Читать книгу "Где дом и дым глубин и алый"

Лена пошла по кругу третьего этажа. С одной стороны арки и улица, с другой – стены и окна квартир, посередине – широкий коридор. Деревянные половицы мягко проседали под ногой, блестели от старости там, где совсем стёрлась коричневая краска. Лена уже ходила здесь утром, осматривалась, но не перестала удивляться.

Галерея была словно продолжением квартир. Вот стоит стол, вот шкаф, большой сундук, на вид старинный. Бельевые верёвки, тумбочки, мягкие игрушки и комнатные растения, даже пожухлая пальма в пластиковом ведре. Ещё сундук, но этот с навесным замком. Шкаф, этажерка. Пепельницы и чайники, коврики и табуретки, стопка глянцевых журналов на парапете, детский велосипед в углу.

Лена сделала круг и спустилась на второй этаж, потом на первый. Везде одно и то же. Так странно. Получается, есть у жильцов отдельные квартиры и есть общие галереи, из-за которых люди будто и не разделены стенами. Наверное, похоже выглядели коммуналки – о них разглагольствовала бабушка Люба. Мол, горя вы не знаете, жируете на всём готовом, а помыкались бы по коммуналкам… А чего тут мыкаться? Наоборот хорошо, словно все вокруг – твоя семья. Но это они друг другу семья, Лена ни при чём. У неё своя…

Не надо думать. Надо что-то делать. Например, фотографировать. Плёнки нет, но ведь можно притвориться. Долго бродить по двору, примериваться, искать подходящий ракурс, потом не спеша взводить рычаг, чувствуя себя метким стрелком, плавно нажимать кнопку, глядя в видоискатель, слышать многозначительный сдвоенный щелчок и видеть, как схлопывается в объективе шторка. Словно кожистые веки рептилии. Лена так увлеклась, что сначала не поняла, к кому обращается громкий пронзительный голос:

– Вы из газеты? Из газеты, да?

– Простите?

Старушка с тревожным лицом, нарядная – в белоснежной блузке с кружевным воротничком, длинной чёрной юбке и синих пластиковых шлёпанцах, – протянула к Лене мелко дрожащую руку.

– Из газеты вы? Вас прислали репортаж про наши трубы писать? Мы ведь обращались. Вы поэтому фотографируете, для статьи?

– Я не фотографирую, – растерялась Лена.

– Ну как же?! Вы не стесняйтесь, я всё покажу. Это ведь человекоубийство, а не трубы! Не верите? Они же постоянно текут! Сколько можно латать? А разрешение совсем поменять нам не дают, а без разрешения нельзя. Мы ведь – культурный памятник. Исторический. Понимаете? Поэтому всё разваливается. Пойдёмте, я покажу. Ну что же вы? Я не просто приглашаю, я молю о помощи, пойдёмте!

– Вы меня не за ту приняли. – Лена отступила на шаг. – Я не из газеты.

– Ничего. Ничего страшного. Вы тут скрытно, для объективности, я понимаю. Но снимки всё равно сделайте, пригодятся. А может, вам заплатить? Сколько? У меня много нет, но я заплачу. Сколько вы хотите?

Старушка смотрела доверчиво и продолжала протягивать руку, а Лена задохнулась от стыда. Разве она похожа на вымогательницу?

– Нисколько. Не надо денег. – Она быстро глянула на Диника, который не обращал на них никакого внимания, продолжая рыть песок. – Я просто так посмотрю. Только недолго, хорошо?

– Хорошо, очень хорошо! – обрадовалась старушка и повела Лену к крыльцу у ворот.

Лена спотыкалась, мысленно ругала себя. Ведь получается обман, хоть и ненамеренный. И оставлять Диника боязно. Он, конечно, сознательный, в случае чего пойдёт наверх к Марине, но на душе неспокойно. С другой стороны, много времени это не займёт – войти в квартиру и щёлкнуть пару раз для вида. А отказать невозможно. Жалко старушку. Эти её нелепые шлёпанцы, и влажные глаза, и деньги эти несчастные. Отказать как ударить.

