствия очевиден до наглядности. Это отсутствие никем, ничем не восполняется. Отсутствие, которое с досадным, горьким постоянством присутствует из года в год и в мыслях и перед глазами тех, кто его знал, читал, кто ему верил, был в принципе с ним заодно.

А его нет и нет. Порою кажется, столь долгое его молчание уже оглушительно. Но понимаешь: это на фоне его молчания так оглушает голошение черни и толпы в точнейшем, пушкинском значении этих слов.

Ну, и что делать? Чаще обращаться мысленно к нему, Алесю Адамовичу, и спрашивать его. О чем?

О том, как бы ответил он тому, что угрожает человеку, людям, живой жизни в нынешнее время, время без Адамовича.

И вот что получается: нашего времени без него нет. Для тех, кто не предал себя за тридцать сребреников, брошенных, как кость собаке, для тех, кто не нанялся в безнаказанную холуйскую обслугу к власти, не заболел опасной, фанатичной жаждой ее и поиском ее врагов, – для тех теперешнее время по-прежнему не без, а с Адамовичем.

Сегодняшние, выдуманные лишь для отвода глаз «вопросы», скрывающие преступные, трагические факты и явления, постыдные провалы, отставание, тревожные симптомы и гнетущие предчувствия, – все это именно «по специальности» Алеся Адамовича. Да-да, его – отважного профессора-бойца, оригинального писателя и темпераментного, полемичного публициста.

Додумывать до конца все, что угрожает человеку, его жизни и свободе, достоинству, – это было одним из главных принципов Алеся Адамовича.

Договаривать до конца все, что разглядел, угадал наперед или предполагал в этой угрозе, – таков был его способ этого додумывания.

Последние годы он жил и работал в Москве. Некоторые в Минске говорили: ну вот, все-таки кинул Беларусь, перескочил в Россию. Для него эти упреки были, в принципе, не новы. Когда он жил у нас, его обвиняли в том, что ему «цесна ў рамках нацыянальнай традыцыi», а его гражданская позиция, способ высказывания – «кликушество».

Я слышал: «Касмапалiт… Не будуць яго тут друкаваць – i Масква не будзе».

Я видел: в припадке ненависти перечеркивают в воздухе коридоры редакций «Полымя» и «ЛiМа»: «Сюды яму ўваход забаронены!»

Останавливалась одна моя статья о нем, позже – другая, где назывались его ярые критики, – и выходила тогда, на их беду, в Москве. Я ни за что не упомяну сейчас фамилий этих людей. Они никогда не должны появляться рядом с именем Алеся Адамовича. Слишком много чести. Но я со стыдом за них хочу напомнить, что они по национальности белорусы, как и Адамович.

А ведь именно он, Алесь Адамович, первым у нас – и первым в мире – начал рассказывать жуткую правду белорусов о геноциде фашистов против нашего народа в последней мировой войне. Мало кто помнит и знает, как он это тогда делал.

Сперва, еще в 60-х, он, автор романа-дилогии «Партизаны», известный белорусский критик, купил любительскую кинокамеру и стал снимать встречи бывших партизан. Потом по его сценарию Игорь Коловский снял документальную ленту «Хатынь, 5 км». Фильм вышел, но его блокировали: «Пацифизм… Жертвенность». (Помня о Бабьем Яре, наверное, неосознанно чувствовали будущую правду о Катыни, Куропатах).

А в 1970-м Адамович организовал экспедицию в места, где в войну прошли фашистские каратели. Уцелевших свидетелей ада они выслушивали и записывали втроем. Владимир Колесник фотографировал и вел свой старенький «Москвич». Янка Брыль был с блокнотами, Алесь Адамович – с одолженным у кого-то магнитофоном «Весна».

Так начиналась всемирно теперь известная книга «Я – из огненной деревни». Вот истоки «Хатынской повести» Адамовича, его совместной с Даниилом Граниным «Блокадной книги», повестей «Каратели», «Последняя пастораль», фильма «Иди и смотри» (режиссер Э. Климов), книг публицистики – антивоенной и «античернобыльской». Последняя, исповедальная, названа латинским словом «Vixi» («Прожито»).

Так назван и фильм о нем режиссера С. Агеенко, показанный из Москвы на канале «Культура». Там, в Москве, Алесь Адамович и умер. А похоронен здесь, у нас, в деревне Глуша.

