Текст книги "Загадка лунной богини"

Бородач ударил своего извозчика по спине и крикнул:

– Гони! Живо! На третий пирс!

Однако когда пролетка подкатила к третьему пирсу, корабля уже не было.

Бородач выскочил из экипажа и крикнул унылому турку, который подметал пирс:

– «Звезда Севера»! Здесь должна была стоять шхуна «Звезда Севера»!

Турок выпрямился, оперся на метлу и произнес с важностью министра двора:

– «Звезда Севера», да, она здесь стояла.

– И где же она сейчас?

– Ушла в рейс. Куда-то в Европу.

– Давно?

– Да уж часа два назад.

На следующее утро Надежда Николаевна бодро шла по тропинке к станции, как вдруг ее отвлекла знакомая мелодия телефонного звонка. Она машинально пошарила по карманам, нашла мобильник, но оказалось, что он молчит. Однако музыка звучала именно ее – романс Неморино из «Любовного напитка» Доницетти.

Надежда заглянула за куст и увидела небольшую полянку, укрытую от посторонних глаз. Посредине стояла старая скамейка – обычная рассохшаяся доска, положенная на два пенька, на которой сидела та самая тихая писательница, которую звали… ага, Нина.

Она как раз доставала телефон из сумки, и вместе с ним выпал какой-то листок бумаги. Надежда хотела окликнуть Нину, показать на листок – может, что-то важное, но та заговорила по телефону, и лицо у нее было вроде бы расстроенное. Так что Надежда Николаевна решила не вмешиваться и пошла себе дальше.

На обратном пути, неся на картонном подносике два больших стакана кофе, она машинально заглянула на полянку и, не увидев там Нины, отчего-то решила обследовать это место. Возможно, она сделала это потому, что почувствовала сильное покалывание в корнях волос, а это означало, что она приближается к разгадке трудной задачи.

Поиски увенчались успехом: Надежда нашла листок, судя по всему, выпавший из сумки Нины и зацепившийся за куст репейника. Это оказалась вырезанная из журнала статья об Альбине Борэ. Воровато оглядевшись по сторонам, Надежда Николаевна спрятала листок в карман и так заторопилась к пансионату, что едва не оставила на скамейке подносик с кофе.

Не вступая ни в какие разговоры со встретившимися по пути писателями, она долетела до своего номера и только там внимательно прочитала статью, в которой превозносился самый первый роман начинающей писательницы Альбины Борэ под названием «Полуночный мясник».

– Ну-ну, – хмыкнула Надежда.

В номере она была одна, Мария, как обычно, прогуливалась где-то с Андреем Станиславовичем, который не спешил в город в ожидании, пока заживет синяк на левой щеке. Надежду эти прогулки волновали только с той стороны, чтобы Машка не проболталась лектору о венце. Но подруга заверила, что она – могила и этот тип из нее слова не вытянет.

Автор статьи превозносил роман за прекрасный выразительный слог, за умело нагнетенный саспенс и хорошо выстроенную увлекательную интригу, а еще за высокохудожественные описания жутких сцен многочисленных убийств, отрывания конечностей и последовавшее за тем расчленение трупов. Роману предрекалось большое будущее и многочисленные переиздания и выражалась надежда, что успешный дебют продолжится серией таких же замечательных романов, как «Полуночный мясник».

В конце статьи размещалась фотография книги, на обложке которой в лужи крови лежала темная фигура, и над ней нависал лохматый тип с мясницким ножом в руке, а с обратной стороны, совсем мелко, – фотография автора. Однако, вглядевшись пристально, до рези в глазах, Надежда заметила, что глаза человека на снимке были проткнуты иголкой, причем не один раз, и проговорила:

– Интересно…

За этим увлекательным занятием ее и застала вернувшаяся с прогулки Мария.

– Надежда, ты что, разговариваешь сама с собой? – рассмеялась она. – Приятно поговорить с умным человеком?

– Вроде того… – Надежда Николаевна спрятала листок, еще не зная, как следует реагировать на сегодняшнюю находку. Следовало хорошо все обдумать.