– Мы везде обращались, вы не подумайте. Губернатор не отвечает. Министерские приехали, уехали, и всё на этом. Нигде нас не слушают. Нигде. И выше писали, даже в правительство и президенту, а они наши заявления губернатору пересылают, а он не отвечает. Так и бьёмся уже какой год. Вот, видите, под ванной течёт? Вы сфотографируйте. И грибок тоже. И тазики. Видите? Что, и меня? Погодите минуточку, я причешусь. Здесь? Так хорошо? А в позатом месяце водопровод лопнул, и мы что только не делали. А что сделаешь, если трубы ещё дореволюционные. Некоторые при советской власти сменили, но не все. Вот тут, смотрите, клеймо царского времени. Вы фотографируйте, не буду отвлекать.

Старушка суетилась, заглядывала Лене в глаза, ласково прикасалась к плечу. Лена нажимала на бесполезную кнопку и заливалась краской. До чего неудобно получилось. Хотелось убежать и спрятаться, но Лена выхватывала обрывки старушкиных жалоб, кивала, сочувствовала. Похвалила громадный старинный комод, восхитилась ажурными салфетками на диванных подушках, зачем-то улыбнулась тощему серому коту. Потом торопливо прошла к двери, натянула кроссовки и собралась прощаться, но старушка не отпустила. Сказала, что надо спуститься ниже, там самое важное. Вывела Лену в тесную прихожую, отперла одну из трёх облезлых дверей, поманила на лестницу: это недолго, не стоит волноваться. Но Лена волновалась. Вдыхала липкий подвальный воздух, пахнущий тёплой гнилью и кошачьим лотком, и мечтала уйти.

Щёлкнул выключатель, зажглась пыльная лампочка. Трубы, трубы, трубы! Целый лабиринт труб – толстых, тонких, прямых, коленчатых, разных. Ржавые, местами обмотанные чем-то. Где подпорки их держат, где шнуры и верёвки. Змеиный клубок, а не водопровод.

– И всё течёт, понимаете? А проводка у нас какая изношенная? Страшно сказать! А оно течёт! Мы же всё время под угрозой катастрофы! Вам света хватает для фотографий? А то я за лампой схожу, и фонарик есть…

Но Лена не могла ждать лампу, на неё давили стены. Её душили трубы. Ей нужно было на волю, к солнцу, к Динику. Просто необходимо!

– Александра меня зовут! Александра Антоновна Оссе! Не забудьте, – кричала старушка Лене в спину, когда та закончила щёлкать бесполезным «Зенитом» и бросилась наверх. Старушка хотела проводить, но Лена спешила. Сказала: не беспокойтесь, я найду выход, до свиданья!

Несколько ступеней, короткий тёмный проход, дверь – крайняя левая из трёх. Лена взялась за ручку, рванула на себя, уверенно переступила порог и недоумённо застыла. Позади тихо хлопнуло – дверь закрылась.

В этом доме нет подъездов! Нет! Никаких парадных! Ничего подобного! Лена уже выяснила, как всё устроено, – вход в любую квартиру только с галереи. Но тогда что это? Что?

Лестница. Широкая, величественная, смолисто-чёрная, резная: железные ступени и особенно перила – словно кружево. Лена стояла напротив первого пролёта, видела площадку и начало второго. Подняла голову и на секунду прикрыла глаза – повело. Потолок высоченный, скруглённый, похож на свод храма. Серый и пятнистый. И стены в пятнах, выкрашены до половины жёлтой краской, которая облупилась, зачешуилась. А там, где заканчивается первый лестничный марш, – большущее окно с замызганными треснувшими стёклами. Гнетущее запустение. Грязь, паутина и никаких признаков, что это место обитаемо. Только ласточкины гнёзда-норки под верхним карнизом. Без птиц.

Лена опустила взгляд на свои кроссовки, на шахматку кафельной плитки, глубоко вдохнула и сделала шаг вперёд. Показалось, или пол слегка качнулся? Снова посмотрела на лестницу. Ничего не изменилось. Дальше пошла смелее.

Лестница. Удивительная. На каждой второй ступеньке надпись о том, что перед Леной – чугунное литьё завода Полотнянинова. С неуместными твёрдыми знаками, с завитушками, но читаемо. А перила не просто узор – переплетение шей и голов драконов. Лена провела по одной пальцем, сняла густой слой пыли. Надо же, сверху поручень – гладкий узкий брусок, выкрашенный той же дешёвой жёлтой краской, а стойки – горделивые драконы с длинными раздвоенными языками. Кто додумался прицепить к ним убогую деревяшку? Оскорбить, опошлить?

