Текст книги "Монстр сдох"
![](/books_files/covers/thumbs_240/monstr-sdoh-5541.jpg)
Автор книги: Анатолий Афанасьев
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Покорные славянские рабыни, – через переводчика пояснил Иссидор Гурович. – Снабжаем всю Европу, отдаем за бесценок. Этих двух примите в подарок, уважаемый учитель. Лучших кровей барышни. Останетесь довольны.
– Не хочу, не хочу! – в сильном волнении, смеясь, китаец замахал руками, но видно было, что польщен и тронут.
Беседа длилась около получаса, но высказано было много. Можно даже сказать, высказано было главное, хотя и обиняком. Самарин и не надеялся на откровенность китайца. Ни его положение, ни обстановка, в которой они встретились, к этому не располагали. Линь-Сяо-Ши, выпив бокал шампанского, превратился в сплошную, сияющую солнечной улыбкой, восточную шараду, хотя его визит был красноречивее иных Признаний. Он с таким пылом превозносил победившую в России демократию и ее новых правителей, сумевших за сказочно короткий срок разбазарить все, что было накоплено веками ("скачок в мировую цивилизацию!"), так восхищенно закатывал глазки, произнося имена "гениальных экономистов" Чубайса и Немцова, так наивно радовался личной дружбе российского президента с Биллом и Гельмутом, что не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: с нынешним режимом серьезное деловое сотрудничество для него и для тех, кто за ним стоит, исключено.
Самарин отлично его понимал. Чтобы возродиться, Китаю понадобилось мучительное столетие, и крах могучего соседа он наблюдал с печальной усмешкой. Урок сокрушения империи может потешить лишь безумца, чей дикий хохот на пепелище является верным знаком свершившегося наказания Господня. В России партийного хама, размахивающего вслед за Америкой ядерной удавкой над миром, сменил на троне многоликий ворюга с сумеречным, параноидальным сознанием, и это пугало, настораживало миролюбивых, добродетельных китайских товарищей. Осторожный китаец не говорил об этом прямо, но именно таков был смысл его витиеватых иносказаний. Иссидор Гурович ответил простосердечно, у него не было нужды темнить.
– Им осталось править год-два-три, не больше, – сказал он. – К власти придут нормальные люди. Мы хотим вернуть пятидесятые годы, заново породниться. Наши и китайские дети полюбят песни отцов. Вот наше святое желание.
Линь-Сяо-Ши опустил глаза и сделал вид, что не расслышал. Ответил так:
– Приезжайте к нам. Я познакомлю вас кое с кем, и вы убедитесь, как далеко простирается наша заинтересованность.
– Приеду, – пообещал Иссидор Гурович. – Может быть, осенью. Или зимой.
– Лучше осенью, – улыбнулся китаеза. – Не надо надолго оттягивать.
На прощание Иссидор Гурович вручил гостю, вместо двух красавиц, малахитовую шкатулку, небольшую, но изумительной работы, набитую драгоценными камушками. Это был царский подарок: шкатулка вместе с содержимым тянула не меньше, чем на полмиллиона.
– Привет от уральских товарищей, – сказал он. – В том ларце их сердце, полное надежды.
Линь-Сяо-Ши замешкался, не решился сразу принять дар, потом кивнул телохранителю, и тот чуть ли не вырвал шкатулку у Самарина из рук, не изменив застывшего навеки выражения каменного лица. Иссидор Гурович смешливо подумал, что с этим парнем смело можно идти в разведку.
Он проводил гостя до машины, по настеленному от порога алому ковровому покрытию. Прощальный обмен любезностями занял не больше пяти минут, и напоследок, словно в неудержимом порыве, Самарин обнял тщедушного на вид китаезу, с удивлением ощутив под пальцами накачанные жгуты спинных мышц. Чужими встретились, братьями расстались. Москва – Пекин – дружба навек.
В саду стояла тишина, как перед грозой. Небо светилось алым закатным огнем. Пахло отцветшей сиренью.
Усталый, он присел в плетеное кресло и прикрыл глаза, подставя лицо летнему ветерку. В доме и в многочисленных пристройках было полно людей – охрана, слуги, челядь, – но никто ни единым звуком, даже в мыслях не посмел бы нарушить вечернюю задумчивость владыки.
В девять часов ему сообщили, что явился Никита Архангельский и, как ведено, ждет в кабинете. Иссидор Гурович, перебарывая дрему, спихнул осоловелых девчушек на пол, отчего они в восторге завизжали, снова накинул халат и быстро прошел в кабинет. В углу у камина сидел черный человек и грел руки над давно потухшими углями. Как всегда, увидя его, Иссидор Гурович ощутил странный, истомный толчок сердечной крови.