До вечера она была необычайно молчалива, так что Мария заподозрила бы неладное, если бы не была так увлечена своим лектором. Вернее, он думал, что дело обстоит именно так. На самом деле Машка старалась побольше с ним общаться, чтобы запомнить малейшие его привычки и манеры и потом описать их в романе. Тогда никто не будет сомневался, что это именно он, Андрей Станиславович Воронин, и никто другой.

А вот не надо всех женщин-писательниц считать дурами!

Надежда сидела в номере и напряженно размышляла. Проткнутые глаза на фотографии говорили о том, что Альбину Борэ очень сильно ненавидели.

Вживую Альбину почти никто не видел, так что когда та девица появилась в пансионате, никто из писателей и не сомневался, что это она самая – успешный автор нескольких романов ужасов. С коллегами-писателями она держалась заносчиво, смотрела на них свысока, Виленыча даже послала куда подальше… За что ее убили? Из зависти? Но как доказать?..

Надежда Николаевна еще раз прокрутила в памяти то злосчастное утро и вдруг вспомнила грабельки, валявшиеся в кадке с непонятным растением в холле пансионата. На них был песок. Стало быть, именно их убийца использовал, чтобы убрать следы своего пребывания на обрыве. И еще: к Машке прицепилась какая-то нитка лилового цвета… Лилового? Надежда порылась в карманах Машкиной толстовки и нашла там тряпичную куклу, которую подруга под ее руководством сделала из шарфика Ляли или Гали, а оказалось, что Нины.

Внимательно рассмотрев куклу, Надежда заметила затяжки, а в одном месте нитка была вырвана. Наверное, там, на обрыве, шарф зацепился за куст. Машинально убрав куклу обратно в карман толстовки, она стала действовать по методу незабвенного Эркюля Пуаро и первым делом набрала номер настоящей Альбины Брыкиной. Та ответил сразу, и голос у нее был не такой гнусавый. Когда разобрались, кто есть кто и Надежда по-свойски поинтересовалась, как обстоят дела с паспортом, Альбина радостно сообщила, что все устроилось с помощью издательского адвоката, и теперь ей только надо явиться в полицию и написать заявление.

– А когда туда собираетесь?

– Да завтра! Чего тянуть-то? Со следующей недели, говорят, такие дожди пойдут…

– Слушайте, а вы хотите, чтобы нашли убийцу вашей подруги? – спросила Надежда, слегка покривив душой, поскольку знала, что убитая вовсе не была подругой настоящей Альбины.

– Конечно хочу!

– Тогда сделаем вот что…

Внимательно выслушав все наставления Надежды, Альбина заверила ее, что все исполнит, а завтра сразу после завтрака приедет в пансионат.

После разговора с писательницей Надежда Николаевна нашла Варвару, которая вполне мирно беседовала с пожилой писательской парой и даже хохотала не так оглушительно.

– Варя, поди-ка сюда, – поманила ее Надежда, взглядом извинившись перед супругами, – дело есть.

Уразумев суть, Варвара не стала ахать и охать, тут же поверила Надежде и признала ее главной.

– Как скажешь – так и сделаю! – пообещала она. – Не подведу! Будь спок!

Уверившись, что тут все будет в порядке, Надежда Николаевна побежала в поселок возле станции, у женщины, выгуливавшей огромного добермана, узнала как найти дом деда Сережи, и в скором времени уже топталась у калитки, пока с той стороны забора не раздалось вопросительное рычание.

– К деду Сереже! – сказала Надежда в щелочку.

Рычание смолкло, зато послышалось цоканье когтей по дорожке, выложенной плиткой. Надежда подождала еще немного, и наконец калитка открылась. За ней стоял тот самый дед, которого Надежда встретила в поезде третьего дня, а рядом с ним огромная кавказская овчарка.

– Здравствуйте, – сказала Надежда, опасливо покосившись на собаку. – Вы меня помните?

– Помню, а как же! Попутчица моя. Заходи уж, коли пришла!

Овчарка рыкнула приглашающе.

– Гера ее зовут, – сообщил дед, – познакомься.

– Ух ты, какая красавица!

«Очень приятно!» – рыкнула Гера и подала Надежде огромную лапу.

В саду под яблонями был вкопан большой стол, и румяная женщина закатывала на нем банки с яблочным повидлом.