Снова хлопнула дверь, Лена вздрогнула, обернулась, чувствуя себя виноватой. Сейчас накричат и прогонят, ведь её сюда не звали. Но высокий – гораздо выше Лены – парень спросил только:

– Заблудилась?

Был он худой, даже измождённый. Джинсы и футболка висели на нём мешковато, выглядели не по размеру широкими. Руки в карманах – длинные, жилистые, острые плечи сутуло опущены, шея с сильно выступающим кадыком и коротко, почти наголо стриженная голова – впалые щёки, впалые виски. Тёмные глаза блестят и смотрят пристально, не моргая.

Лена кивнула, прикидывая, что бежать ей только наверх. Успеет ли оторваться? Или он в два стремительных шага доберётся до лестницы и ухватит за ногу? И ведь непонятно, что это за подъезд, есть ли здесь люди, откроют ли, когда Лена начнёт колотить в двери и просить помощи.

– Ты с Рядов? – Похоже, парень не собирался нападать. Во всяком случае, пока.

– Из дома с арками, – сказала Лена бесстрашно, с вызовом. Пусть знает, что она готова бороться.

– Ну да. Торговые ряды. Персидские.

– А это другой дом? Который рядом стоит? Смежный?

– Тут всё смежное. – Он помолчал, разглядывая Лену. – Не надо заходить в каждую дверь.

– Я просто была у одной бабушки, она попросила. В общем, так получилось. А здесь эта лестница. Я удивилась, потому что не ожидала. Хотела посмотреть, – Лена частила, оправдывалась и ненавидела себя за это. Только сейчас вспомнила про «Зенит», который висел на шее, подумала, что им можно отбиваться в случае чего. Запнулась, потеряла мысль и потупилась.

Парень широким жестом открыл дверь, ту самую, через которую Лена вошла. На пол легло яркое пятно солнечного света. Дверь вела на улицу! Но…

– Не бойся, не укушу, – сказал он и повёл подбородком, приглашая Лену пройти.

– Я и не боюсь.

Они оба знали, что Лена врёт.

– Марин?

– Ммм?

– Спишь?

– Почти.

– Ну ладно…

– А что ты хотела?

– Мы домой скоро поедем?

– Не знаю.

На этом разговор мог бы закончиться, но Марина завозилась, села на раскладушке. Лена различала в темноте её сгорбленный силуэт.

– Если вам с Диником тут совсем плохо, вернёмся, – тихо сказала Марина. – Хоть завтра. Правда, неизвестно, как там будет… Может, зря мы так всполошились, не надо было уезжать. На крайний случай есть служба опеки, кризисные центры. Там тоже люди, вдруг отнесутся с пониманием. Вернёмся, попробуем жить как обычно, а если понадобится, обратимся к ним.

– Мы не сможем как обычно. – Лена вспомнила высокого парня, который ей совсем не угрожал, но показался страшным. – Мы будем бояться.

– Ну, тебе с Диником не обязательно сразу домой. Я пока с ним побуду, попробую уговорить, а вы – к бабушке.

– Не надо бабушку. Мы ведь это обсуждали, не надо. Или ты передумала?

– С ума сошла? Я вас никому не отдам.

Молчание, а потом:

– Лена, я не знаю, что делать. Должна знать, потому что взрослая, потому что обязана вас защищать, устроить вашу жизнь, но не знаю. Вот и хочу пересидеть здесь. Успокоиться, подумать. С перепугу всё кажется слишком мрачным, сорвала вас с места, а теперь видишь что получается.

– Я тоже взрослая, мы вместе решили. Не о чем жалеть.

– Уверена?

– Да.

Марина снова легла. Лена перевернулась на спину. Обе смотрели в потолок и слушали глубокое дыхание спящего Диника.

– Лена.

– А?

– Тебя тётя Руза не обижала? Она не слишком нам рада и может всякого наговорить. Ты не скрывай, если что, я разберусь.

– Нет, она меня не замечает. А с Диником нормально общается. Всё отлично.

– Если отлично, почему ты спросила про отъезд? Скучаешь?

Лена задумалась. Нет, это другое.

– Нет, это другое, – сказала она. – Не могу объяснить. Хочу, чтобы всё было как раньше. А здесь не хочу. Не потому, что здесь плохо. Просто не хочу.

