Читать книгу "Где дом и дым глубин и алый"

Александра Зайцева
Где дом и дым глубин и алый

© Александра Зайцева, текст, 2023

© Евгения Некрасова, предисловие, 2024

* * *

Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»

Автор о книге:

«Где дом и дым глубин и алый» – это не аллюзия на что-то и не строчка из стихотворения, это слова, которые пришли в мою голову сами по себе. Я не думала о пожаре или ещё о чем-то подобном, я просто знала, что повесть называется так и никак иначе. Дом с большой буквы, Дом как пространство и время, как шар, сфера. Дым – как морок, туман, через который нужно пройти, но не вперёд, а через многие глубины Дома – к себе. Алый, как жизнь, как обнажённые мышцы, как закат, предвещающий сильные ветра. Вся повесть для меня – поэзия. Магия. Она исторична, но не документальна, она про Астрахань, какой я её вижу и знаю. Это вторая Астраханская книга (первая – «Соль»), и, возможно, будет третья. Возможно. Я бы хотела. Потому что город, стоящий на перекрёстке миров и времен, заслуживает самого пристального внимания. Каждый город имеет секреты и хранит тайны, но у Астрахани их особенно много. Разноэтничная, мультикультурная и многоязыкая, она завораживает. И я хочу рассказывать вам о ней, хоть и не способна объять необъятное.

Предисловие

Во времена катастрофы мы все ищем убежище. Эмоциональное, иногда буквально физическое: стены, город, страну, где мы точно окажемся в безопасности, где нас не найдут дурные люди, мысли и воспоминания. Добрую печку, внутри которой спрячемся, нежную речку, которая укроет кисельными берегами, раскидистую яблоню, которая загородит своими ветками. В книге Саши Зайцевой самодельная, но крепкая и храбрая семья, состоящая из подростка Лены, её брата Диника и их молодой мачехи Марины, убегает из московской квартиры от домашнего монстра, поселившегося внутри человека, который отец детям и муж мачехе.

Герои находят убежище в доме с арками, который существует на самом деле в городе Астрахани с середины XIX века и называется Персидским торговым подворьем. Дом всегда был жилым: сначала гостиница для персидских купцов, потом коммуналка для советских граждан, теперь он – многоквартирное здание для самых разных людей. Красивейший караван-сарай, грязно-белый, он страдает от отсутствия капитального ремонта, но всё равно прочно стоит и кажется особенно древним и мудрым. Символ и отличительная архитектурная деталь подворья – по-восточному изогнутые арки-окна перед проходными террасами на двух этажах и в мезонине. Именно эти окна оказываются порталами в разные другие астраханские истории и пространства, а жильцы дома – проводниками по ним. Если Марина и Диник прячутся, ждут, переминаются, борются вместе со всеми подворцами с его несовершенным бытом, Лена, кроме всего этого, мается, ищет и пытается понять. Дом, город, но на самом деле в первую очередь себя.

Как и во многих своих книгах, прежде всего в астраханской же «Соли», Зайцева исследует самое главное состояние подростка – «маяние», неприкаянность, куда-себя-деть-непонимание – после конца света, будь то пробудившийся в отце монстр или передозировка наркотиками. И в этом непонимании, неустроенном быте и, главное, в хороших или плохих волшебных событиях и Лена, героиня «Где дом и дым глубин и алый», и все герои «Соли» свободны сделать выбор, чтобы повлиять на свою жизнь.

Удивительная рифма, но мы с директоркой школы «Современные литературные практики» Таней Новосёловой, как и герои Сашиной повести, решили искать убежище на времена катастрофы именно в этом доме. Тоже уехали в Астрахань от своих московских проектов и в мезонине Персидского торгового подворья в 2023 году открыли арт-пространство с галереей совриска, библиотекой новейшей литературы и арт-резиденцией. И назвали неоригинально – «Подворье». Это действие показалось нам единственно правильным, потому что таких независимых общественных пространств в городе Астрахани не было. Есть надежда, что нам удаётся что-то делать для города, хотя, возможно, мы делаем всё это для себя, для того, чтобы не бездействовать во времена катастрофы. Теперь во время моих приездов в Астрахань я живу в студии при арт-пространстве и, как и остальные жители подворья, мучаюсь от холодных ночей и отсутствия воды. Вглядываюсь по ночам в окна с террасы на улицу и думаю, когда же закончится эта катастрофа, которую я, кажется, попыталась запереть на замок, а на самом деле вот она, тут, лезет из сундука, лупится на меня.