– Племянница моя, – сказал дед, – Петькина мамаша.

– Вот как раз к нему у меня дело! – обрадовалась Надежда Николаевна. – Мне бы телефончик его…

– Серьезное дело? – прищурился дед.

– Очень, – честно ответила Надежда. – Может, слышали, у нас в пансионате погибла женщина?

– Которая с обрыва бросилась от несчастной любви? – оживилась племянница.

– Валентина, помолчи! – насупился дед. – Это она сериалов насмотрелась, – пояснил он Надежде, нажимая кнопки на телефоне, а когда там ответили заорал:

– Петька? Ты? Тут с тобой женщина одна поговорить хочет, которую ты третьего дня в пансионат вез! Помнишь? А? Говорит, что по важному делу! – И передал трубку Надежде.

– Петя, тут вот какое дело… – Она решила не тратить время на пустую болтовню и говорить прямо: – У вас дело о смерти той женщины из пансионата ведь не закрыто?

– Не могу про это говорить с посторонними, – сурово ответил Петя, – тайна следствия.

– И не надо, – заторопилась Надежда, – вы молчите, я сама говорить буду. Значит, адвокат из города приезжал и сказал, что ваша покойница вовсе не Альбина Брыкина, так?

– Ну…

– Думали, что она – Татьяна Тапанайнен, но выяснили, что Татьяна погибла три месяца назад, так?

– Ну…

– Короче, у вас неопознанная покойница в морге лежит, и никто не знает, что с ней делать, так?

– Ну…

– А адвокат не пошел к этому вашему… со сросшимися бровями, а сразу к начальству двинулся, они, адвокаты, такие…

– Ну…

– И начальство теперь вашему непосредственному начальнику устроило такое, так?

– Ну! – теперь в Петином голосе звучала явная радость.

– А как вы посмотрите на то, что я вам укажу убийцу этой самой неизвестной женщины, а?

– Ну-у…

– Да не нукай, не запряг! – заорала потерявшая терпение Надежда. – Говорите толком! Значит, завтра с утра приезжайте в пансионат и будьте начеку! Да мотоцикл свой в сторонке поставьте, чтобы раньше времени народ не тревожить! И тогда вам от начальства будет премия, а может, и повышение. Как вам такое?

– Ну! – засмеялся Петя.

– Хороший у меня внук, верно? – спросил дед Сережа, забирая у Надежды телефон.

– Да, и очень красноречивый!

Валентина угостила Надежду Николаевну яблочным повидлом, густым и очень вкусным, а затем дед Сережа пошел ее проводить, чтобы показать короткую тропинку до пансионата.

– Не заблудишься?

– Да что вы! – рассмеялась Надежда. – Я теперь все окрестности тут знаю! Мы с подругой много гуляли, кладбище финское посещали, Ведьмин холм…

– Это какой-такой холм? – заинтересовался дед.

– Ну как же? От кладбища к нему узкая тропинка идет, все в гору и в гору.

– А, так это не Ведьмин холм, а Воронья гора! А кто же вам про Ведьмин холм-то наврал?

– А старичок один, он на финском кладбище за могилами ухаживает. Ему родственники похороненных поручают, а потом малую денежку платят…

– За могилами? – удивился дед. – Да то кладбище давно заброшено, могилы позапрошлого века, а то и раньше, какие там родственники! Никто не приезжает, мы бы уж знали! Так что ты путаешь что-то. Не было там никакого старика, мы тут все друг друга знаем.

Надежда Николаевна хотела сказать, что ничего не путает и старичка этого видела на кладбище несколько раз, но тут ее внезапно пронзила совсем другая мысль.

– Как, говорите, эта гора называется – Воронья?

– Ага. Когда-то давно там стоял дом, и жил в нем один такой… по фамилии Воронин. Странный был человек, по ночам куда-то ходил, огни жег, искал чего-то.

– А потом куда делся?

– Сгорел вместе с домом. Гроза была очень сильная, в дом молния ударила. И, странное дело, дом вроде большой, каменный, а сгорел в одночасье, как сараюха деревянная, одни развалины остались. Вот такие дела. А ты куда?