– Я тоже…

Засыпая, Лена думала, как легко люди сходят с ума. Видишь нереальное, а оно до того реальное, что нет ни малейших сомнений. И вроде осознаёшь, что его не может быть, но ведь видишь! Даже больше – ощущаешь. А если иллюзии кажутся настолько настоящими, как убедить себя, что болен? И можно ли такое вылечить?

Но с другой стороны, Лена где-то читала, что безумие не бывает внезапным. Просто люди не замечают чужие маленькие странности, а если замечают, не придают им значения. Соседка Юля ведь намекала Марине, делилась наблюдениями. Так, между делом, чтобы не поскандалить. Но что толку? Разве могла Марина бить тревогу из-за мелочей? И не легче ли до последнего убеждать себя, что другой просто устал. Стресс. Лена терпеть не могла слово «стресс», что это вообще такое? Удобная отговорка, на которую можно списать что угодно.

А у Лены стресс? Нет. У Лены пропасть под ногами.

Утром она первым делом посмотрела в окно. Верблюда не было. А «Минисупермаркет 24 часа» был. Это как раз нормально, но Лена расстроилась. И сразу обругала себя дурочкой.

Обедать решили в кафе, чтобы отдохнуть от тёти Рузы. Лена вела Диника за руку, а он без конца спрашивал, когда же будут новые дома. Там, где высотки, обязательно есть яркие игровые площадки с качелями, паутинками, горками и другими детьми. Марина отвечала, что многоэтажки строят на окраинах, а здесь – исторический центр. Зато посмотри, какие интересные особняки. Видишь статуи тётенек на стенах того дома? Это кариатиды. Правда красивые? Диник не соглашался, они ведь голые, что тут красивого? И зачем такое на дома вешать? Ну ладно, говорила Марина, а вон там львиные головы, зубастые и рычат, нравятся? Но Динику не нравились и они, потому что животные должны быть целыми, а не по частям. Грустно быть одной головой без остального льва. Но Марина не сдавалась. А посмотрите, какие башенки! А вот эти железные козырьки над крылечками! А знаете, как называются такие дома? Утюги. В старину утюги были похожей формы – скошенные, сужались к носу. Интересно, да?

Так прошли одну улицу, вторую. Лену город не особо впечатлил. Обычный, серенький, неухоженный. Обшарпанный. Дома, машины, вывески, фастфуд, кофе с собой. Интереснее разглядывать людей.

Официантка в кафе была молоденькая, смуглая, с узкими глазами. Диник сказал, что она японка или китайка. Марина поправила: китаянка. И прочитала целую лекцию о том, что город этот – приграничный, южный, с богатой торговой историей, а девушка, скорее всего, казашка. Или калмычка. А вообще, тут больше сотни народностей. Казахов много, татар, чеченцев, дагестанцев, азербайджанцев (это слово она смогла выговорить только с четвёртого раза, Диник смеялся), ещё цыгане, армяне, калмыки, конечно же – русские, но не только. Лена сказала, что видела чернокожих парней возле парка. Диник вспомнил тётенек в одеялах, которые как привидения, только не белые, а чёрные. Тогда Марина попыталась объяснить, что такое никаб и хиджаб, но получилось не очень понятно.

– А ты откуда всё это знаешь? – спросила Лена. – Раньше тут жила?

– Нет. Перед тем, как с вами ехать, интернет перекопала.

– Слушай… – Лена поковыряла вилкой пирожное и решилась: – Твоя мама ведь сестра тёти Рузы? Они поссорились?

Марина не ответила, подозвала официантку, попросила ещё кофе. И только потом сказала:

– Ты же знаешь, мама давно умерла, – и сразу виновато отвела глаза.

Диник словно не слышал – невозмутимо вылавливал изюм из фруктового салата десертной ложечкой, складывал пирамидкой на краю тарелки. Он презирал изюм. Лена сказала:

– Да, с мамами такое случается, – и криво улыбнулась. Думала разрядить обстановку.

Марина улыбаться в ответ не стала, но чуть расслабилась.

– Ну вот. Я раньше про тётю Рузу вообще ничего не знала. И про этот город. Про дом… Мама рассказала в самом конце. На случай, если мне нужно будет спрятаться. На самый крайний случай. Предупредила, что Руза не обрадуется, но без подробностей.