Когда мы познакомились с Сашей, она уже работала над «Где дом…» и хоть мельком прежде бывала во дворе Персидского подворья, но никогда не заходила в квартиры, не сидела на террасах. Когда мы пригласили Сашу, базирующуюся на окраине Астрахани, пожить в резиденции арт-пространства, она уже дописала повесть. Так что все персонажи подворья в книге вымышленные, хотя возможны явные совпадения. То, что чрезвычайно подлинно в тексте, – это постоянно присутствующая тут бытовая и урбанистическая мука. Астрахань, к сожалению, сколь красивый и уникальный, мультиэтнический город, столь и неблагополучный, бедный, загибающийся от многочисленных коммунальных и экологических проблем. Парадоксально, но одна из главных бед города, стоящего на Волге и её притоках, – постоянное отсутствие любой воды в кранах. Лена вместе с остальными жителями Персидского подворья на протяжении повести стоит в очередях за водой, а почти в финале водовозка не появляется во дворе, потому что её вызвали из центра на окраину, где женщины, не выдержав безводного существования, перекрыли федеральную трассу, барабаня в кастрюли и сковородки. Момент тоже из реальной жизни: это сама Саша со своими соседками по району Солянка добивались таким образом внимания властей после многомесячного отключения воды.

Но самое главное из непридуманного, что есть в книге, – это астраханские пространства и места, куда Лена попадает через арки и двери Персидского подворья: мультизапаховые, мультицветные Большие Исады, гора Богдо посреди степи, сама степь, бывшее здание воскресной школы при лютеранской церкви со зловещей табличкой «Детприёмник НКВД», белое, как Антарктида, солёное озеро Баскунчак, тоже белый и официально отреставрированный Кремль с крепостными стенами… Лена и Диник, проводя в Персидском подворье то ли жизнь, то ли ожидание, узнают об агрыжанских татарах (потомках индусских мужчин и татарских женщин), об архитекторе Миловидове и его судьбе, верблюдах и павлинах на улицах города.

Недавно мы в арт-пространстве «Подворье» проводили презентацию зайцевской повести «Соль». Я модерировала встречу и спросила Сашу, идентифицирует ли она себя как астраханскую писательницу. Саша ответила, что нет. А мне кажется, что сейчас она самая астраханская из всех авторов.

Сейчас мало кто помнит, что Сельма Лагерлёф написала «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» в качестве занимательного учебника географии для школьников. Вместе с мальчиком, гусём Мартином и стаей мигрирующих птиц читатель перемещается по разным географическим точкам Швеции. И вот Саша Зайцева написала «Где дом и дым глубин и алый» отчасти как художественный путеводитель по Астрахани, где на первом плане – история одной скрывающейся в Персидском подворье семьи и эмоционального взросления девочки-подростка. Только вместо Нильса тут Лена, вместо гуся Мартина и каравана птиц – белокаменный жилой караван-сарай с арками. Дом к финалу повести окажется для героев не только убежищем, но и местом перерождения и началом какой-то новой жизни. Я не знаю, возможно ли такое в настоящей жизни, но как хорошо, что у нас есть книги.

Евгения Некрасова, писательница

Где дом и дым глубин и алый. Повесть

Лена не будет жаловаться, постоит, хоть и устала. Ноги у неё сильные, длинные. И вся она длинная, тонкая, но не болезненная, а крепкая. Бегунья, а не макаронина.

Макарониной Лену обзывали в пятом классе, когда она стремительно рванулась к небу и обогнала всех в росте. Её это ранило, конечно, но вида не подавала – им только покажи слабость, никогда не отвяжутся. Зато к старшим классам оказалось, что Лена не такая уж высокая. И худоба её – модная худоба. К тому же характер у Лены твёрдый, спортивный, это важно.

Так что она постоит. А Диника жалко. Он маленький, ему энергию девать некуда, уже измучился весь.