Но Надежда его не слышала, несясь сломя голову по тропинке к пансионату. В голове стучало: Воронин, Воронин… Ведь это фамилия лектора!

Это не может быть простым совпадением! А Машка, дуреха, разомлела… повелась на профессиональное красноречие этого двуличного типа… Хоть и утверждает, что гуляет с ним просто чтобы привычки его запомнить… ага, вот теперь и будет память…

Надежда метеором влетела в пансионат, бросилась в свой номер и с порога заорала:

– Машка, ты можешь представить! Оказывается, твой Воронин… – Остальные слова застряли у нее в горле от того, что она увидела.

Их с Машкой комната была перевернута вверх дном. Шкаф распахнут, и его содержимое разбросано по полу, так же, как и содержимое прикроватных тумбочек. Посреди комнаты валялись мятые листы, исписанные Машкиной рукой, вперемешку с нижним бельем, баночками косметических кремов и сброшенными с кроватей простынями. Матрасы тоже валялись на полу. Как достойный апофеоз этого разгрома, на торшере сиротливо болтался Машкин розовый бюстгальтер.

Вдобавок ко всему этому в комнате витал запах духов – видимо, тот, кто устроил этот погром, разлил флакон.

– Шанель номер пять… – машинально констатировала Надежда и добавила: – У нас что, похозяйничала стая диких обезьян? – И тут же невольно подняла глаза к потолочному светильнику.

Плафона на нем не было, под потолком ярко светила лампочка Ильича. Однако еще раз оглядевшись, Надежда нашла и плафон – он валялся на одной из кроватей.

– Значит, это были не обезьяны… – вздохнула она. – И где, интересно, Машка?

В ту же минуту она услышала доносящееся из санузла приглушенное мычание и бросилась туда.

Машка сидела на плиточном полу, неловко привалившись к стене, со связанными за спиной руками. Лицо ее было перемазано растекшейся тушью и губной помадой и напоминало маску трагического клоуна.

– Машка, что с тобой?! – в ужасе воскликнула Надежда. – Кто это тебя так?

Впрочем, едва эти вопросы сорвались с губ, она поняла, что первый вопрос – глупее не придумаешь, а ответ на второй она, пожалуй, уже знает.

Тем не менее подруга попыталась ей ответить, но вместо членораздельной речи из ее уст вырвалось гнусавое страдальческое мычание. Только теперь Надежда разглядела, что изо рта у нее торчит уголок чего-то очень знакомого. Выдернув это что-то, она с удивлением узнала носок – один из пары, которую подруга надевала на последнюю прогулку по кладбищу.

Носок выглядел ужасно – на темно-оливковом фоне красовались красные перезрелые клубничины. Ко всему прочему, в нем была основательная дырка.

– Это он… это Андрей… это Воронин! – прорыдала Машка, едва обретя дар речи. – Он связал меня… мало этого – засунул в рот носок! Носок – ты представляешь?

С этими словами она поднялась, прохромала к раковине и открыла кран, чтобы прополоскать рот.

– Говорила я тебе, выкинь эти носки… – пробормотала Надежда, – это же ужас что такое, да еще и с дыркой!

– Это все, что ты мне можешь сказать?! – возмущенно воскликнула Машка и тут увидела свое отражение в мутноватом зеркале над раковиной. – Боже мой! Что у меня с лицом? И он это видел! Ну хоть ты на меня не смотри! Нет, теперь мне остается только повеситься!

– Ты с ума сошла! Ты не представляешь, как ужасно выглядят повешенные!

– Ох, ну это я так… сгоряча… – Она кое-как отмыла лицо и повернулась к подруге: – Почему ты не спрашиваешь, из-за чего он все это устроил? Тебе не интересно?

– Потому что я догадываюсь. Он искал Венец, да?

– Какая ты умная! – с долей непонятной обиды проговорила Машка. – Ты не думай, я ему ничего не сказала… я была тверда и непокобелима… то есть непоколебима.

– Да? А как он оказался в нашем номере? – парировала Надежда. – Ворвался силой или влетел в окно, как Карлсон? Или же ты сама его впустила?