Лена не знала маму Марины. Но знала, что та болела. И что папа с Мариной познакомился в больнице, в той самой, где угасали обе мамы – Марины и Лены с Диником. Давно, так давно, что словно приснилось.

После кафе были ещё улицы. Мечеть с длинными башнями. Кремль с колокольней. Лена устала, Диник устал. Нагулялись. Достопримечательности не радовали, всё сливалось, казалось скучным и одинаковым. Лена уже не отличала одну улицу от другой. И только на обратном пути, стоя под светофором у пешеходного перехода, она подняла взгляд на дом напротив. Выхватила полукруглые окошки, большие ворота. Стены другого цвета, но это тот дом, тот! Точнее, его кусочек, меньшая часть, потому что остальное перестроили, перекрыли уродливым зелёным забором из профнастила, завесили рекламными баннерами. Но вот дерево, дерево там же! Без цветов, с узловатыми голыми ветками, но если представить… А верблюда нет, да и откуда ему взяться.

– А это что? – спросила Лена.

– Где? – не поняла Марина.

Оказалось – Индийское подворье. Так было написано на скромной табличке у запертых ворот. И гораздо ярче: «Машины не ставить!» И ещё: «Волосы! Дорого!»

– Ух ты, – восхитилась Марина, – индийское!

– То, что от него осталось, – пробормотала Лена.

– Хочу домой! – заявил Диник.

Домой. Забавно. Но больше – грустно.

Шли долго, Диник совсем разнылся. А Лена смотрела по сторонам и всё больше убеждалась, что никак не могла видеть Индийское подворье из тёти-Рузиного окна. Но зато оно есть, оно существует, а это уже неплохо!

Тётя Руза ссорилась с Мариной, и причиной была Лена.

– Тебе я не могу отказать, но детей терпеть не обязана! – заявила она.

А всё из-за «Зенита», будь он неладен. Вернее, из-за Лениного обмана. Это ж надо было прикинуться журналисткой, чтобы по соседям шастать. Обманывать людей, давать ложную надежду. Издеваться над старой женщиной. Она что думает – это смешно? И вообще, нечего тут вынюхивать. Дом ветхий, большой, закоулков много, Руза не собирается отвечать, если дети убьются или покалечатся.

Марина уверяла тётку, что всё не так ужасно, что дети у неё осторожные и ответственные, а Лена наверняка не хотела плохого, это недоразумение. И она прямо сейчас пойдёт к той пожилой женщине извиняться.

И Лена пошла. А куда денешься, тётя Руза тут главная. К тому же Лена действительно напортачила с фотоаппаратом. И понимала, что это обязательно раскроется, просто не думала, что так скоро. Шла, еле переставляя ноги, силой волокла себя через двор. Что говорить? Как в глаза смотреть? Лена не преступница, но безмозглый ребёнок, и сейчас ей об этом напомнят. Заслуженно. Унизительно. Хоть бы этой Александры-как-её-там не оказалось дома. Хоть бы…

– А, это вы, – старушка стояла на пороге своей квартиры и почти искрилась от праведного гнева. – Что вам надо? В прошлый раз не успели меня обокрасть, решили сейчас? Я всё про вас знаю.

– Я хочу извиниться, – пролепетала Лена.

– Да? Интересно, за что?

– Ну… я не собиралась вас обманывать, пыталась сказать, что вы ошибаетесь. Но вы не слушали.

– Ах вот как?! Это я виновата?!

– Нет. Не вы. Виновата я.

– И в чём же? В чём именно? Скажите!

Лена знала эту игру, некоторые учителя виртуозно исполняли подобные трюки. Задавали вопросы, на которые не требуются ответы, но таким образом, что отвечать всё же приходилось. И каждое слово лишь сильнее выставляло тебя тупицей. Загоняло в угол – позорный угол, потому что происходило это перед всем классом. Здесь хотя бы нет свидетелей. Древний коричневый дед на той стороне двора не считается, ему всё равно.

– А ты кто такой? – сурово осведомилась старушка, глядя Лене за спину.

Лена обернулась. Диник. Мнётся чуть позади, видно, что боится, но не уходит.

– Это мой брат, – сказала Лена. – Младший.

Словно не заметно, что младший.