– Пусть Диник пройдётся немножко?

– Нет, – сказала Марина.

– Ну хоть до скамейки и назад?

– Нет. Ни шагу. Потерпите, ладно?

Диник промолчал, лишь глаза скосил на Лену. Он изображал солдата на посту. Понял, что нытьём ничего не добьётся, и придумал игру в солдата. Но вряд ли его хватит надолго. Лена вздохнула, потопталась на месте. Подумала, что, если это издевательство затянется, она упадёт – рухнет прямо на жухлую траву и опавшие листья. И останется так лежать, только ноги вытянет, чтобы удобнее было. И, может быть, даже поспит.

Сил совсем не осталось. Не осталось больше сил. По ощущениям они стояли здесь целую вечность, но наручные часы Марины утверждали, что всего двадцать восемь минут. А хоть бы и двадцать восемь. После такой трудной дороги и пять – много.

Выехали вчера утром, ещё по тёмному. Самолёт, поезд, автобус – это след, потому что билеты без документов не купишь. А следы лучше не оставлять. Хорошо, что в интернете можно найти водителя, который довезёт в своей машине, если по пути.

Они нашли двоих.

Первый был молчаливый пожилой дядька. Вопросов не задавал, остановки делал, когда просили, терпеливо ждал возле придорожных кафе, где можно поесть заветренных невкусных пирожков и холодных котлет. Лене понравилось с ним ехать. Было в их внезапном горьком бегстве что-то новое, волнующее, словно настоящая жизнь закончилась и начался фильм, а Лена в нём – главная героиня. И если так, ничего действительно плохого не случится, а если случится, то к финалу всё обязательно наладится. Не о чем думать, когда прошлое потеряло значение, усохло, скукожилось и стало таким маленьким, что и не разглядеть. А будущего нет, оно пока не существует. Есть только дорога. Чувствуй её, смотри в окно, слушай глупые песенки из магнитолы и рассеянно перебирай светлые прядки на макушке Диника, который уснул, положив голову на твои колени. И пусть несутся мимо дома, деревья, столбы с проводами и без, дорожные указатели и грустные коровы в полях. Здравствуйте и прощайте.

А потом, когда стемнело, за окном замелькали огни фонарей и стало ещё лучше, печальнее.

Первый водитель высадил их ночью на площади незнакомого города. Лена и название не спросила, какая разница? Они ждали другую машину, а каменный Ленин протягивал руку с высокого постамента. Указывал путь. На юг, всё время на юг.

Второй водитель, помоложе, оказался любителем поговорить. Правда, болтал он сам с собой, монотонно жаловался на что-то. Лена не прислушивалась, дремала. Сначала сидела прямо, не хотела класть голову на спинку сиденья – в машине пахло потом, мокрой собакой и застоявшимся табаком. Грязно. И окно не открыть, всё-таки осень и ночь, не хватало ещё простудить Диника. Но прикачало, Лена сникла, привалилась щекой к ворсистой обивке. Поплыла и сразу встрепенулась от того, что голова свесилась на грудь, а по подбородку потянулась ниточка слюны. И снова поплыла, и опять рывок, и снова. Сон не сон, от такого только хуже.

На рассвете водитель поднял их, чтобы сходили в туалет. Потому что дальше негде, голая степь на сотни километров. Лена обжигала язык дрянным пережжённым кофе из магазинчика на заправке, ёжилась на ветру и оглядывала бурые пески от горизонта до горизонта. Фильм закончился, захотелось домой. Просто потому, что там не надо ехать. Так сильно захотелось, что пошла бы назад пешком, если бы это было возможно. Зато Диник выспался, познакомился с местной кудлатой дворнягой и выглядел вполне довольным. Хоть что-то.

А дальше и правда была только степь. Земля и небо, небо и земля. Великая пустота. Редкие хибарки и непонятные названия на указателях: Баскунчак, Сасыколи, Чапчачи, Ашулук… Водитель слово не сдержал, оставил их на трассе, а сам свернул на грунтовку. Крикнул напоследок: «Здесь недалеко, скоро маршрутка будет». И снова ждали. Сняли и спрятали куртки в сумку, потому что слишком жарко для октября, уселись на бордюр возле кривой ржавой остановки, допили воду из последней бутылки. «Куда мы? Зачем?» Но Лена знала ответы. Подальше. Чтобы на время исчезнуть. Кажется, в этой плоской, совершенно голой пустыне совсем негде спрятаться, но в то же время именно здесь человек – только песчинка, попробуй отыщи. А три человека – три песчинки. И гонит, гонит их ветер. В город у реки. Во двор этого ни на что не похожего дома.