Один из свидетелей последних минут его жизни, Булат Окуджава, в свое время сочинил песню памяти Владимира Высоцкого:

 
Белый аист московский
на белое небо взлетел,
черный аист московский
на черную землю спустился…
 

Есть фотоснимок, где Высоцкий, еще смеющийся, и Адамович вместе…

Потом на небо белое взлетел и белый белорусский аист.

Жить и умереть в театре

Она жила в нашем квартале. Утром у трамвая встретишь – ее большие глаза будто искрят. Блеск, живость выражения, энергия. Казалось, даже старается сдержать и скрыть кипящие внутри силы. Как женщина, скрывающая страсть… Мчалась на репетицию.

А вечером однажды вместе шли домой. И показалось, что в темноте ее глаза тоже сверкают. А может, и не показалось. Ведь чувствовала же Анна Каренина, как у нее блестели в темноте глаза. Что, не поверишь Льву Толстому?

Тогда Лилия Давидович возвращалась со спектакля. Говорила, что пьеса очень слабая. Что роли нет, по существу. И в ее голосе я слышал нерастраченное в этот вечер чувство. Она не доиграла – как не долюбила. Тогда подумалось, что настоящая актриса, ее работа, жизнь в театре – чаще не радости, а именно неутоленный голод творчества.

И как было поверить в конце апреля, что ее не стало? Как было это понять? Ну да, ей было 65 – но какая стать, движения, походка! Какая львиная густая грива темных волос. А главное, как и во всякой женщине, особенно актрисе – какие голос и глаза!

Да, это была львица сцены, в полном и прекрасном смысле. Театр, актерскую игру и роль, – все это она жадно чувствовала, как добычу для души, нутром.

Все тесное и выморочное, пошитое портными-драмоделами при помощи одних мозгов, без чувства, на ней трещало, лопалось по швам. Таких актеров драматурги должны бояться, как огня. Чтоб пьесу оценить, ее не за столами нужно читать, а примерять вот на таких актрис, как Лилия Давидович.

Она легла в больницу без инфаркта или инсульта, без всякой онкологии, с легочным заболеванием. В театре говорили, временами наступало улучшение. Но дни, недели шли и шли.

Потом она не захотела, чтобы ее часто навещали театральные коллеги. Актриса, женщина, не привыкшая болеть, она тяготилась этой «ролью» больной. Повторять одни и те же ответы на одни и те же вопросы?..

А потом резкое ухудшение – и все кончилось. Оборвалось. Жизнь и все роли, весь созданный ею на сцене мир. Да, те люди, образы, что оживали по вечерам перед нашими глазами благодаря ей – народной артистке Беларуси Лилии Михайловне Давидович, уроженке Гродно.

Мне как-то все еще не удается поверить в это и понять вполне. Ясно пока одно: уход из жизни настоящих больших актеров – это еще и смерть многих других людей из разных эпох и стран, живших на сцене. Приходит роковой момент, и ты вдруг понимаешь: их больше нет на свете – в смысле, на сцене. Ушел создавший их актер, и с ним ушли его герои, персонажи, типы, характеры, лица, фигуры.

Еще вот думается: господи, а как бы «раскрутило» эту белорусскую актрису другое, небелорусское кино и телевидение! Какое-нибудь там французское или итальянское. (А про американское уже молчу.) Да хоть бы и российское сегодня.

А ведь в 60-х БТ уже однажды показало эту национальную звезду тогдашнему многомиллионному СССР.

Народная артистка Беларуси Елена Рынкович (еще одна недавняя утрата Купаловского театра) как-то вспоминала те дни. Телеспектакль «Люди на болоте» по роману Ивана Мележа транслировался на всесоюзном экране. И, позвонив московской знакомой из-за привычного тогда дефицита, стирального порошка, она услышала: «Не морочь мне сейчас голову – в Москве улицы пустеют, когда ваших «болотных людей» показывают. До чего хороша ваша Ганночка! Звезда. Будешь смотреть – не ослепни. Она яркая».

В театре эту роль Лилия Давидович сыграла в 29 лет и на шестом году профессиональной карьеры стала лауреатом Государственной премии БССР вместе с Геннадием Гарбуком, Виктором Тарасовым, Здиславом Стоммой. Своим восхождением актриса во многом была обязана и режиссеру Борису Эрину.

