Текст книги "Тайны мадам Дюбуа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayny-madam-dyubua-221831.jpg)
Автор книги: Анастасия Логинова
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
К тому же, как ни был бы мистер Макгроу приятен на вид, его полностью затмевала дама, подле которой он сидел. Утонченная шатенка, одетая с истинно парижским шиком – в вызывающе алом бархатном платье и с собольей накидкой на открытых плечах. В отставленной руке она держала длинный мундштук, благодаря которому последние сомнения в ее личности и отпали. Жанна Гроссо, ведущая актриса театра «Комеди Франсез» собственной персоной. Макгроу говорил на грубом американизированном английском, но француженка-актриса, судя по всему, отлично его понимала.
Что забавно, понял его и месье Муратов, которого, как и Еву, я пригласила нынче поужинать со мной и моим супругом.
– Позвольте, я как раз таки русский! – простодушно поправил американца Муратов.
Месье Дюбуа, к слову, английского не знал и, наклонившись ко мне, немедленно потребовал перевести. А мистер Макгроу, услышав реплику молодого литератора, поправляться и не думал, а возразил:
– Позвольте, милейший, какой же вы русский, ежели совсем не знаете их языка?
Жестокая правда заставила месье Муратова даже порозоветь в щеках.
– Да, но… знаете ли, в начале века многие русские аристократы совсем не говорили на родном языке. Да что там, даже сам Пушкин порой не мог русскими словами выразить свою мысль! Вы будете утверждать, что и Пушкин не русский?
– Пушкин, как и эти ваши прочие аристократы начала века, хотя бы жили в России – в отличие от вас, господин Муратов, – продолжал насмешничать американец. И вдруг разошелся окончательно: – Да я и то больше русский, чем вы, ибо уже дважды побывал по деловым вопросам в этой дикой стране.
Последнее было совсем уж лишним… Мне это стоило усилий, но, смерив американца холодным взглядом, я все-таки смолчала.
А вот мадам Гроссо, актриса, хмыкнула с явной неприязнью:
– Фу, не будьте так вульгарны, милый Рональд.
Вступился за Россию, к моему удивлению, и аптекарь Кох, ужинающий с женою за третьим столиком:
– Не могу с вами согласиться, господин Макгроу. Я тоже имел удовольствие бывать в России не раз и не два, и вовсе никакой особенной дикости не заметил. Их столица ничуть не хуже столицы любого другого европейского государства. Не говоря уж о Нью-Йорке.
– Вы бывали в Нью-Йорке? – не обидевшись, поинтересовался Макгроу.
– Бывал, – степенно согласился тот. – Мы с моей Гретой большие любители путешествовать.
Фрау Грета Кох сухо и без эмоций кивнула, соглашаясь с ним.
– Что ж, не буду спорить насчет их столицы, – смилостивился Макгроу. – Однако ежели выехать за пределы ее, уверяю, вы решите, будто попали в средневековую деревушку, причем самую захолустную. Вся беда в том, господа, что территории России слишком велики. Поймите правильно, я люблю русских, они отличные ребята! Но содержать в порядке столь огромные территории они явно не способны. Жаль, что упорно не хотят этого признавать.
С этим Кох спорить не стал. Похмыкали, соглашаясь, и прочие пассажиры, даже Ева улыбнулась краешком губ и с превосходством поглядела на Муратова.
Окинув взглядом их всех, проигнорировав месье Дюбуа, снова требующего перевода, я жестом отослала стюарда, желающего подлить мне еще шампанского, и негромко заметила:
– Мне всегда было интересно, мистер Макгроу, что прочие народы раздражает больше: обширные российские территории или то, что русские способны эти территории защитить?
– Мадам Дюбуа, если не ошибаюсь? – Макгроу недобро прищурился, хотя поклонился мне весьма светски.
Я с вежливой улыбкой кивнула в ответ.
– Ваше замечание достаточно смелое, мадам Дюбуа. Особенно учитывая, что в последний раз русские защищали свои территории как раз от Наполеона. А впрочем, мне странно, что столь хорошенькую женщину вовсе беспокоят вопросы политики.