Дом нигде не начинался, нигде не заканчивался и замыкал пространство двора в чёткий квадрат. Со стороны центральной улицы – ничего особенного, дом как дом, только очень старый и неухоженный, но стоило войти в ворота… Лена медленно поворачивалась вокруг своей оси, разглядывая три этажа светло-серых стен, крытых круговых галерей с непрерывным чередованием арок – широкая-узкая-широкая-узкая, с деревянными лестницами, которые сходились и расходились на каждом этаже косыми крестами. Потом потрясённо посмотрела на Марину: «Это что, музей?» – но быстро сообразила, что здание слишком ветхое для музея – битые кирпичи, трещины, оборванные провода. К тому же бельё на верёвках сушится: простыни в линялых розах, полосатые полотенца, футболки и треники. И пахнет какой-то едой, кажется жареным луком или рыбой. Марина тоже осмотрелась, но без удивления, напряжённо. «Нет, тут живут, – пробормотала она. – А раньше, давно, персы торговали. Они и построили. Диник, не надо! Идите сюда».

Марина уверенно прошла в центр двора, ещё раз огляделась, нахмурилась, сдвинулась на пару шагов в сторону и поставила сумку с вещами на землю. «Здесь». Здесь они и стояли уже двадцать восемь… тридцать две минуты. Положили к ногам свои рюкзаки – Лена школьный, Диник детсадовский, с плюшевой мордой тигра на кармане. Снова оглядели арки, подвальные окошки и мансарды, чахлые кустики цветов у каждого из четырёх крылечек, плети дикого винограда на стенах, цветочные горшки и банки из-под эмалевой краски, в которых тоже что-то росло. Снова оплакали свои телефоны, которые Марина опустила в урну ещё вчера на площади с Лениным, потому что «мне так спокойнее, ну пожалуйста, потом новые купим». Разозлились, когда запретила отходить. Ещё сильнее разозлились, когда отмахнулась – «не знаю сколько, сколько нужно, стойте». Но послушались. Даже Диник понимал, что Марине труднее, чем им. Из-за ожогов, которые наверняка болели. Из-за ссадины над бровью, которую Марина прикрывала чёлкой. У Лены тоже синяки, но разве можно сравнивать. Вот они и стояли. Долго. Сколько нужно.

Иногда мимо ходили люди, но словно не видели женщину лет тридцати пяти, долговязую старшеклассницу и маленького мальчика. Пару раз во двор заезжали машины. Одна осталась возле клумбы, другая уехала. Несколько ребят бегали кругами с мячом не меньше часа, но держались на расстоянии и даже не взглянули.

– Эй! Эй, дети! Я вам говорю! – не удержалась Лена. Никакой реакции. Тогда она повернулась к Марине: – Они что, нарочно нас игнорируют?

Та лишь пожала плечами.

И снова потянулись вязкие, унылые минуты. Диник уже не играл в солдата, а прилёг на сумку и закрыл глаза. Лена присела на корточки, но Марина велела встать. Сказала: «Он маленький, надеюсь, ему не обязательно, а тебе надо со мной». И Лена стояла. Слушала смутные голоса из окон, смотрела на пожилого дядьку в растянутом спортивном костюме, который долго шаркал на галерее, развешивая между простынями и пелёнками связки солёной рыбы. Провожала глазами толстую тётку с собачкой, пока те важно шли со двора. И девушку с пакетом из супермаркета, пока та поднималась на третий этаж. Разглядывала тощего серого кота с порванным ухом и серого же с фиолетовым отливом голубя. Следила за тенями, которые двигались от стены к стене вслед за солнцем. Уже вечер.