– Никита, ты? – спросил негромко.
– Я, хозяин, – отозвалось из угла, будто из подземелья. – Зачем звал в такую-то поздноту? Или что, без Никиты до утра не дожить?
Глава 7
В КЛИНИКЕ ПОЮРОВСКОГО
Злобная сила швыряла его от стены к стене. Наконец повалился на кушетку, ловя руками сердце. От ужаса свело скулы: сейчас умру!
– Лена-а! Ленка, ., твою мать!
Вбежала перепуганная Лена Сомова, ухватистая медсестра, чтоб ей шило в глотку!
– Что с вами, Василий Оскарович?!
– Коли, дура! Быстро! Задыхаюсь, не видишь?
Помчалась за шприцем, тут же вернулась, бледная, жирная свинья. Боже, кого пригрел! Но не успел снова рявкнуть, уже игла в вене. Вкатила полную закладку.
– Что за коктейль?
– Как вы любите, Василий Оскарович. Может быть...
– Все, довольно. Ступай отсюда, засранка!
Шмыгнула к дверям, крутнув ядреными ягодицами.
Ему стало смешно. По жилам и сосудикам сладко прокатилась медикаментозная одурь.
– Ленка! Сомова! Мать твою!..
– Я здесь, доктор.
Потянулся, чтобы ущипнуть за задницу, но рука бессильно повисла.
– Немедленно ко мне Крайнюка.
Убежала, сгинула. Поюровский расслабился, взял себя в руки. Вот значит как. Министерская крыса Шахов решил его прижать. Подговорил Борьку Сумского, своего дружка. Бездари, паяцы! Хотят диктовать условия, перекрыть кислород. Слабо, господа! Со мной эти штуки не пройдут. Присылайте еще хоть десять уведомлений.
Заблокировали счета в банке... Но это даже хорошо: открыли карты. Теперь он знает, чего от них ждать. Шахов обкакался от страха. Мелкая, убогая душонка. В голове две извилины. Спарился с Катькой Завальнюк и тем утвердил себя в мире. Поюровский видел ее пару раз: чтобы переспать с такой корягой, нужно родиться козлом. Наплодили двуногих вошей. Он, Поюровский, всего добился в жизни умом и талантом. Он вам не чета. То же самое и Борька Сумской, вонючий банкиришка.
Оседлал зеленого конька, очкастый компьютер, и решил, что все ему подвластно. Ошибаетесь, Боря и Леня, скоро вас ждут большие потрясения. И все-таки напрасно он сунулся в банк "Заречный", поверил Шахову, подставился, не учел, не предвидел. Это стыдно, но объяснимо.
Поюровский доверчив, как все гении. Но его ответные удары будут страшны.
У него есть одно слабое место, о да! Он увяз в этой проклятой земле, которая испокон веку, и при царях, и при монголах, была совдепией и таковой останется навсегда. На этой почве не бывает перемен. Абсолютно правы те, кто говорит, что Россия не имеет права на существование, во всяком случае, на самостоятельное существование, и все, что она может дать остальному, разумному человечеству – это стратегическое и биологическое сырье. В этом ее судьбоносное предназначение, и чем скорее эта истина станет очевидной для всех, тем лучше. Но сам Поюровский осел в этом болоте прочно, весь его бизнес здесь.
Ленька Шахов боится, что их засекли, ему не нравится размах, с которым действует Поюровский. Кто засек-то, дурашка? Забавный парадокс. Ему, Поюровскому, к шестидесяти подвалило, но он бесстрашен и дерзок, как юный воитель, а этому молокососу, присосавшемуся к тестю-министру, все еще снятся советские сны, все еще пугают его призраки коммунячьего ига.
Отворилась дверь, вошел озабоченный Крайнюк.
– Звал, Василий Оскарович?
На белом халате темные сальные разводы, волосатая грудь открыта чуть ли не до пупа, круглая рожа лоснится каким-то свинячьим жиром – помощничек, правая рука, соратник! Поюровский чертыхнулся, уселся прямо. Приступ слабости миновал.
– Послушай, Денис Степанович. Я ведь сколько просил, ходи поопрятней. Смотреть же тошно. Откуда на тебе этот халат? Ты что, оперировал сегодня?
Крайнюк озадаченно склонил голову, пытаясь себя оглядеть, подхватил полу халата и зачем-то понюхал.