– Я далека от политики, уверяю вас. Мой муж, месье Дюбуа, – дипломат, как вам наверняка уже известно, но я лишь скромная переводчица. Хотя и слышала, что именно сейчас отношения Парижа и Петербурга близки как никогда.
– Вы о том, что Россия и Франция якобы готовятся к переговорам? – снова заговорила мадам Гроссо. И отмахнулась: – Уверена, это журналистская утка.
– Пожалуй, и я не верю, что эти страны способны договориться, – согласился аптекарь Кох. – Франция – президентская республика, а Россия – монархия, которая как огня боится, как бы не случилось с нею того, что уже случилось с Францией. Слишком много разногласий для успешных переговоров!
Зато мистер Макгроу неожиданно меня поддержал:
– Но мадам Дюбуа права. Сей союз выгоден обеим державам, так что весьма вероятно, что он состоится.
– Скорее ад замерзнет, – почему-то разозлился немец Кох. – Еще Бисмарк говорил, что Россия и «Марсельеза»[4]4
Гимн Французской республики. «Марсельеза» олицетворяет борьбу с тиранией, стремление к свободе, в XIX в. становится песней революционеров всего мира.
[Закрыть] несовместимы!
Фрау Кох поглядела на мужа с молчаливым осуждением, и тот стих. Да и я решила не продолжать спора – тем более что своего я добилась. Мадам Гроссо явно выделила меня среди прочих, а когда ужин закончился, остановилась ненадолго у нашего столика и любезно предложила:
– Мадам Дюбуа, месье, буду весьма рада видеть вас в своих апартаментах в любое время. Мы, французы, должны держаться вместе. Ева, и вы с вашим новым другом непременно заглядывайте…
– Мишель Муратов, литератор, – поспешил отрекомендоваться тот.
Мадам Гроссо хмыкнула на это с загадочной улыбкой. Ничего не ответила и, отставив руку с мундштуком, прошествовала к выходу в компании все того же мистера Макгроу, которого называла исключительно по имени – Рональд.
Глава 3
4 июня, 20 часов 15 минут
Балтика, территориальные воды Германской империи
Окончания ужина я и ждала, и боялась одновременно. Да, я наконец увижу детей, но после мне придется остаться с месье Дюбуа наедине, и я совершенно не надеялась, что он станет вести себя как джентльмен…
А впрочем, все после, после – сначала дети. Никто уже меня не удерживал, и я скорее спустилась в каюту, пока месье Дюбуа вышел с мужчинами в курительный салон.
Апартаменты первого класса состояли из просторной гостиной в имперском стиле – с затянутыми зеленым шелком стенами, отделкой из мореного дуба, тонконогим журнальным столиком со стульями, двумя диванами в гарнитур к ним и огромным зеркалом над каминной полкой. Из гостиной вели узкие, утопленные в стены двери – в личную уборную, на личную же прогулочную палубу, в общий коридор, первую спальню и чуть меньшую по размерам вторую. Именно оттуда с радостным воплем бросилась мне на шею Софи, едва я вошла.
– Мама! Наконец-то, мамочка, я так соскучилась!
– Хорошая моя… – я опустилась рядом на колени и крепко обняла дочь, уткнулась лицом в ее пышные черные кудри. – Как хорошо, что ты еще не спишь.
– Почему? Мы уходим, мамочка?! – просияла Софи, будто только этого и ждала. – Мне бежать одеваться?
– Нет… – протянула я невесело, – просто мне очень хотелось тебя увидеть. Тебе не страшно здесь?
– Нет, мамочка. Бланш сказала, что я уже взрослая и не должна бояться. Когда придет папа?
Слава всем богам, мне не пришлось отвечать: из спальни вышла Бланш, наша няня, девушка двадцати трех лет. Мы наняли ее еще в Париже, едва родилась Софи, и с тех пор не разлучались. Если я кому-то и могла верить на этом пароходе, то только ей. Ей и доверила самое дорогое, что есть у меня.
– Я только что уложила Андре… – негромко молвила девушка. – Прикажете разбудить снова?
– Нет, не нужно, – понижая голос, ответила я.
Андре – совсем еще малыш, ему только год и семь месяцев. Вряд ли он понимал, что происходит, и уж точно не нужно нарушать его режим ради моей прихоти.