Люди приходили, уходили, медленно утекало время, только Лена, Диник и Марина были неизменны и неподвижны. Они да совсем древний дед, которого Лена заметила не сразу. Сидел он на стуле с высокой спинкой в дальнем углу двора и будто сливался с тёмно-коричневой дверью, собранной из широких досок. Сам тоже коричневый, морщинистый, двумя руками опирался на палку, глядел неотрывно перед собой. Или спал с открытыми глазами. Скорее всего, спал.

Вот бы тоже присесть.

– Я больше не могу, – сказала Лена. – У меня колени подгибаются, я правда не могу. Не понимаю, почему так важно стоять именно здесь, но…

– Нас должны встретить именно здесь. Потому что здесь для одних людей мы незаметны, но другие видят. Нужные. Я бы хотела тебе объяснить, но слишком мало знаю. Мне сказали сделать так. Надо ждать, – Марина смотрела умоляюще. – Обопрись на меня, станет полегче.

– Нет, ты сама уже шатаешься. И что будет, если стемнеет, а они не придут?

– Она.

– Что?

– Если ОНА не придёт. За нами.

Она пришла.

Сначала хлопнула дверь в глубине дома, потом на третьем этаже появилась она – в полукруге арки, как в раме, – скрестила руки под грудью и в упор посмотрела на Марину. А Марина шепнула Лене: «Что бы ни случилось, молчи. Я сама». Лена кивнула и тоже посмотрела в упор, с вызовом уставилась на грузную тётку в бордовом велюровом халате. Черноглазую, щекастую и немного усатую. Или это тень так легла. Цыганка какая-то. Мало того что заставила их тут полдня страдать, так ещё надулась, будто они пришли тараканов ей подбросить.

Пауза затянулась. Тётка не шевелилась, Марина тоже, а вот Диник завозился на сумке, захныкал во сне. Лена хотела наклониться и погладить его по голове, но не смогла отвести глаз от тётки. Чувствовала, что сейчас не время… для чего? Для всего.

Тётка чуть заметно нахмурилась и начала спускаться по лестнице. Прям сошествие королевы. Её остроносые, расшитые бусами и блёстками тапочки ступали бесшумно, завораживали Лену. Только на них и смотрела. А потом услышала низкий, будто простуженный голос:

– Вы к кому?

Лена подняла глаза. Тётка стояла шагах в пяти и сверлила взглядом Марину.

– К вам, – бесстрастно ответила та.

– Я гостей не приглашала.

– Мы не гости. Нам нужна помощь, и вы не можете отказать.

– Да ну? – тётка вздёрнула подбородок. – Почему это?

– По родству. Я ваша племянница и прошу нас впустить, – но, судя по голосу, Марина не просила, а требовала. Лена ещё не видела её такой – внешне спокойной, но ощутимо опасной. Если бы Марина была кошкой, шерсть у неё на загривке стояла бы дыбом.

Тётка улыбнулась, и улыбка эта потекла ядовитой патокой:

– У меня нет родственников.

– Есть.

– Нет, – отрезала тётка. Скользнула взглядом по Лене, опустила глаза на Диника, который проснулся и теперь сидел на сумке, слушая взрослый разговор.

– Здравствуйте, – сказал Диник тётке.

Обычно с ним тоже здоровались, улыбались, хвалили за вежливость, но не в этот раз. Тётка поджала и без того тонкие губы и сказала Марине:

– Не в нашу породу ты пошла, больно русая, но теперь вижу, что её дочь. Тоже воровка.

Диник потянул Марину за рукав, а когда та чуть наклонилась, громко прошептал:

– Почему она обзывается? Она злая? У неё усы?

И сразу:

– Мне надо в кустики. Срочно.

Марина выпрямилась:

– Я не воровка. Нам нужен дом, мне и моим детям.

– Твоим детям?

– Да. – Лена обещала не вмешиваться, но сейчас не могла промолчать: тётка знала, откуда-то знала! – Её детям!

– Интересно, – протянула тётка.

– Им тоже, – понизила голос Марина и кивнула на галерею.

На галерее стояли люди. Не много – двое, один, ещё один. Лена быстро огляделась по сторонам, обернулась назад. Они стояли – тени в сумерках – по всему периметру, молчали, но не равнодушно, а выжидающе. Настороженная тишина делала воздух густым – так небо прижимается к земле, сдавливает пространство перед грозой. Тётка тоже повела головой, медленно, со значением оглядела дом – этаж за этажом. Недовольно цокнула языком.