– Так у вас банда, – прищурилась старушка. – Преступная группировка. Я подозревала!

– Не ругайте Лену, – пискнул Диник. – Её уже тётя Руза поругала. Сказала, что выгонит нас.

– Диник, иди к Марине, – попросила Лена.

– Нет, я тебя подожду.

– Иди!

– Я с тобой!

– А хочешь булочку? – вдруг спросила старушка.

– Ведьмы в сказках тоже булочки предлагают, – заявил Диник, и Лена подумала, что теперь нового скандала точно не избежать. Но старушка не обиделась, а очень серьёзно ответила:

– Ничего подобного. Ведьмы заманивают детей пряниками. Пряничными домиками. А этот, как видишь, самый обыкновенный. Так что можешь не волноваться.

– Спасибо, но нам пора, – сказала Лена самым твёрдым своим голосом. Зря старалась. Старушка отказ не приняла, потому что Лена и так её оскорбила, а теперь снова расстраивает. Это уже слишком, знаете ли. Никакого уважения. И вообще, она приглашает не Лену, хотя так и быть, проявит великодушие и позволит ей тоже войти. А вы что же, молодой человек? Боитесь?

Кто? Диник? Да никогда!

Александра Антоновна (Лена несколько раз мысленно повторила её отчество, чтобы больше не забывать) оказалась гораздо щедрее тёти Рузы и разрешила Динику осматривать и трогать всё что угодно. Хоть квартирка у неё однокомнатная, Динику было где разгуляться. Он постучал пальцем по клавишам пианино, понюхал искусственные цветы в вазе, ощупал бесчисленное множество фарфоровых девушек и глиняных зверей, лизнул ароматную толстую свечу с восковыми ангелами. Лена не пыталась его приструнить – старушка сама напросилась. А та только радовалась Диниковой любознательности и охотно рассказывала о каких-то людях, которые дарили ей эти безделушки сто лет назад. Потом Диник заметил часы с кукушкой и попросил показать ему птичку. Легко! Поставили к стене два стула и минут десять вертели стрелки, снова и снова выманивая кукушку из-за маленькой дверцы. При этом Александра Антоновна веселилась не меньше Диника. Лена не участвовала, чинно сидела в кресле и ждала удобного момента, чтобы уйти. А Диник ждал обещанных булочек.

За чаем он сказал, что здесь лучше, чем у тёти Рузы. Руза сердитая и в свою комнату не пускает. Каких-то тётенек иногда пускает, сидит там с ними по часу, шепчется, а Динику нельзя. Александра Антоновна ответила, что это пройдёт, Рузе надо привыкнуть, а сердится она больше для вида.

– Ой, у вас тоже трещинки и пятна на стене, – заметил Диник. – А вон там обои висят.

Александра Антоновна покосилась на Лену, рассказала про сырость и старый ремонт.

– Наш папа лучше всех ремонты делает, он так работает, – сказал Диник. – Вот бы он и вам сделал.

– Это было бы замечательно! – обрадовалась Александра Антоновна.

– Но он сейчас не может, потому что заболел. А мы уехали…

Лена с силой поставила чашку на блюдце. Так, что по комнате раскатился высокий предостерегающий звон.

– А мама тоже работает? – невозмутимо поинтересовалась Александра Антоновна.

– Угу, – Диник бросил опасливый взгляд на Лену, но решил рассказать: – Мама Марина – учительница, по интернету.

– Вот как? Я тоже учительница! – обрадовалась Александра Антоновна.

«Почему я не удивляюсь?» – подумала Лена.

Кот появился словно из воздуха. Лена совершенно точно знала, что секунду назад его не было, а теперь пожалуйста – сидит на подоконнике и посверкивает жёлтыми глазами.

– Смотрите, котик пришёл! – обрадовался Диник.

Только это был никакой не котик, а именно кот. Кот. Тощий серый хищник с порванным ухом и недружелюбной наглой мордой.

– А вы не говорили, что у вас котик есть, – Диник посмотрел на Александру Антоновну с укором, потому что она утаила от него главную драгоценность.

– У меня нет, – ответила она. – Этот красавец ничей, то есть – свой собственный. Очень независимое животное. Он ходит где хочет, вот сейчас захотел побыть у меня.

– А можно погладить?

– Сомневаюсь, что ему понравится.