Ответил с достоинством:
– Нет, не оперировал. Но без дела не сидел... Что с тобой, Василий? Не приболел ли часом? Маешься с утра.
– Защелкни дверь. Достань бутылку вон из шкафчика. Не помешает освежиться.
Быстро ввел помощника в курс дела. Разумеется, сообщил лишь то, что тому положено знать. Ленька Шахов озверел, требует остановить конвейер. И момент выбрал такой, когда у них полно выгоднейших заказов.
Объясняет тем, что кое-кто якобы уселся им на хвост.
Это; конечно, уловка. На самом деле Шахов наезжает с единственной целью, надеется увеличить собственный пай. Намекал на какого-то племяша, явно подставное лицо, который служит в органах и которого необходимо посадить хотя бы на пару процентов.
Услыша слова "пай", "процент" и "племяш", Крайнюк побагровел и автоматически сунул Поюровскому под нос огромный, мосластый кукиш.
– А вот этого он не хочет, твой Шахов?!
– Убери, – Поюровский брезгливо отмахнулся. Налил в мензурки коньяк, выпил, не дожидаясь Крайнюка. У того было немало достоинств, в некотором смысле он был уникальным человеком, но манеры его оставляли желать лучшего и иной раз доводили интеллигентного Поюровского до белого каления. Крайнюк в былые годы оттянул десяток лет тюремным врачом, и это оставило на нем неизгладимый след. Его трудно было назвать дипломатом. Если что было не по нем, он упирался, как бык, и только что не ревел. Может быть, ему не следовало покидать тюремную обитель, там он был на месте. Но котелок у Крайнюка варил отлично, этого не отнимешь. В ситуациях, когда требовалось проявить твердолобость, Поюровский со спокойным сердцем выдвигал его на передовую позицию. Первобытный облик хирурга-мясника одинаково отрезвляюще действовал на клиентов, пациентов и посредников.
– Что предлагаешь? – спросил Поюровский, – кроме кукиша?
Проблему Шахова они обсуждали не первый раз, оба понимали, что рано или поздно придется менять "крышу", исподволь готовили варианты, но всякий раз откладывали окончательное решение, следуя правилу, что худой мир лучше доброй ссоры. Теперь, когда Шахов обнаглел до предела, тянуть дальше не имело смысла. Если Леня замахнулся на самое святое, на банковские депозиты, то смешно думать, что он на этом остановится.
Крайнюк осушил мензурку золотистого "Камю", крякнул и понюхал замусоленный рукав. Выпучил на соратника оловянные глаза.
– Предлагай ты. Я свое давно сказал.
То, что давно сказал Крайнюк, выглядело так. Заманить Шахова в подвал, в центральную операционную, как бы на экскурсию, усыпить, слить из него жизнь, разъять на составные части и справить по обычному каналу вместе с ближайшей партией сырца. В таком простейшем решении проблемы было определенное изящество, оно как бы логически вытекало из ситуации, но Поюровского, который был все же много умнее своего решительного напарника, смущало одно обстоятельство. Шахова начнут активно искать, появятся различные версии, закопошатся журналисты, которых тянет на трупы, как мух на говно, и одна из ниточек неизбежно приведет в больницу. Во всяком случае, такая вероятность не исключалась. Борька Сумской – первый и наведет.
– Банкир? – уточнил Крайнюк.
– Такая же гнида, как Шахов. Их надо валить вместе, поодиночке нельзя. Но Борьку в подвал не заманишь, осторожная гадина. У него одной охраны, говорят, двадцать шнурков.
Кирпичная рожа Крайнюка подернулась белесой сыпью, словно на нее плеснули муки, – результат непомерного умственного напряжения.
– Что же делать, а, Василий? Неужто братву подключать?
Может, и придется, с горечью подумал Поюровский. Но это крайне рискованно. Одно дело, когда братва поставляла им всякую рвань с тротуаров – бомжей, пьяниц, проституток, беспризорных детей, – и совсем другое обратиться за помощью в таком щекотливом вопросе. Банкир и депутат Госдумы в одном флаконе – это вам не сто тысяч валенков в Чечне, это весомо.
Братва, конечно, возьмет контракт, ей-то все равно, кого мочить, хоть мать родную, хоть президента, но заломит несусветную цену. Но и это не главное. Беда в том, что, обратясь к структурам, они с Крайнюком сядут на такой крючок, с которого вовек не сорваться.