– Что ж… – тихо сказала она. – Потом разберёмся. Заходите.

На самый верх по лестнице с резными перилами, мимо ряда маленьких окошек, забранных решёткой из ромбиков, в узкую дверь, по тёмному гулкому коридору, снова ступенька – жалобный скрип под подошвой, земляной запах сырых овощей, поворот, чулан или кладовка с полками, хлам, пыль и ещё одна дверь.

– Уборная там, иди, мальчик, – тётка показала налево, и ладошка Диника сразу выскользнула из Лениной руки. – Не напачкай мне! Цепочку на бачке сильно не дёргай!

– Я большой, – крикнул Диник.

– Большой, а не разулся. Так, а вы сюда.

Тётка повела Лену и Марину в другую сторону.

Тускло, холодно, голо. Но они так устали, что были рады любой комнате, лишь бы не стоять. Собрали последние силы, чтобы помыться над тазиком, торопливо съели что-то чёрствое, легли. Лена с Диником на разложенном диване, для Марины – раскладушка. А больше здесь ничего не было.

Диник уснул быстро, а Лена никак не могла. Думала, что отключится сразу, но глаза бездумно таращились на высокий серый потолок и лепной бортик, что тянулся по верхней границе стены. Поскорее бы Марина пришла. Говорят и говорят с тёткой в кухне, никак не успокоятся.

– Одеяла вот. Больше нет. Отопление только через месяц дадут, сыро у нас. Куртками их накрой… – проворчала тётка.

– Хорошо, – согласилась Марина.

– От меня ничего не жди, тут тебе не гостиница.

– Хорошо.

– Воду в кастрюле согрей, если тоже помыться хочешь.

– Хорошо.

– А это что у тебя?

– Обожглась.

– Ну да, конечно. А бровь разбила, когда упала. И у девчонки руки в синяках. Не юли, отвечай как есть, раз пришла. Его работа? Мужа твоего?

– Нет. То есть он – не муж. В смысле, по документам я не замужем.

– Ещё лучше. И говоришь, что не воровка. Ты хоть сама понимаешь, что натворила?

– Да, понимаю. Это ненадолго. Мне просто надо подумать, неделю или две, не больше. Выход же есть всегда.

– Нет. Не всегда. Вот, помажь, и с утра тоже. Быстрее заживёт.

– Спасибо.

– Очень мне надо твоё спасибо…

Потолок пошёл рябью, расплылся, превратился в тёмное беззвёздное облако, опустился и придавил Ленины веки. Голоса не голоса, гул, шелест, тишина.

Лена проснулась, но вида не подала, только притянула колени к груди и сжалась сильнее, чтобы сохранить тепло. «Умм, умм», – где-то рядом негромко тянул Диник. Значит, рисует. В его рюкзачке полно всякого барахла. Диник может часами вот так лепить или рисовать, повторяя задумчивое «умм» на одной ноте. Было время, когда Марина опасалась, что это признак аутизма, но быстро успокоилась. Всё у Диника нормально, нечего надумывать.

– Ты чего мычишь? – недовольно поинтересовался тёткин голос.

– Я не мычу.

И снова – «умм, умм». Лена поняла, что больше не заснёт, не стоит и пытаться. Открыла глаза, осторожно привстала, опираясь на локоть. Древний продавленный диван застонал, щёлкнул пружинами, но тихонько, не выдал Лену.

Длинная узкая комната – кажется, такие называют пеналами – заканчивалась пустым проёмом. Ни двери, ни хотя бы занавески. Дальше был кухонный закуток с одним окошком, но окошко это выходило не на улицу, а в подъезд. Стоп. Не было вчера никаких подъездов. Тогда – на галерею, на кусок глухой стены между арками. С дивана видна тусклая лампочка, низко свисающая с потолка на толстом витом шнуре, край стола под клеёнкой и половина тётки, которая сидела на низкой скамеечке и чистила картошку. Плюх – упала картошина в миску с водой. «Умм», – отозвался Диник. Его видно не было.