Вот это был спектакль! Будет земля у бедняков? Отнимут землю у богатых? Тогда все это на Полесье, после революции, означало жизнь и смерть. Жадность и жажда, ярость и надежда. И недоверчивая нежность и неудержимая любовь…

У Лилии Давидович был среди партнеров Борис Владомирский. Актер-вулкан. В театре он по темпераменту равных не знал. А недавно, в скорбные дни прощания с актрисой, мелькнули телекадры: она и он, их сцена за семейным столом. Ее преодоление его силы, власти. Как она поднялась над этим всем – он будто задохнулся, оцепенел.

В спектакле была жизнь, поступки, страсти. И сила выражения их. Спектакль был, может быть, и режиссерский, как говорят. Но режиссер строил его не из головы, а на основе всех актерских дарований. И среди них талант Лилии Давидович сверкал как бриллиант.

Сейчас иное время. Случайно слышал разговор двух режиссеров: «Ты прав, ставить спектакль надо не дольше, чем он идет». И ставят, ставят. Таким «программистам» актеры поколения Лилии Давидович просто противопоказаны. Как все актеры традиционного купаловского типа.

Я не могу сказать, что знаю и люблю театр – и этот и вообще. Но что-то мне подсказывает: некоторым «знаковым», почти уже «сакральным» фигурам современной режиссуры, – им же актер неинтересен. И сама пьеса, автор тоже. Им интересно лишь свое изобретательство для самовыражения (если, конечно, есть что выражать). Актер и пьеса здесь только приспособления. Это такой «компьютерный» театр. И, как в любом компьютерном восторге, здесь скрыта некая ущербность. А выдает язык, все эти «как бы», «по определению» и особенно «по жизни». Выходит, что-то есть и «не по жизни». Ну, что кому… Свобода, значит.

А когда начинало поколение Лилии Давидович, Августа Милованова, Геннадия Овсянникова, Марии Захаревич, нынешних национальных артистов высших званий, – тогда еще свободы не было. И как же, спрашивается, тогда они?.. А так. Тем, что имелось в них от Бога, от родителей, от этой самой жизни. И тем, что они развили в себе под руководством своих учителей.

Внутри у них была свобода – и еще какая! Да и у нас, их сверстников она была, у журналистов. Наше лихое, чуть пижонистое «Знамя юности» в 60-х било рекорды всех тиражей, даже партийных (и тогда его тихо придерживали). Мы уже писали о фильмах Антониони.

Его Моника Витти не казалась нам красивой, и мы нажимали на ее «загадочность». У меня еще не было таких любимых актеров, как Олег Янковский, в юности тоже игравший в футбол где-то в Минске, и Елена Соловей, эта чудесная «раба любви». Мы уже увидали впервые молоденького Алена Делона в «Рокко и его братьях» Висконти. Но я еще не видел своих будущих любимцев. Зато из темных лож и партера «своего» театра я внимательно следил за новыми героинями Галины Толкачевой и Лилии Давидович.

Потом пошла совсем другая жизнь. Соловей уехала в Америку, ради больной дочери оставив всю свою прежнюю славу. Роми Шнайдер умерла, не пережив смерти сына. Аль же Пачино бросил пить, стал играть других людей, а не только себя, как после «Крестного отца», и откровенно радовался освобождению из плена собственного «я» (особенно в «Аромате женщины»).

Узнав об этом, я подумал: вот она, свобода людей творчества, актеров. Она в перевоплощении, а не в клонировании самих себя.

И именно перевоплощение было всегда естественной способностью, свободой лучших актеров-купаловцев. И Лилии Давидович в их числе: Уршуля в «Идиллии» Дунина-Марцинкевича и Аманда в «Голубой розе» Уильямса. Агата в «Павлинке» Купалы и Диана в «Конец – делу венец» Шекспира. Бона Сфорца в «Черной панне Несвижа» Дударева и Элида в «Женщине с моря» Ибсена… Женщины из пьес Макаенка, Шамякина, Делендика – и героини Горького, Островского, Достоевского.

В последнее время она уже была в театре как некий сам собою обозначившийся творческий и человеческий центр. Может быть, даже как некое творческо-материнское начало (почему-то вспоминается Анна Маньяни, «Мама-Рома»).