– Обманом, он попал сюда обманом…

– Это как? – продолжала наседать Надежда Николаевна, поскольку очень разозлилась.

Надо же, столько сил потратила на то, чтобы отыскать этот проклятый венец, столько загадок разгадала, столько препятствий преодолела, а дуреха Машка отдала его этому проходимцу, который только притворялся ученым-историком, а на самом деле – самый настоящий ворюга!

– Так как он попал в номер? – злилась она. – Надел овечью шкуру и сказал, что он не волк, а бедная маленькая овечка, и ее можно впустить? Или же притворился, что умирает от жажды, и ты не смогла отказать ему в глотке воды?

– Ну я… – Подруга выглядела такой несчастной, что Надежда почти сменила гнев на милость, но для порядка продолжала ворчать: – Говорила же, никого не пускать в номер, даже уборщицу! Хотя уборщица только рада будет.

– Сама не знаю, как ему удалось просочиться, – вздохнула Машка. – А как только вошел – так сразу дверь запер изнутри, я и опомниться не успела. А он так поворачивается… я даже испугалась, потому что лицо у него стало такое жуткое.

– Ну так орала бы – спасите, помогите, насилуют! Или лучше про пожар, тогда все бы прибежали!

– Да я не успела и рта раскрыть, как он меня схватил и начал трясти: «Где он, где он?» Я спрашиваю: «Да что такое? Что вам нужно? Кто такой он? Если думаете, что у меня мужчина, так нет никого, хоть под кроватью смотрите!»

– Что, так и сказала? – Надежде стало смешно.

– Ну да, хотела его отвлечь…

– Ну и как, помогло?

– Да какое там! Такие гадости говорить стал! Кому, говорит, ты нужна, швабра пятидесятилетняя! Как же, говорит, я таких дур ненавижу! Я, конечно, после таких слов ему в морду плюнула, так он меня связал, носок в рот засунул и начал комнату громить. И все бормочет: «Где венец, где венец?»

– А откуда он вообще узнал, что мы его нашли?

– Ну я… когда мы гуляли, я ничего не говорила, честно.

– Ага, просто у тебя такой вид был довольный, сияющий, что он догадался!

– Но уже в номере я глазами дала ему понять, что пускай он лучше меня убьет, но я ни слова ему не скажу про венец, и он никогда его не найдет!

– Однако он все же его нашел, – констатировала Надежда Николаевна.

– Он сам догадался… правда, я случайно посмотрела наверх…

– Ну, понятно.

– Да, хорошо тебе говорить, он же не тебя пытал…

– Да что он тебе сделал-то? Подумаешь, твой же грязный носок в рот запихнул!

– За руки хватал, по полу волочил, гадости говорил, и вообще, это все очень унизительно, – всхлипнула Машка.

– Ладно, проехали, – оттаяла наконец Надежда. – Лучше скажи, давно он ушел?

– Мне показалось, что я тут просидела целую вечность… – Машка снова всхлипнула.

– И все же?

Подруга взглянула на настенные часы, и на ее лице отразилась усиленная работа мысли.

– Вот странно… – удивленно проговорила она, – выходит, прошло всего десять минут… а мне показалось…

– Значит, мы еще можем его догнать! Он наверняка на станцию пошел. Ближайший поезд в город будет только через час, к тому же я знаю самую короткую тропинку до станции…

– Ты с ума сошла! В таком виде я не могу выйти из номера…

– Тогда я пойду одна!

– Ты? Но ты с ним не справишься!

– Это мы еще посмотрим! Но ему не должно сойти с рук то, что он с тобой сделал!

Надежда Николаевна вылетела из пансионата и бросилась к той самой короткой тропинке, на которую очень рассчитывала.

Она очень спешила – и действительно, когда неприметная тропинка вывела ее на просеку, от которой до станции оставалось всего несколько минут ходу, то увидела впереди знакомую фигуру историка Воронина. Как ни странно, двуличный лектор не спешил. Он стоял неподвижно. А подойдя ближе, Надежда поняла причину его странного поведения: перед Ворониным стояла стая собак. Они угрожающе скалились, рычали и преграждали дорогу к станции.