– Хватит мычать, – сказала тётка.

Диник помолчал и вдруг спросил:

– А вы моя бабушка?

– С чего бы?

– Вы старая. Бабушки старые. У меня есть другая бабушка – бабушка Люба. Она варит суп с картошкой и пельменями, я его не люблю. Ещё она смеётся, когда не смешно. Повела нас с Леной в кино на мультик и там сначала все смеялись, а потом, когда все переставали, смеялась одна бабушка Люба. А дома у неё всегда громкий телевизор. У вас есть телевизор?

– Нет. И я тебе никто.

Диник помолчал немного и выдал:

– Но если вы маме – кто, то и мне – кто.

– Она тебе не мама.

– Мама. Мама Марина.

Лена подумала, что надо вмешаться. Слишком много Диник болтает, а Марина несколько раз просила никому ничего не рассказывать. Вообще ничего. Даже свою фамилию не называть. Но Диник не стал развивать тему, снова замычал. В миску упала ещё одна картошина.

Лена вздохнула, посмотрела на чёрное пятно плесени в углу, на жёлтые следы потёков по стенам, на вывернутую проводами наружу розетку и чуть не расплакалась от внезапного приступа острой, распирающей горло тоски. Им тут не место! Как же вышло, что Лена лежит сейчас под тощим одеялом и красной Марининой курткой в чужой холодной комнате, похожей на склеп, в неизвестно каком городе на краю мира, вместо того чтобы сидеть за своей партой в школе. Как ей жить, если нельзя пойти домой. Как вообще возможно то, что случилось, ведь такого просто не может быть. Как всё вернуть назад и как не закричать, не завыть. Как?!

– Тётя, а как вас зовут? – услышала Лена голоса из кухни.

– Рузанна.

– Как?

– Тётя Руза. Устраивает?

– Тётя Роза, а можно я у вас в кладовке старые вещи посмотрю? Я уже всё нарисовал.

– Нет.

– Я не поломаю. Можно?

Лена невольно улыбнулась. У тётки против Диника никаких шансов, не отвертится. А у Лены никаких больше «как». Просто. Просто встать и жить.

Она стояла у окна их новой спальни, а верблюд шёл по ослепительно солнечной улице. По твёрдой утоптанной земле, потому что асфальта здесь не было. Но Лена смотрела не на землю, а на верблюда. Он был настоящий, живой, шагал себе невозмутимо. Светло-светло-коричневый, с большими выпяченными губами, округлыми боками и тонкими длинными ногами. Голову верблюд держал высоко, горделиво. Шёл степенно, не торопясь, и словно перекатывался весь под короткой клочковатой шерстью. Два горба подрагивали в такт шагам. Лена подумала, что верблюду совершенно безразличен и смуглый дядька, который подгонял его длинной палкой, и мальчишки, что кружили стайкой вокруг, бросая камешки. Дядька покрикивал то на них, то на верблюда, но его никто не слушал. Ещё Лена подумала, что это невозможно – верблюд! Цирк какой-то. Дядька, дети, эти их рубахи и широкие штаны, дом напротив с огромными воротами, полукруглыми проёмами окон. И дерево, высокое, пышное, густо увешанное гроздьями белоснежных крупных цветов.

Лена обернулась, глянула в кухню, чтобы позвать Диника и спросить тётку, но они ведь ушли в кладовку. Снова посмотрела в окно. Недоумённо прижалась лицом к стеклу, потом нащупала и подняла тугую щеколду, распахнула створки, высунулась на улицу по пояс… никаких верблюдов. Никаких дядек и мальчишек. Только солнце осталось прежним, горячим и невыносимо ярким, Лена и не знала, что оно бывает таким осенью. По серой асфальтовой дороге проехала машина. За ней ещё несколько. Белёный бордюр, тротуар. В типовом кирпичном доме на той стороне нет ворот, а окна самые обыкновенные, прямоугольные, над каждым вторым висит коробка кондиционера. И продуктовый магазинчик на первом этаже – «Минисупермаркет 24 часа».

Чёрт возьми. Но Лена видела! Наверное…

И ведь никому не расскажешь, всё равно не поверят.