«Любите ли вы театр? – восклицал когда-то Белинский. – Так идите же в него, живите и умрите в нем, если можете!» Но слишком часто умирают в нынешнем театре и кино лучшие актеры и актрисы, режиссеры. И что хуже всего – рано.

И порой ловишь себя на невольной переделке известных слов: идите же в театр, актеры, зрители, играйте и живите в нем – только не умирайте!

Да, если бы…

Кровавая Мери

Сто лет не был в театре. Решил рискнуть.

– Шекспир у нас сегодня, – сказал художественный руководитель купаловцев, народный артист Беларуси Валерий Раевский. – По пьесе «Сон в летнюю ночь». Спектакль веселый, красочный. Играет Зоя Белохвостик, Манаев, Помазан. И наше молодое пополнение.

Свет гаснет. Музыка. На яркой сцене сказочные декорации. Все уже в атмосфере феерии. Успел в программке прочитать: Титания, царица фей и эльфоф – Зоя Белохвостик…

Титания

Первая роль матери… Москва, двадцатые, выпуск их белорусской студии… Что-то почти от мистики, сон наяву – по крайней мере, для меня. Всю жизнь от нее слышал про ту роль, спектакль. Порой казалось, с ней навсегда остались те сказочные персонажи – Пек, Оберон и ткач Основа.

Но давнее было давно. А жизнь идет сегодня. И вот сегодня не Стефания – Титания, а Зоя. И будто самый мне родной, домашний голос рядом со мной звонко сказал:

– Зоя, вперед!..

И Зоя вместе с Обероном – Колей Кириченко – стремительно врывается в сценический круговорот. Сияющее золото с тонкой зеленоватой кисеей пышных костюмов, ярчайший грим, фантастика движений, жестов, взмывающие над бытовым правдоподобием голос и интонации. (Мелькнуло вдруг: так жить или играть? Что за вопрос, играть, конечно, – в самое лучшее, пусть невозможное, придумывать и сочинять, воображать – и верить. Вот вам и жизнь, а остальное – как дарует Бог.)

В этой сегодняшней Титании – чарующая властность, загадочность, уверенность в себе, каприз, как бы отдельность ото всех и в то же время единение со всем, что каруселью кружится вокруг. Царица эльфов, фей? О, еще какая!

Однажды я спросил у матери, кто у них сильней всех в женском составе.

– Из молодых? Конечно, Зоя… Зоя Белохвостик.

Павлинка

Купаловская «Павлинка» – лицо нашей национальной сцены. Символ ее и образ. Талисман. Но не музей и не икона. Народное, вечно живое вещество искусства. Его язык и музыка, песня и танец. И все это – в простой, казалось бы, непринужденной форме поэзии. А роль самой Павлинки в определенном смысле – главная женская роль театра.

– Я была на четвертом курсе, когда мне предложили играть Павлинку. Радость и удивление, смятение. И как-то даже стало тяжело: а вдруг… Вот когда я почувствовала, ЧТО предстоит преодолеть. И как-то отвечать – перед именами отца и деда, Глебова Глеба Павловича. Прежде всего, пришлось пройти через «брехаловку». Тот коридор, где актеры ждут выхода на сцену. Те взгляды женщин – прищуренные, иронические, сквозь сигаретный дым… «Что, эта вот – Павлинка?» Но когда стало получаться – о-о! И когда я заметила, что это замечают… Я стала понимать, кто я и что – может, впервые. И все во мне стало на место.

Теперь она сама и режиссирует «Павлинку». Мы вот сейчас беседуем после ее репетиции с новенькой, тоже еще студенткой, которая вводится в спектакль.

Павлинка – первая в жизни Зои роль. И эта героиня переживала и играла вместе с ней, актрисой, все время, что она в театре. Так сказала Зоя в интервью «Томскому вестнику» в позапрошлом году. В городе, где купаловцы тогда были на гастролях и где любят и помнят театр с военных 40-х. Тогда там впервые поставили «Павлинку» с дедом Зои Белохвостик – Глебом Глебовым.