Отпустив Софи, я тихонько прошла в спальню, маленькую комнату с двумя узкими кроватями. На одной Бланш как раз и устроила малыша, который теперь сладко посапывал, хмурясь каким-то своим снам и чмокая пухлыми губками. Я осторожно опустилась на краешек кровати и легонько коснулась его волос. До чего же Андре похож на мужа… еще более похож, чем Софи. Оба мои ребенка были темноволосые и смуглые – в отца, но у Андре еще и глаза такие же черные, как два крохотных уголька. А Софи пошла в мою родню, и глаза у нее ярко-синие, еще ярче, чем у меня самой.
Встав, я открепила шляпку и бросила ее в кресло, стянула дорожный жакет (мне даже переодеться перед ужином не позволили) и снова поманила к себе дочку.
– Укладывайся спать, моя хорошая. А папа скоро придет, обязательно придет.
Бланш уже переодела Софи в ночную сорочку и даже успела разобрать постель, так что девочка нехотя забралась под одеяло.
– Когда я проснусь, он уже придет? – с надеждой спросила она.
Был большой соблазн солгать во благо, но я давным-давно решила для себя, что лгать своим детям не буду.
– Нет. Не так скоро, – улыбнулась я через силу. – Папа много работает, ты ведь знаешь. Расскажи, чем ты занималась сегодня?
Устроившись на мягкой, ничуть не хуже нашей домашней, постели, Софи уселась по-турецки и с готовностью принялась рассказывать:
– Днем Бланш нашла для меня бумагу и краски, так что я рисовала наш дом в Париже. Там так хорошо было, мамочка. Так жаль, что нам пришлось уехать! А потом я читала Андре сказку Шарля Перро – про Золушку. Это моя любимая сказка, мамочка! Золушка такая красивая и такая добрая. Только я все не пойму, как же она танцевала на балу в хрустальных башмачках? Это же неудобно! Я спросила Бланш, но она проплакала весь день и так ничего и не объяснила про хрустальные башмачки…
Я украдкой подняла взгляд на няню. Девушка понуро стояла у дверей, а глаза ее и правда были красными и припухшими.
– Ложись спать, малышка, – я потянулась и поцеловала ее в лоб. – Мне нужно поговорить с Бланш, а потом я тоже лягу. Завтра у нас тяжелый день, так что нужно быть отдохнувшими.
Малышка спорить не стала – натянула одеяло до самого носа и прикрыла глаза. Хотя сомневаюсь, что в самом деле собиралась спать: девочка моя не так проста.
Но мне действительно нужно было поговорить с Бланш. Я попросила ее выйти – приглушила свет в спальне и плотно закрыла дверь.
В гостиной я первым делом нажала на кнопку вызова:
– Вы, должно быть, голодны, Бланш, я закажу ужин в номер…
– Я ужинала с детьми: месье… этот месье – он заказал нам еды. Индейку под клюквенным соусом и гарнир из зеленого горошка. А детям еще мороженого на десерт.
– Хорошо, – сдалась я.
И снова поглядела на Бланш. Девушка смотрела в сторону, а пальцами нервно теребила кружево на платье. Бланш была модницей и кокеткой – ее форменные платья отличались от моих, пожалуй, только наличием передника. Шляпки ее и жакеты всегда подбирались с большим вкусом, а любимым чтением были модные журналы. В Париже, я знала, остался ее жених, паренек на пару лет старше, но оба они решили повременить со свадьбой, чтобы заработать себе на достойное будущее. А теперь Бланш ехала черт знает куда и отлично понимала, что все ее будущее отныне под большим вопросом.
– Бланш… – Я сделала шаг к ней и тронула за руку, стараясь поймать взгляд. – Вы сможете когда-нибудь простить меня за то, что я втянула вас в эту историю?
По щеке девушки немедленно скатилась слеза, и она стерла ее тыльной стороной ладони. Отвернула лицо. Через силу произнесла:
– Я люблю ваших детей и должна быть с ними. Что уж теперь говорить и искать виноватого.
Я кивнула и горячо пообещала:
– Спасибо вам, что вы рядом, Бланш, я этого не забуду. И, разумеется, возмещу все… неудобства, когда мы выберемся. А если пожелаете, то найду вам хорошее место в другом доме, поспокойнее.