Приглядевшись к собакам, она узнала одну из них – Геру, кавказскую овчарку деда Сережи. Похоже, что и собака ее узнала, и они обменялись выразительными взглядами. Кроме этой овчарки, в стае были еще три большие черные собаки, похожие одна на другую и все вместе похожие на черных псов из свиты Гекаты.

Надежда Николаевна вспомнила, что Воронин панически боится собак, и решила на этом сыграть. Еще раз переглянувшись с кавказской овчаркой и уверившись в ее поддержке, она подошла ближе к незадачливому лектору. На его лице читался панический ужас.

– Вы никак в город собрались? – проговорила она. – Тогда вам нужно поторопиться. Поезд будет через двадцать минут.

Воронин обернулся.

– А, это вы… – его лицо скривилось. – Я сам знаю, что через двадцать… но тут эти собаки…

– Ни одно дело не остается безнаказанным! – строго проговорила Надежда. – За то, что вы сделали с моей подругой…

– Она сама виновата! – запальчиво воскликнул Воронин. – Не хотела отдавать мне венец…

– А с какой стати она должна была его отдать?

– С такой, что он мой! Мой по праву!

– По какому же это праву?

– По праву законного наследования! Когда-то давно мои предки владели этим венцом, и он приносил им удачу и благополучие. Потом они его потеряли – и вместе с ним их оставила фортуна. Мой прапрадед хотел вернуть венец и вместе с ним процветание нашему роду. Он всю жизнь искал этот венец, и его сын, мой дед искал… и я всю жизнь потратил на поиски, и вот наконец они подошли к победному концу… – Воронин говорил совсем не в той манере, в какой читал лекции.

Тогда речь его была гладкой, голос хорошо поставлен – такой красивый баритон, в котором проскальзывали бархатные нотки. Теперь же он торопился, проглатывал слова, брызгал слюной, голос его то и дело срывался на фальцет. Волосы при этом стояли дыбом, а глаза горели нездоровым блеском.

«Эк его разобрало, – подумала Надежда Николаевна, – на себя не похож. Раньше он, конечно, притворялся приличным человеком, для того и бабочку надел, теперь же никакая бабочка не спасет. Сразу видно – полный псих! Впрочем, возможно, это все из-за собак…»

Так или иначе, но она вовсе не собиралась ему сочувствовать. Пускай отдаст венец – и катится ко всем чертям. Другое дело – с психами следует вести себя спокойно и вежливо.

– Все это – не более чем семейная легенда, которая не делает ваши притязания законными! Более того, подлинная владелица венца – Геката – отомстила вашему предку, учинив пожар… – Надежда постаралась, чтобы голос ее звучал ровно.

– Да, пожар был…

– Вам не приходило в голову, что она могла быть против того, чтобы венец принадлежал вашей семье?

– Ерунда! – запальчиво воскликнул Воронин. – Этого просто не может быть! Я потратил столько времени и сил, чтобы найти его! Я потратил на это всю свою жизнь! Я специально выбрал такую научную специальность – история античных религий, чтобы иметь возможность работать во всех архивах…

– Это не делает ваши поступки более достойными!

Воронин хотел что-то возразить, но тут кавказская овчарка шагнула вперед и грозно зарычала.

Историк побледнел, как полотно, и прерывисто задышал. На лбу у него выступили крупные капли пота.

– Мама… – пролепетал он.

– Бесполезно взывать к своей покойной матери! – сурово проговорила Надежда. – Она вам ничем не поможет!

– А кто поможет? – жалобно проблеял Воронин. – Я не выношу собак, особенно таких больших…

– Говорите прямо – вы их боитесь! Боитесь до дрожи, до умопомрачения!

– Ну да… боюсь… – голос Воронина дрожал, он едва держался на ногах. – И не вижу в этом ничего постыдного. Дело в том, что очень давно… в детстве… со мной случилась такая история…

– Вот только не надо мне ваших детских воспоминаний! Я не психоаналитик и не писатель-мемуарист. Но если мы договоримся, я могу вам помочь.

– Вы? – Воронин недоверчиво покосился на Надежду. – Чем вы можете мне помочь?

– Я могу отозвать собак. Они меня послушаются.

– Не может быть! Вы меня обманываете!