Поюровский с внутренней дрожью представил самодовольную, дегенеративную морду Хаки из Мытищ, одного из основных поставщиков сырца, вспомнил, как тот заливисто смеется над собственными шутками, как при этом у него прыгает, трясется острый кадык, словно маленький членчик, как он покровительственно тянет сквозь зубы:
– "С тебя еще десять штук, доктор, за прошлую партию!" – и взмолился: о-о, только не это!
– С братвой погодим, время терпит. Вдруг эта гнида опомнится, отступит.
– Вряд ли, – усомнился Крайнюк. – Я твои колебания понимаю, но какой другой выход? Я его не вижу.
– Есть же киллеры-одиночки. Говорят, недорого берут.
– У кого есть, у нас с тобой нету.
– Можно поискать.
– Где искать-то? Они бирки не носют.
Загрустили оба, добавили по маленькой. Поюровский мечтательно произнес:
– Я слышал, девка одна чисто работает. То ли Груня, то ли Вера. По кличке – Француженка. Говорят, чем важнее клиент, тем у нее такса ниже. Фанатичка. При этом неуловимая. Вот бы на кого выйти.
– Уловили уже, – буркнул Крайнюк, в который раз меняя цвет лица – с багрового на темно-коричневый. – Эк, спохватился! По весне Француженку на Калужской дороге тюкнули.
– Ты-то откуда знаешь?
– Обижаешь, хозяин.
Чтобы немного развеяться, отвлечься от мрачных мыслей, пошли на обход. Три этажа здания занимали обычные клинические отделения – терапия, хирургия, гинекология. В просторных палатах на одного-двух человек лежали коммерческие больные, в основном мелкие рыночники: челноки, биржевики, барыги. К их услугам была столовая с пятиразовым питанием, массажный кабинет, сауна, биллиардная, операционная, оборудованная суперсовременной техникой (искусственная почка, легкие), а также вышколенный медперсонал, готовый удовлетворить практически любые желания занедуживших рыночников, естественно, за отдельную плату. Правда, врачи тут работали не ах какие, на врачах Поюровский экономил, справедливо полагая, что таким образом сумеет подольше удержать пациента на больничной койке. Денежки с этих этажей текли негустым, но плотным ручейком, вдобавок легальные отделения служили надежным прикрытием для основного производства.
Обыкновенно Поюровский начинал обход с хирургии, сопровождаемый свитой элегантных медсестер.
В каком-то смысле это был его ежедневный сольный номер, где каждый жест и каждое слово были давным-давно отрепетированы, хотя Василий Оскарович, будучи по натуре романтиком, не избегал импровизаций, но и они строго соответствовали мизансценам. Возле состоятельных больных он задерживался подольше, с "бедняками" проводил минуту, другую, но всем успевал внушить оптимизм. Высокий, стройный, в безукоризненно отглаженном и накрахмаленном халате, с одухотворенным лицом в золотых дужках очков, с резкими, точными движениями крупных рук, с внимательной полуулыбкой, да еще в окружении длинноногих наяд, с восторгом ловивших его замечания, он производил впечатление кудесника, этакого Кио на манеже. Две-три фразы, произнесенные с профессорским апломбом, – и сколько благодарности на лицах настороженных, не избалованных культурным обхождением кидал и барыг. "О-о, батенька, вижу, вижу, пошел на поправку! Вот что значит – патентованные средства. Но – недельку придется еще полежать. Зато отсюда – прямо на Уимблдон, а?!" – и дружеский, интимный шлепок по волосатому брюху – и ответный, счастливый блеск в глазах больного. Или: "Ну что, дружок, будь я помоложе, потягались бы на кулачки, а?!
Ишь какие стати наел, а. Маня!?" Привлеченная светилом к беседе, медсестра оргастически содрогалась, рыночник млел, вздымался под одеялом тугим бугром. Про себя Василий Оскарович усмешливо прикидывал: спустить бы тебя в подвал, животное, действительно была бы польза для общества.
На сей раз, одолеваемые мрачными предчувствиями, коллеги сразу отправились вниз. Узкий коридор с люминесцентным освещением, бронированные двери, палаты, прозекторская, разделочный цех, подсобные помещения – все это занимало площадь не меньшую, чем верхние этажи. У входа их встретил дежурный, старлей Спиноза, бритоголовый спецназовец на повышенном довольствии. По-армейски доложил обстановку: происшествий нет.
Поюровский дружески пожал ему руку, Крайнюк хмуро велел застегнуть пуговичку у воротника. Не терпел старый тюремщик разгильдяйства в подчиненных, даром что сам не соблюдал никаких правил.