Губы у девушки дрогнули, и она не сдержалась:
– Когда мы выберемся?.. Вы в самом деле полагаете, что мы выберемся?! – всхлипнув, девушка снова отерла слезы и гордо вскинула подбородок. – Мне нужно идти, мадам Дюбуа. Этот месье… он сказал, что нанял для меня номер во втором классе. Я пойду, если вы позволите.
– Да, конечно, – вздохнула я.
Характер у Бланш не самый покладистый для няни. Скорее даже, она была решительной, умной и амбициозной девушкой с большими планами на жизнь. Потому я ее любила и ценила. И потому же знала: она меня, разумеется, поймет, но едва ли простит.
Без сил я упала в ближайшее кресло и закрыла глаза…
Но тотчас меня вернул в реальность настойчивый стук в дверь каюты.
* * *
3 июня, 23 часа 55 минут
Германская империя, резиденция французского дипломата в Берлине Жана-Пьера Дюбуа
Меньше суток назад меня точно так же взбудоражил поздний визит…
Ночь, когда четверо незнакомцев ворвались в наш дом, стала безумной и суматошной. Мне велели разбудить детей (Софи сладко спала и даже ругани нашей не слышала), под пристальным взглядом рыжего мы с Бланш одели их, поминутно успокаивая и твердя, что это ненадолго. Собрали чемоданы, переоделись сами.
Когда я будто бы невзначай переставила горшок с азалией со стола на подоконник, блондин молча вернул его обратно. Когда Бланш, неловко повернувшись, разбила фарфоровую куклу Софи, блондин хладнокровно велел собрать осколки. Правда, он так и не смог ничего поделать с тем, что, вдохновившись примером Бланш, я «споткнулась» на крыльце и таки разбила садового гнома возле нашего заборчика.
– Шутить вздумали, мадам Дюбуа?! – рассвирепел блондин.
Но мы были уже на улице, в тихом районе Берлина, – лишний шум непременно привлек бы внимание соседей. Думаю, только это меня и спасло. Выругавшись по-немецки, блондин велел собрать осколки глиняного гнома – ярко-красного и приметного – и избавиться от них.
Сигнал я оставила не для мужа. Он и так догадается, что случилось, когда вернется и не найдет никого в доме. Да и когда он еще вернется… Сигнал был для милого старичка итальянца, что нанимал жилье в доме наискось от нашего. Муж доверял ему и имел уговор как раз на такой вот случай. Старичок не вмешается, конечно, но должен телеграфировать куда следует о том, что произошло.
Благодаря этому лишь я и верила, что дело наше небезнадежно.
А впрочем… такое своевременное отсутствие в доме горничной и кухарки говорило о многом. Я и на Бланш глядела бы уже косо – но девушка была напугана куда больше меня.
После мы долго ехали в крытом экипаже на север – далеко за пределы Берлина. Я то и дело задавала наводящие вопросы, пытаясь выяснить, сколь много знает обо мне блондин, и пришла к выводу, что все же знает он не так много. Имя и то выяснил лишь благодаря документам, что прихватил из дома, и с тех пор обращался запросто – Лили. Но все же был учтив до известной степени. Грубостей и вольностей не позволял, а с Софи и Андре разговаривал ласково, как добрый дядюшка. Подкупал простенькими подарками и старался завоевать их доверие.
В экипаже, уже на подъезде к Ростоку, случился меж нами и этот разговор:
– Досадно, мадам Дюбуа, что ни одной фотокарточки вашего супруга я так и не нашел… однако смею надеяться, что я на него хоть немного похож и вы быстро привыкнете называть меня мужем.
Документы на имя супруга – надеюсь, что поддельные, – блондин продемонстрировал мне минутой раньше, но я весьма смутно догадывалась, к чему он клонит.
– Чего вы добиваетесь? – спросила я прямо. – И зачем вам я?