– Не верите? А вот смотрите!

Надежда Николаевна поймала взгляд кавказской овчарки и проговорила как можно тверже:

– Гера, назад!

Такой команды не было среди тех, которым обучали Геру, но недаром говорят, что умные собаки понимают до пятидесяти человеческих слов, а очень умные – до ста. Гера была очень умной. Она поняла, чего хочет от нее Надежда, и немного отступила. Остальные собаки, судя по всему, считавшие Геру своим вожаком, последовали ее примеру.

Воронин перевел дыхание, его лицо порозовело. Он взглянул на Надежду и сделал маленький, робкий шажок вперед.

Но Гера тут же зарычала и обнажила внушительные клыки.

– Так отзовите же их! – проныл Воронин. – Вы же обещали!

– Э, нет! Вы меня плохо слушали. Я обещала помочь вам, если мы договоримся.

– Договоримся! Я согласен на все, только сделайте так, чтобы эти чудовища меня пропустили! Чтобы они не напали на меня!

– На все? – переспросила Надежда.

– Конечно, на все!

– Ловлю вас на слове! Я отзову собак, если вы отдадите мне венец Гекаты!

– Венец? Нет! – истерично воскликнул Воронин. – Об этом не может быть и речи!

– Ну, тогда не жалуйтесь. Я могу отозвать собак, а могу… – и Надежда, снова повернувшись к Гере, протянула: – Дорогая, ты не могла бы… Мне неудобно просить, но все же…

«Пустяки!» – рыкнула Гера и сделала шаг к Воронину.

Собаки потянулись за ней.

– Не надо! Прошу вас, не надо! – взмолился Воронин. – Неужели вы так жестоки? Вы выглядите мягкой, доброй женщиной, неспособной на такое злодейство!

– Впечатление обманчиво, – отрезала Надежда Николаевна. – Вы тоже выглядели интеллигентным, приличным человеком, неспособным связать беззащитную женщину, засунуть ей в рот носок… а самое ужасное – произнести вслух ее возраст! Это уже ни в какие ворота не лезет! – Она сделала выразительную паузу и снова обратилась к кавказской овчарке: – Гера, девочка моя, пора!

– Стойте, стойте, не надо! – заверещал Воронин. – Я отдам… я отдам вам венец…

– Ну так отдавайте!

Воронин полез за пазуху, но тут же застыл, а лицо его исказила мучительная гримаса. Он покосился на ближний лесок, видимо, прикидывая, не успеет ли до него добежать.

– Даже не думайте! – прикрикнула на него Надежда. – Собаки догонят вас на полпути, да если бы вы даже добежали до леса, это ничуть не помешает им с вами разделаться! И знаете, с чего они начнут?

В эту минуту Надежда Николаевна ощутила давно подавляемое злорадство. Чувство нехорошее, равно как и зависть.

Зависть она испытывала крайне редко и то недолго. Например, когда у одной приятельницы выросли на даче чрезвычайно красивые розы, и или когда другая приятельница приобрела прекрасную фигуру, но Надежда завидовала ей минут пятнадцать – ровно столько, сколько понадобилось приятельнице, чтобы перечислить все, что она для этого сделала, как изнуряла себя в спортивном зале и сколько времени морила себя голодом.

Злорадства же Надежда Николаевна в силу своего хорошего характера вообще никогда не испытывала. Но сейчас, глядя на жалкую ничтожную личность, в которую превратился лощеный лектор, она полностью отдалась этому чувству и проговорила:

– Так вот, начнут собачки с того, что разорвут вам брюки. Затем одна… не Гера, нет, другая, прокусит вам икру. Не смертельно конечно, но больно. Будет много крови, и бежать вы не сможете, а возможно, и охромеете навсегда. – Она сделала паузу, чтобы Воронин прочувствовал ее слова, и продолжила: – Потом они окружат вас и, поскольку вы будете громко кричать и размахивать руками, то уже другая собака вцепится вам в запястье. И повиснет на нем, а уж потом, когда вы не удержитесь на ногах и упадете, они набросятся на вас всей стаей и разорвут вас в клочья, а последняя обязательно прокусит вам горло…

Надежда Николаевна вовсе не была такой кровожадной, просто очень уж ей не нравился этот человек, с самого начала не нравился… Была бы ее воля, гнала бы этого лектора поганой метлой!