Деда она запомнила на сцене именно в этом спектакле. Его, подвыпившего Пустаревича («собственно Пустаревича») жена Агата дергала, мотала, чуть ли не зашвыривала на печку. Внучке стало так жаль его, что она заплакала, в голос и надолго. Мать не могла ее успокоить, и их вывели.

Тем и кончился ее первый приход в театр. А жалость к дедушке осталась первым впечатлением и от «Павлинки», и от театра вообще.

Юлия

Известный драматический актер, народный артист Беларуси Валентин Белохвостик – ее отец. Глухим январским днем, когда в театре репетиции уже закончены, а спектакли еще не начинаются, я звоню ему домой и спрашиваю, что самое особенное в известной драматической актрисе, заслуженной артистке Республики Беларусь и… Крыма – Зое Белохвостик.

Отец отвечает мгновенно:

– Одержимость.

Его голос, самый мощный и богатый по колориту бас на белорусской сцене, звучит спокойно, но кажется, что в трубке от него дрожит мембрана. А я думаю о том, что, может, как раз одержимость эта и лежит в основе той свободы, силы и легкости, с которыми создает актриса образ – без малейшего видимого напряжения и как бы еще «с запасом».

Согласна ли она с этой лаконичной, в одно слово, характеристикой отца?

– Да. Так получается: все лучшее, что чувствуешь и знаешь, – только сюда, в театр. Ну, а куда еще? Я не курю, не пью и не топчусь в тусовках, стараюсь не забалтываться в болтовне. От этого потом только растрепанность, как будто клочьями повырывали что-то из тебя.

У нее театральное происхождение и театральная семья. Муж Александр Гарцуев – актер и режиссер. В «Кровавой Мери» он швец и жнец, и на дуде игрец. Текст пьесы кроил, сшивал и переписывал, спектакль поставил и сам играет в нем вместе с женой. Дочь школьница пока, но, кроме всех уроков, у нее и специальный, в театральном классе.

Ну, хорошо, только при чем тут Крым, чьей заслуженной артисткой тоже является Зоя Белохвостик? А при том, что так там захотели. На декаде купаловского театра так понравилась ее Юлия в «Идиллии» Дунина-Марцинкевича, что актрису умоляли остаться на симферопольской сцене. А потом крымские представители приехали в Минск и официально присудили ей это звание. (Как и Владимиру Курьяну за музыку к спектаклю.) И пусть ученые театроведы попробуют найти аналогию такому случаю в истории театра, советского, постсоветского или какого другого.

А что такое «Идиллия» в театре имени Янки Купалы? Фабула извечной барышни-крестьянки. Юлия, ее подруги и друзья так наряжаются, наводят на себя такую красоту и блеск, что героиня Зои Белохвостик влюбляет в себя панича, приехавшего аж из самого Парижа, через Польшу.

– Я просто надеваю на него розовые очки.

Спектакль музыкальный и танцевальный. Она поет частушки, песни и романсы, танцует в «Лявонихе», в балетных номерах, в полонезе, польке. И, разумеется, все это лучше видеть, чем здесь описывать или читать.

Мэдж

А ее история с сэром Джоном в «Костюмере» Р. Харвуда?

Она (Мэдж) – вечный помреж в его театре. Сколько себя помнит, вела спектакли: следила за выходами актеров, давала звонки, контролировала спецэффекты, свет. Да что там – сама, можно сказать, играла за каждого и вместе с каждым. Она все и всех видела из-за кулис. Ее – никто. В театре была привычней, чем сами кулисы, а потому незамечаемой, как тень.

И все время она, вечная и верная театральная мышь, тайно любила, поклонялась и боготворила сэра Джона. Да, этого главного актера, пожизненного шекспировского трагика. Короля Лира и Гамлета, Отелло и Ричарда Третьего, Макбета. Она любила его и в расцвете сил, на пике известности, и в эпоху величественного упадка, на закате славы, когда силы уже оставляли его. Но он ее в упор не видел.

И вот однажды она, Мэдж, Зоя Белохвостик, была вознаграждена за стоическую преданность кумиру. Чувствуя приближение конца, сэр Джон, как и подобает шекспировскому благородному герою, дарит ей кольцо со своей руки и отдает большой чемодан с афишами своих спектаклей, ролями, которые собирал всю жизнь. Он понимает, что она, в свою очередь, всю жизнь будет рассказывать о нем другим – и он как бы продлит свое существование на сцене после смерти.