Помолчав, взвесив все за и против, блондин ответил и, я думаю, был искренен хотя бы отчасти:
– Видите ли, моему ведомству стало известно, что у месье Дюбуа кое с кем встреча на пароходе, который сегодня утром отплывает в Санкт-Петербург. Встреча, которая ставит под угрозу безопасность великой Германской империи. Мне всего лишь нужно выяснить, с кем именно он встречается, – вот и все. Ну а вы… некоторые мои коллеги уверены, что вы прекрасно осведомлены об этой встрече. А некоторые даже полагают, будто вы знаете больше мужа. По крайней мере, ваша переписка с Парижем куда активнее, чем его.
– Я перевожу для парижских журналов… переписываюсь с простыми редакторами, и только… – сбивчиво ответила я.
А блондин это и не опровергал:
– И я то же самое твержу своим коллегам! Вы мне безмерно симпатичны, мадам Дюбуа, и как женщина, и как мать. А потому, раз вам нечего скрывать, считайте это путешествие простой увеселительной прогулкой. Ну когда еще вам удастся побывать в Санкт-Петербурге? Отдыхайте, дышите морским воздухом, знакомьтесь с новыми людьми. И делайте все, что я прикажу… ежели не хотите, чтобы с малютками Софи и Андре случилось что-то неприятное.
– Я поняла вас, – ответила я. Не смиряясь, но теперь четко понимая, с кем имею дело.
Разговор действительно прояснил все и иллюзий уже не оставлял. Это не ошибка, не недоразумение. Случилось то, чего я все эти годы и боялась, и от того, как я поведу себя на пароходе, зависят жизни моих детей.
Доверять немцу всецело я не собиралась, конечно. А надеяться смела только на себя и собственную смекалку.
– Как мне обращаться к вам? – преувеличенно бодро спросила я.
– А как вы обращались к супругу? – улыбнулся блондин.
– Жан-Пьер – так его звали… зовут.
– Так и обращайтесь! – развел руками тот. – И можете говорить по-французски, я неплохо знаю ваш язык.
На подъезде к морскому порту, блондин отобрал у меня Андре – якобы мне тяжело держать сына на руках – и усадил к себе на колени. Софи велел сесть рядом. Подлец прекрасно понимал, что, покуда дети при нем, на побег я не решусь, даже будь у меня такая возможность.
А возможность была.
Трое его подельников ехали в другом экипаже, следом. Да и когда сошли мы в Ростоке, держались поодаль. А после, как взошли на борт, побег и вовсе не имел смысла. Куда убежишь с парохода?
* * *
4 июня, 21 час 45 минут
Балтика, территориальные воды Германской империи
В дверь каюты постучали второй раз, уже настойчивей. Решив, что едва ли мой самозваный муж отличается подобным тактом, я подошла и открыла.
– Фрукты для мадам Дюбуа, – сообщил стюард, вкатывая сервированный столик на колесах. За его спиной, в коридоре, маячил тот самый «рыжий».
– Благодарю, – прохладно отозвалась я и закрыла дверь точно перед носом рыжего.
Согласилась посмотреть детское меню на завтра, уточнила, что стюарда, нас обслуживающего, зовут Бьорн Нойман и что, ежели что-то понадобится, я могу вызвать его, нажав кнопку сонетки в гостиной комнате. С тем он ушел.
Никаких фруктов я совершенно точно не заказывала, да и Бланш явно не до того. Но гадать пришлось недолго: ваза с фруктами прижимала к скатерти записку в плотном конверте, в которой значилось, что все это – презент обер-лейтенанта цур зее Германа Вальца.
Я все еще была в некотором замешательстве, когда дверь резко и без стука отворилась и едва ли не с криком «а-ха!» в каюту ворвался мой фальшивый муж.
– Кто это прислал? – мгновенно вспылил он. – Вы ведь ничего не заказывали, Лили, мне прекрасно это известно!
– Ревность вам не к лицу, месье Дюбуа, – хмыкнула я, утомленно роняя записку на столик. – И притворите дверь в каюту – дети спят.
На просьбу мою блондин не отреагировал, напротив, распахнул ее шире и махнул рукой, призывая всю свою банду. А после они учинили самый настоящий обыск: короткую записку разобрали чуть ли не по слогам, уверенные, что это шифр, пощупали каждый фрукт, потрясли вазу. Сдернули скатерть с сервировочного столика – и вдруг нашли под ним еще одну записку.
На французском на сей раз.