Сейчас, увидев, как Воронин буквально позеленел от страха, Надежда не то чтобы его пожалела, но опомнилась. Все же она человек цивилизованный, и не станет смотреть, как собаки рвут этого типа на части.

– Да успокойтесь вы! – буркнула она. – Отдайте венец – и никто вас не тронет.

– Какая же вы жестокая! – простонал Воронин. – Я всю жизнь искал этот венец, нашел его – а вы отбираете!

– Не изображайте ребенка, у которого отнимают любимую игрушку! Венец! – Надежда протянула руку.

Воронин громко всхлипнул.

– Как же вы меня утомили! – вздохнула она. – Гера!..

Собака взглянула на нее выжидательно, потом перевела заинтересованный взгляд на историка. В глазах ее мелькнула радость, и она изготовилась к прыжку.

Воронин снова всхлипнул и наконец протянул венец Надежде, но когда она взялась за него, все не отдавал свое сокровище.

– Да хватит уже! – Надежда Николаевна почувствовал сильнейшее желание пнуть его под коленку, а свободной рукой схватить за ухо и выворачивать его, как делали мальчишки в ее далеком детстве.

Очевидно, это желание отразилось у нее на лице, потому что Воронин наконец разжал руку.

Надежда облегченно выдохнула, спрятала венец за пазуху и повернулась к Гере:

– Ладно, пропустим его!

Гера с явным сожалением отступила, освободив тропинку, ведущую к станции.

– Ну, давайте шагайте, пока Гера не передумала! – напутствовала лектора Надежда. – Вы еще можете успеть на поезд. Счастливого пути желать не буду.

Воронин бессильно махнул рукой, сгорбился и побрел по тропинке, волоча ноги, так что за ним поднималась пыль. До Надежды доносился его голос: лектор что-то бормотал, и по интонации было ясно, что он с кем-то разговаривает.

«Да хоть бы и лекции читал сам себе! – усмехнулась она. – Нам с Машкой больше нет до него никакого дела!»

Гера проводила его взглядом, в котором читалось искреннее сожаление.

– Спасибо тебе, ты мне очень помогла. – Надежда осторожно погладила огромную собаченцию по загривку.

«Не стоит благодарности!» – рыкнула Гера, повернулась и потрусила к поселку.

Глядя ей вслед, Надежда обнаружила, что остальные собаки куда-то испарились, и с грустью взглянула на венец. Вот что с ним делать? Куда спрятать? Завтра у нее трудный день, некогда будет венец стеречь. Может, посадить Машку? Запереть ее в номере на целый день? Она ни за что не согласится.

Как раз в эту минуту сзади послышался негромкий шорох шин о гравий, и когда Надежда обернулась, то увидела, что к ней подъезжает на велосипеде тот самый старичок, которого они с Машкой часто встречали на финском кладбище.

– Здравствуйте, – сказала она, внимательно оглядев его.

Старичок как старичок – одежда поношенная, но чистая, кепочка клетчатая.

– И вам не болеть, – приветливо ответил тот.

Надежда молчала, ожидая разговора о кладбище и о том, как он ухаживает там за могилами. А дед Сережа сказал, что нет никакого старичка и старое кладбище давно заброшено. Странно… Но если он все же что-то путает, тогда что этот старичок тут делает? Кладбище совсем в другой стороне.

Надежда Николаевна была чрезвычайно наблюдательной, поэтому, оглядев его, тут же заметила, что он изменился. Раньше был самым обычным, теперь же в его взгляде появилось что-то такое, отчего сердце Надежды на секунду замерло, а потом забилось с удвоенной силой.

Неужели?..

– Ну да, – усмехнулся старичок, слезая с велосипеда, который остался стоять посреди дороги сам по себе, ни к чему не прислоненный, – вы правильно все поняли.

– Но как же… – Надежда слегка растерялась, – я не понимаю… для чего все это?..

– Как вам сказать… – Он улыбнулся. – Все на свете делается для чего-то, люди просто не понимают в данный момент, для чего конкретно.