Но это еще не все. Он говорит ей то, что она и не мечтала услышать, уверенная, что он ни о чем не догадывается. Так вот же, оказывается, он все знал. И теперь она возносится на вершину счастья, о котором никогда даже про себя не заикалась. Потому что услышала от него слова, обращенные не к Дездемоне, Офелии, леди Макбет, а к ней, Мэдж:

– Ты одна меня любила по-настоящему.

И здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба, как сказал поэт. А нам остается только добавить, что роль сэра Джона в этом спектакле великолепно исполняет отец Зои – Валентин Белохвостик.

Сарра

В чеховской драме «Иванов» на сцене театра «Дзея» она – Анна Петровна, урожденная Сарра Абрамсон, жена Николая Иванова.

Ее не любят родители за измену их вере. Это она ощущает чуть ли не физически даже на большом расстоянии от них. И так же отчетливо начинает чувствовать, что ее, одинокую и больную, разлюбил Иванов, расстояние до которого, стремительно растущее, она признавать отказывается.

Сарра у Зои Белохвостик – душа, способная сгореть в обожании. Но она, может быть, и хочет сгореть. Для нее это сгорание и есть жизнь. Есть такие души, есть такие характеры. Они реализуются (материализуются?) именно в предмете своей любви. Как бы входят, вселяются в любимого человека – и так осуществляют себя.

Пять лет назад – «взглянула, а меня мышеловка – хлоп!» Теперь она слышит от своего кумира: «Замолчи, жидовка!» Мимо. И это оскорбление, и другие. Любит все равно. Тогда он добивает: «Ты… скоро умрешь. Мне доктор сказал…» И тут она упавшим голосом, но с облегчением, с трагической надеждой на конец всему, на избавление: «Когда он сказал?» Если давно, то, значит, уже скоро. И скорей бы.

Жизнь в мышеловке тяготит. Но первой умирает не она, а тот, кто и захлопнул мышеловку. Финальная ремарка Чехова: «Отбегает в сторону и застреливается». Ей пока жить, одной. Но разве это жизнь?

Мери

И наконец – «Кровавая Мери».

Она – сплошные неосуществленные «перспективы», как сама говорит. Все то, кем и чем она могла стать, но не стала. С какой-то нутряной мощью яростного сожаления она обвиняет в этом мужа Джона.

Это не человек, объявляет она, это эстет. «Он меня и в постели зовет «моя икебана». Ей уже за сорок, но она тонка и гибка, страстна и требовательна. Она носит оправу от очков – стекла он выбивает. Еще он бьет ее смычком виолончели, с которой как бы живет: ударяет смычком по струнам, водит-ласкает, извлекает звуки. Мери, понятное дело, ненавидит виолончель, ее округлости и талию – у нее лучше.

– Эти люди, супруги, пытаются понять, что их объединяет…

За окном ее гримерки беспросветный день глухой, завальной зимы. Но для актрисы, когда она говорит о роли, сейчас живет горячий молодой спектакль.

– Почему они когда-то соединились? Вот у него эта виолончель. Он ее пилит день и ночь, возносится куда-то. Шуберт… А я?..

Спектакль идет на малой сцене театра имени Янки Купалы. Почему именно «Кровавая Мери», я не понял (хотя были и пистолеты). Подумалось: а просто так. Ярко и резко, выразительно. Ну и, простите, касса… Не продается вдохновение, но можно рукопись продать.

В спектакле есть места, где Зое Белохвостик и играть-то нечего, если слушать текст. Она играет все равно, сильно и яростно. Вдруг вспоминаешь: есть то, что написано, и то, что выражено. Театр – второе. Выражение. Хватит слов. Наговорились и наслушались. А вышло что? Нет, ловят лишь слова, коверкают их смысл, себя и из-за них воюют, ненавидят, мстят. А то, что выражено голосом, глазами, чувством? Чтобы понять это, нужен талант души. Он – не для всех.

Плюс воздух времени в искусстве. Отрывочно, порой без связи, хаотично? Порой как бы и смысла нет? Да, но сошли уже со сцены партизаны, люди на болоте…

Позавчера она играла в премьере «Больше, чем дождь». Пластический спектакль по Чехову. Вообще ни слова, представляете? Так посмотрите.

Занавес.