– От кого это? – вскричал блондин. – С кем вы успели снюхаться на пароходе? Отвечайте немедля!
– Я… я не знаю, ей-богу! – искренне ответила я. – Это наверняка какая-то ошибка. Что там написано?
Но блондин, не позволив мне и тронуть этот клочок бумаги, хмуро пробежал текст глазами. Потом посуровел еще более и с сомнением взглянул на меня:
– Этот тип зовет вас на свидание. Нынче в полночь, на верхней палубе в кормовой части. Желает показать вам гребные винты, – издевательски выговорил он.
– Это уловка, дураку понятно! – не сдержался рыжий. – С лейтенантишкой у них встреча – он и есть химик! Нужно в оборот его брать!
– Заткнись! – рявкнул блондин, явно жалея, что оговорку про химика слышала я.
А я стояла ни жива ни мертва. Конечно, это не просто свидание – это именно что уловка. И это был бы мой единственный шанс спастись, прочти я записку вовремя или хоть догадайся скрыть ее от лишних глаз.
Впрочем, через мгновение я подумала и о худшем развитии сценария…
– Что же вы стоите, Лили? Бегите, прихорашивайтесь – нынче у вас свидание.
– Я не пойду туда… – слабо возразила я.
– Пойдете, милая, пойдете. Или этот Вальц дороже вам, чем собственные дети?
Глава 4
4 июня, 23 часа 53 минуты
Балтика, открытое море
Стоял июнь, самое начало, и вечер был бесконечно долгим. С небом, усеянным перьями облаков, и оранжевым солнцем, все никак не спускающимся за горизонт. В Петербурге сейчас и вовсе начались белые ночи, и оранжевый вечер там совершенно незаметно перетекает в пыльное розовое утро. Уж я-то знала.
Но сейчас, хоть мы и вышли давно в открытое Балтийское море, пока что находились в широтах датского Копенгагена. Вот-вот должны были поравняться с островом, который, судя по туристическому проспекту, назывался Борнхольм. Вдали уже мрачно высились над морем серые скалы и алел полосатый маяк.
Несмотря на поздний час, немало пассажиров высыпало на палубу. Правда все они толпились в носовой части, стараясь лучше разглядеть Борнхольм – на корме же не было почти никого, кроме притаившейся в тени мужской фигуры, в которой я угадывала черты обер-лейтенанта Вальца.
Я робко оглянулась: по-прежнему за мной следили, не упуская из виду ни на минуту. А на полпути к Вальцу, под козырьком, укрывающим вход в третий класс, невидимый Вальцу стоял мой фальшивый муж. В опущенной его руке мутно поблескивал револьвер… Он глядел на меня тяжело и безотрывно, и весь вид его так и кричал: «Выкинешь что-то – пожалеешь». Я верила. А потому медленно, будто с трудом переставляя ноги, но шла. Мечтала, чтобы Вальц увидел скорее мое страдальческое лицо и понял бы все сам. Скрылся, сбежал, сделал бы что угодно! Потому как, если его схватят сейчас, то и моя участь будет предрешена.
Но он не двигался. Вот я уже четко видела его лицо, угрюмый взгляд, напряженность во всей фигуре. Но почему же, черт возьми, он не двигался?!
Так, сосредоточенная на его лице, я не сразу отметила легкую возню – как раз там, под козырьком у входа в третий класс. Раздался звук глухого удара. Мой фальшивый муж слабо дернул руками, будто пытаясь взлететь, и, словно мешок с картошкой, повалился на руки стоявшему позади него неприметному господину. Тот ловко придержал его под мышки, аккуратно вынул из руки револьвер и споро утащил бессознательное тело куда-то в темноту…
И в тот же миг, не успела я повернуть головы, позади послышался еще один глухой вскрик – и никто больше за мной не следил.
Потому я уже совладала с собой, когда боковая дверь совсем рядом распахнулась и в тесной темной подсобке я увидела своего мужа. Настоящего мужа. Ничему уже не удивляясь, спокойно вошла внутрь.
– Ненавижу тебя… – сказала я горько и без сил.
Потом, неожиданно для себя самой, прильнула к нему и крепко прижалась к его груди, уткнулась лицом в плечо. Тут же почувствовала, как и он меня обнимает, прижимая еще теснее. Зарывается руками в мои волосы и нежно целует.