Лена рассеянно собрала постельное и сложила диван, косясь на окно. Прошлёпала босиком по коридорчику, заглянула в тёткину комнату, забитую старой полированной мебелью и пёстрым тряпьём, но войти не решилась. Умылась над ржавой раковиной в туалете, убеждая себя, что мерещится всякое от усталости. Или плесень тут галлюциногенная. Позавтракала куском хлеба с маслом и почти себя убедила. А всё равно бегала к окну, выглядывала, на что-то надеялась. Пока не пришла Марина. С ней Лена тоже не стала говорить о верблюде, потому что есть вещи поважнее.

Марина ходила в банк и звонила домой. Точнее, соседке Юле – вечно недовольной крупной блондинке с припухшими сонными глазами. Лена ей не доверяла, но Марина считала Юлю вполне надёжной. Особенно после того, как Юля веселилась со своими гостями во дворе под окнами, а Марина жёстко попросила это прекратить – дети спят, надо понимать про ночь и вопли. Гости разошлись, а обиженная Юля принялась колотить в их дверь, выкрикивая такое, что даже пьяный папа себе никогда не позволял. Потом несколько дней не показывалась, а потом пришла извиняться. Переступила через себя, потому что совесть оказалась больше гордости. Марина уважала Юлю за это. И хотя дружба у них так и не сложилась, могли иногда поболтать о счетах за коммуналку, распродажах и прочем житейском.

Теперь же Юля стала участницей их личной драмы, это ведь она вызвала полицию. И она предупреждала Марину раньше. Такое вот доверенное лицо. Не самый худший вариант.

На жадный Ленин взгляд Марина ответила своим виноватым. Нет, новостей нет. Он вернулся вчера, потом ушёл, и больше Юля его не видела. В квартире тихо. Надо подождать. Чего? Не знаю. Чего-нибудь.

Диник копался в кладовке долго и самозабвенно, но был разочарован. Что толку от старых нерабочих мышеловок, керосиновых ламп, распухших от сырости книжек, дырявых половиков и прочего мусора? Если бы не фотоаппарат, он бы, наверное, заплакал от огорчения. Но фотоаппарат немного утешил Диника.

– Лена! Иди скорей! Вот тут становись, возле цветочков. Улыбайся! Не так, а чтобы красиво было. Сейчас. Погоди. Нет, не это. Тут кнопочка… он что, поломанный? Тётя Роза, ваш фотик поломанный!

Оказалось, что фотоаппарат – тяжёлый «Зенит» с большим, далеко выступающим объективом – вполне рабочий, просто надо потянуть до упора специальный железный рычаг, словно взвести курок, а уже потом жать на кнопку. Но снимков всё равно не будет, плёнки-то нет. А где её взять – непонятно, их, наверное, уже и не продают.

Диник расстроился, сунул фотоаппарат Лене в руку и понуро побрёл на улицу. Вдруг там найдётся что-то интересное. Собака, например. Или другой ребёнок. Уходить со двора нельзя, он помнит. В подвал лезть тоже нельзя. Ничего нельзя. Но хоть воздухом дышать можно, и на том спасибо.

Диник тосковал, и Лена хорошо его понимала. Она тоже маялась в недружелюбной чужой квартире. Тяжело в доме, где нет у тебя никаких дел и забот, но в то же время надо быть полезной, иначе каждый хозяйский взгляд станет молчаливым упрёком. Словно Лена – неблагодарная лентяйка. Бродит из угла в угол с унылым лицом, только нервирует. А она просто не знает, как себя вести, куда можно присесть и за что взяться. Лена бы сказала об этом, но никто не спрашивал. Тётка возилась на кухне, Марина стирала бельё в тазу, а у Лены даже телефона не было, чтобы уткнуться в него с умным видом.

– Присмотрю за Диником, – громко объявила она и, не дождавшись ответа, вышла на галерею.

Диник сидел у подвального козырька и ковырял палкой в песке. «Умм, умм». Значит, занятие для него увлекательное, не стоит навязываться. Чуть дальше на своём стуле восседал древний коричневый дед, опирался на палку и таращился в пустоту. Словно Диника рядом не было и вообще ничего не было. Ладно. Эти двое явно друг другу не мешают, можно не волноваться.