– Я чуть-чуть.

– Ну попробуй.

Диник осторожно сполз с дивана и крадучись пошёл к окну. Кот сидел за тюлевой занавеской между двумя горшками с фиалками и спокойно наблюдал за его манёврами. Треугольная морда выражала скуку. Диник легонько отвёл занавеску в сторону и вежливо сказал:

– Здравствуй, котик. Можно тебя погладить?

Кот не шелохнулся. Молчание – знак согласия, Диник часто слышал от взрослых это странное утверждение, в котором нет никакой логики. Но взрослые на то и взрослые, чтобы понимать больше, чем он. Значит, кот не против. Диник медленно протянул руку, провёл по серой шерсти от головы по шее и спине. Ничего. Значит, можно гладить ещё.

– Ты глянь, подпустил, – удивилась Александра Антоновна. – Но не увлекайся, он с характером.

– Он хороший, – уверенно сказал Диник. Погладил ещё раз и вдруг воскликнул: – Там девочка!

– Где? – не поняла Лена.

– В окне. Улыбается. Привет!

Кот фыркнул и отвернулся, а Диник замахал кому-то рукой.

– Какая девочка? – заволновалась Александра Антоновна.

– Обыкновенная. Вроде Лены. Голодная, наверное.

– Почему голодная? – Лена увидела, как побледнело лицо Александры Антоновны, и тоже встревожилась.

– Если она живёт в вампирском замке, то должна быть голодная, – веско сказал Диник, который считал себя знатоком после мультсериала про маленького Дракулу.

С резким металлическим звуком скользнули кольца по карнизу – Александра Антоновна отдёрнула тюль в сторону. Лена выбралась из кресла и тоже подошла к окну.

– Там никого нет, – сказала Александра Антоновна.

– Нет, – согласился Диник. – Может, она только со мной хотела познакомиться? А от вас спряталась.

– Тебе показалось. Какое-нибудь отражение, или свет преломился, мало ли что.

– Ничего и не показалось. Я её видел! В замке!

– Ты не мог никого видеть, в том доме никто не живёт, он давно заколочен.

– А что это за дом? – спросила Лена. – Он и правда жуткий.

Дом из бордово-коричневого кирпича нависал над улицей, накрывал её густой тенью, забирал свет и воздух. Широкий, тяжёлый, подавляющий. Но при этом будто стремящийся к небу. Из-за башенок по краям, стрельчатых окон, многогранной остроконечной крыши с резным флажком флюгера. Действительно готический замок. Мрачный, но прекрасный.

– Это пасторат лютеранской церкви, – сказала Александра Антоновна, не отводя глаз от окна. – Саму церковь переделали в жильё для рабочих. Давно, в начале прошлого века. Большевики тогда боролись с любой религией, повезло, что вообще не снесли. А пасторат, в котором ещё школа была, оставили как есть. Хотя нет, кое-что изменили. Видите надпись под крышей?

– Нет, – сказал Диник.

– Да, – сказала Лена. – Только разобрать не могу, набор букв какой-то.

– Там написано «Детприёмник НКВД». Вот что они устроили.

– А что такое «детприёмник»?

– Это… как объяснить? Такое место, куда привозили детей, у которых нет родителей. Совсем нет, или когда родители в тюрьме.

– А-а-а, – протянул Диник.

А Лену передёрнуло.

Лена велела Динику идти к тёте Рузе и Марине, сказала, что кое-что проверит и тоже придёт. Но Диник упёрся: я с тобой, и всё тут. Они попрощались с Александрой Антоновной и теперь стояли у крыльца. Лена не собиралась уступать, Диник тоже. Встал в позу, надулся из вредности. Почему это она его отсылает? И куда собралась? За ворота? Нельзя! Они ведь пообещали Марине, что не пойдут со двора.

– Вот и не ходи, – сказала Лена. – Я сама.

– Нет!

– Подожди здесь.

– Нет, пойдём домой вместе.

Лене надоело спорить:

– Короче. Я иду, а ты сам решай. Мне всё равно.

Она быстро развернулась и направилась к воротам. Вышла на улицу. Оглядела пустую дорогу, неприметные здания за ней и повернула за угол. Диник плёлся позади и бормотал, что обещания нарушают только вруны, а он, Диник, не врун, но из-за Лены – врун, но он не хотел, это она виновата, во всём виновата, потому что считает себя слишком умной, а сама не умная.