Было не время и не место, и голова должна бы быть занята иным. Но сопротивляться себе было слишком трудно, и я поцеловала его в ответ. Легонько погладила его щеку и улыбнулась в темноте, видя только любимые черные глаза.
Муж отстранился сам.
– Безумно по тебе соскучился, – выдохнул он мне в ухо. – Жесточайшая оказалась мука видеть тебя весь день – и видеть с другим. Вот уж точно мой персональный ад. Верно, если ты однажды бросишь меня, я сделаюсь маньяком и жизни тебе не дам…
– Поверь, и я едва сдерживалась, чтобы не подойти к тебе и не залепить пощечину.
– За что? – не без иронии осведомился он.
– За все!
Я действительно была зла, хоть толком и не могла высказать причины. Очевидно лишь одно – и сама я, и наши дети, и бедняжка Бланш оказались здесь по его вине.
Не без усилий я разомкнула кольцо его рук и решила быть серьезной:
– Так это все правда? У тебя действительно встреча на этом пароходе, которая, – я процитировала: – Ставит под угрозу безопасность Германии?
Муж прищурился, поглядел на меня с сомнением. Шесть лет брака – достаточный срок, чтобы изучить повадки второй половины, так что теперь уж стало очевидно: моими словами он удивлен.
– Этот немец так сказал? – уточнил муж. – Слово в слово?
Лицо его тоже сделалось серьезным, брови так знакомо и сурово сошлись над переносицей. Он снова взял меня за плечи, потребовал:
– Посмотри на меня! Ты помнишь, как я обещал тебе, как клялся, что скрывать от тебя более ничего не буду?! Что сперва ты и дети. Всегда! Лишь после вас все остальное – и долг, и честь. После тебя. Помнишь?
Конечно, я помнила. Кивнула, уже себя виня за прежнее недоверие. Спросила:
– Так что здесь происходит?
– Не знаю пока что… Но я уехал за тем же, за чем и говорил тебе: в Кронштадт, поглядеть, как расследуют убийство того журналиста. И уже на обратном пути в Берлин мне доложили, что некто купил билет на «Ундину» – на мое имя и имя моей жены. Разве мог я это оставить?
– Как быстро вы сработали… – подивилась я. И снова напряглась: – Или «Ундина» не простой пароход? Оттого вы отслеживали ее пассажиров?
И в этот раз четко отметила, что муж говорит уклончиво:
– «Ундина» не простой пароход. Ни тебе, ни детям здесь находиться нельзя – совершенно нельзя! Однако остановка будет лишь в Гельсингфорсе, не раньше. Я пытался настоять, но… немецкие власти не пошли мне навстречу. Если пароход зайдет в неурочный порт или кто-то покинет его раньше времени – это кое-кого спугнет.
– Кого?
– Если б я знал…
Едва ли муж лгал на этот раз. Я признала очевидное:
– Зато этот немец наверняка знает.
– Вероятно, что да. Придется с ним потолковать.
– Быть может, зайдешь позже? Или утром… Софи ужасно по тебе скучает.
Муж тепло улыбнулся:
– Скажи Софи, что я скучаю по ней больше. Не уверен, что получится заглянуть. Эти четверо будут под замком до самого конца плавания, не сомневайся! Однако нам по-прежнему нужно быть осторожными. На этом пароходе далеко не все так доброжелательны, как стараются показать, а потому не следует доверяться всецело каждому встречному и говорить лишнее. И уж точно не стоит ввязываться в глупые споры.
Последнее муж сказал с особенным нажимом, и я устыдилась.
– Постараюсь более не ввязываться в споры – если их никто не будет затевать, – едко пообещала я. И нахмурилась: – А как же Вальц?
– Что – Вальц?
– Я и ему не могу доверять всецело? Разве он не с тобою?
– Он со мною. Лишь благодаря обер-лейтенанту Вальцу удалось так скоро организовать все. И ему ты, разумеется, можешь доверять. – Он сжал мои плечи чуть сильнее. – Только помни, что Вальц – немец и верный слуга Германской империи.
Я кивнула. Конечно, могла бы и не уточнять: друзей у нас на этом пароходе нет. Право, мне иногда думается, что у нас уже нигде нет друзей.
* * *
На прощание я еще раз горячо поцеловала мужа, шепнула, что рада буду его увидеть, когда он освободится, и тихонько выскользнула на палубу.
Стемнело теперь уж окончательно.
С Борнхольмом мы так до сих пор и не поравнялись: остров лишь стал казаться крупнее и еще более мрачным, подернутым дымкой тумана. Ночью сильно похолодало, да и, видно, наскучило пассажирам ждать. Все разошлись уж по каютам, гостиным и курительным салонам. Очень негромко, но играл еще оркестр.
Кутаясь в жакет, я скоро шагала к входу в первый класс. И едва подумала, что не надо бы, чтоб кто-то меня заметил, как на палубе, шагах в двадцати, увидела даму в белом воздушном одеянии и широкополой шляпе с алой подбивкой. Сей же миг узнала в ней Жанну Гроссо. И прежде чем даже подумала хорошенько, сочла за лучшее скрыться с ее глаз. Очень уж легко мадам Гроссо одета для ночных прогулок – вот-вот должна вернуться обратно.
И все-таки зачем она вышла? Да еще и одна…
Я пряталась за лестницей, что вела на верхний ярус, и, чуть наклонив голову, решилась выглянуть из укрытия. Мадам Гроссо зябко обнимала себя за плечи, но стояла, притаившись возле одной из спасательных шлюпок, и уходить почему-то не спешила.
А потом откуда не возьмись из темноты к ней приблизился мужчина. Прежде чем она его увидела даже, проворно скинул пальто и набросил ей на плечи, оставшись лишь в клетчатом твидовом костюме. Лицо его от меня загораживала широкополая шляпа мадам Гроссо.
Говорили они долго. Я уж начала замерзать и вот-вот готовилась выйти из своего укрытия – ничего особенного они обо мне не подумают! Правда, чем дольше ждала, тем громче и возбужденнее становился их разговор. Порой до меня даже долетали отдельные фразы на французском, выкрикнутые высоким, взвинченным голосом Жанны:
– Нет! Этому не бывать никогда!
Но мужчина был настойчив. И я уж подумала, не стоит ли вмешаться, когда, резко от нее отойдя, он широким шагом направился прочь. Даже пальто свое не забрал.
Ушел он в обратную от меня сторону, так что лица я опять не увидела. Но из укрытия все-таки вышла. Несмело направилась к мадам Гроссо.
В холодной ночной тишине явственно слышались ее всхлипы и сбивчивое дыхание. Я все еще не знала, уместно ли подойти и сказать что-то, но она вдруг увидела меня сама. Тотчас прекратила плакать, быстро утерла слезы, резко, но гордо отвернулась.
– Морские прогулки располагают к сентиментальности, – участливо заметила я. – У меня самой нынче глаза весь день на мокром месте.
– Вам-то отчего плакать? У вас прелестные детки и муж, который в вас души не чает.
Какое странное заявление для известной актрисы, любимицы публики и мужчин… Мадам Гроссо всхлипнула в последний раз и вдруг поинтересовалась небрежно:
– Смею я надеяться, что вы не станете сплетничать о том, что видели?
– Давно уже оставила эту скверную привычку – сплетничать. В конце концов, у всех нас свои тайны, как и свои поводы для слез. Проводить вас в гостиную?
– Нет. А впрочем, идемте: мне наскучило стоять на ветру.
Мадам Гроссо, замешкавшись ненадолго, вдруг передернула плечами, скидывая мужское пальто прямо на палубу. Хмыкнула своим каким-то мыслям и, не оглянувшись, направилась к первому классу.
Уже на лестнице снова ко мне обратилась:
– Мадам Дюбуа, буду рада, если вы присоединитесь за завтраком к нашему столику. И вы, и детки, и месье Дюбуа, разумеется. Завтра мы наконец поравняемся с островом, и месье Муратов обещал рассказать о нем какую-то невероятную историю. Буду вас ждать.
Я прохладно пообещала воспользоваться приглашением и осталась думать, где мадам Гроссо успела увидеть моих детей и мужа. И кстати, которого из них.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?