– Стой, – сказала Лена. – Что ты видишь?

– Ничего, – буркнул Диник.

Они обошли часть дома и оказались в тупике – несколько сараев, мусорные контейнеры, деревья и заросли высоченного камыша с жёсткими сухими стеблями и пушистыми метёлками наверху.

– И я – ничего.

Лена внимательно осмотрела стену их дома. Так и есть, вот окно Александры Антоновны. Её горшки с фиалками, тюль, серый кот на подоконнике. Щурит жёлтые глаза по ту сторону стекла. Её окно, никаких сомнений. А напротив…

– Диник, здесь должен быть пасторат. Вампирский замок.

– С чего ты взяла?

– С того. Но его здесь нет.

Да, его там не было. Диник подтвердил. И сказал ещё: нету и нету, что такого.

Действительно – что?

Марина редко злилась, чаще бывала расстроенной или напуганной, как сейчас. Хотя сейчас и злилась немножко.

– Вы же обещали! Обещали! – повторяла она. – Как вам теперь доверять?

– Мы недалеко, только за угол и обратно, – оправдывалась Лена.

– Я же просила, объясняла! Ну зачем?

– Так получилось…

А Диник подошёл, обнял Марину за ноги и сказал:

– Доверяй нам, пожалуйста. Мы больше не будем, – знал, что это работает безотказно.

Марина закусила губу, прерывисто вздохнула и тоже обняла Диника. И с такой безысходностью посмотрела на Лену, что та ссутулилась, стараясь стать меньше. Лучше бы ударила. Но Марина никогда не ударит, даже не накричит. Ей это не нужно: один взгляд – и у Лены внутри всё сжимается от чувства вины. Только у самых дорогих людей бывает подобная сила взгляда.

Конечно, Марина испугалась. Когда пришла к Александре Антоновне и не нашла там детей. Когда обошла двор, заглядывая в тёмные закоулки и подвальные окошки. Когда стояла у ворот, гадая, в какую сторону бежать и надо ли при этом выкрикивать их имена. Когда подумала, что больше их не увидит, осознала, насколько близко непоправимое – оно всегда стоит за плечом и не щадит даже хороших людей. А она, Марина, была хорошей? С точки зрения других – вряд ли.

А для Лены?

Сначала Лена думала, что нет, Марина очень и очень плохая. Уже потому, что она есть – ходит, говорит, живёт. И делает это не у себя дома, а у Лены.

Тогда, в первые недели.

Динику было чуть больше года, он не соображал толком. А Лена в свои десять считалась большой и умной. Понимала почти всё, хоть и не могла смириться, простить взрослым, что допустили её потерю. И крепко запомнила слова бабушки Любы о папе: идиот на всю голову ударенный, мог бы и погоревать для приличия, а не тащить в семью беспутную девку. Про девку бабушка выплёвывала, как отраву. Снова и снова. Она это любила – часами накручивала себя, пока не доходила до крика и слёз. И получалось так, что папа – подлец. Только Лене было трудно считать его плохим, чужую тётку гораздо проще.

А Марина просто готовила, стирала, наводила порядок и с разговорами не лезла. Пока Лена не спросила напрямую, не пора ли ей собрать вещи и переехать куда-нибудь отсюда. Марина сказала, что останется. Будет заботиться о них, потому что, помогая другим, помогаешь и себе. Объяснила, что так всем легче, что людям нужно обнять кого-то, когда грустно. А Марине грустно. И Лене, и Динику, и их папе. Никто не должен быть один. И ей, Марине, необходимо быть вместе.

Теперь, в свои шестнадцать, и Лена боялась, что их разлучат. Готова была ехать в любые дали и терпеть хоть сотню сварливых тёток, только бы с Диником и Мариной. Вместе.

О папе она старалась не думать.

Он их не искал, и вообще никто не искал. Пока. Во всяком случае, к Юле с вопросами не приходили и к другим соседям тоже. Юля бы знала, она отслеживала любое событие в их дворе. Не нарочно. Просто первый этаж, окна удачно выходят на дорогу и подъезды, а Юля почти всегда дома. И слышимость в бетонном колодце сами знаете какая. Так что она бы не пропустила людей с удостоверениями.