Помещение, куда они первым делом заглянули, больше всего напоминало переполненный трюм на невольничьем корабле: спертый воздух, полумрак, двух– и трехъярусные койки, составленные так тесно, что между ними оставались лишь узкие проходы, низкие, прокопченные потолки с сырыми проплешинами, гнилостный запах, бьющий по ноздрям. Если заполнить все лежаки, то в палату вмещалось до пятидесяти человек, но сейчас добрая половина коек пустовала: неделю назад как раз вывезли крупную партию. В этой палате содержались только взрослые особи, причем мужчины и женщины вместе. Как полагал Поюровский, такое совмещение благотворно влияло на психику доноров.
Шум в палате можно было сравнить с приглушенным гудением пчелиного роя, готовящегося к зимней спячке. Большинство пациентов пребывали в полуусыпленном состоянии, а те, кто бодрствовал, ослабленные ежедневным сливом крови, похожие на подмороженных кур, способны были издавать лишь слабые стоны.
Возраст пациентов колебался между тридцатью и сорока годами, более молодых распределяли по другим помещениям, за ними требовался более тщательный присмотр, а стариков в клинику не брали. Лечить в палате было, в общем-то, некого, отлаженный конвейер работал почти автоматически, но каждый раз, попадая сюда, Поюровский испытывал светлое чувство умиротворения. Вся суета и весь цинизм жизни оставались за порогом, здесь существа, отдаленно напоминающие людей, пребывая в равновесии с природой, смиренно дожидались своей участи, и это зрелище, исполненное глубокого философского смысла, приводило его в благоговейный экстаз. Поюровский ощущал себя почти неземным существом, может быть, Хароном, наладившим набитую пассажирами ладью к переправе через Стикс. Кого-то он еще мог столкнуть, оставить на берегу, но вряд ли это богоугодное дело. Бомжи, проститутки и прочее отребье: человеческая гниль, стираемая с чистого лика земли его мощной дланью. Он испытывал гордость оттого, что оказался способен на такое деяние, и иногда ему хотелось ободрить убывающую нечисть какой-нибудь немудреной шуткой.
– Эй, жмурики! – окликнул жизнерадостно. – У кого жалобы, просьбы?! Становись в очередь, всех приму!
Крайнюк, не любивший эти представления, не понимающий их тайного, поэтического смысла, потянул за рукав, дескать, пошли, Василий, ну что ты вечно, как маленький; но неожиданно с одной из ближайших коек поднялась лохматая голова и, светясь совершенно нормальными, ясными глазами, внятно произнесла:
– Поди сюда, доктор. Присядь на минутку.
Поюровский даже зажмурился, проверяя, не померещилось ли? Нет, не померещилось: пожилой бомж весело, бодро манил его к себе.
Поюровский, замедленно двигаясь, подошел, устроился на краю койки, больше сесть некуда.
– Слушаю вас. На что жалуетесь?
– Помилуйте, на что мне жаловаться? У меня все в порядке. Полюбоваться на тебя хочу напоследок.
Голова бомжа, обтянутая синюшной кожей, с проступившими черепными костями, почти слилась с подушкой, тем невыносимее сияли восторженные, умные глаза, завораживали Поюровского.
– Ты кто? Чего хочешь?
– Я уже никто. Больше никто. А вот ты мнишь себя победителем. Напрасно, доктор. Торжествовать осталось недолго. Срок твой вышел...
К изумлению Поюровского странный полупокойник, у которого крови осталось литра два-три, произнес какую-то длинную фразу на непонятном языке, вроде как на латыни, и улыбаясь протянул к нему сухую, дрожащую руку. Поюровский почувствовал, если тот дотронется до него своей мертвой клешней, случится что-то непоправимое, но не находил в себе силы отстраниться. На мгновение его тело будто окостенело.
Спас Крайнюк. Подошел сбоку, опустил на лицо бомжа широкую толстую ладонь, придавил, зашторил дьявольский огонь.
– У них бывают проблески, – объяснил Поюровскому. – Лучше отвернись. Вредно смотреть.
– Ну-ка, ну-ка! – напрягся Поюровский. – Убери лапу-то, убери. Пусть договорит.
Крайнюк послушался, отнял ладонь. Глаза бомжа по-прежнему смеялись, но свет из них ушел, он уже не дышал.
– Подох? – спросил Поюровский.
– Дезертировал. Можно было еще денек покачать.
– Кто такой, не в курсе?
– Откуда мне знать. Документов не держим, не регистрируем. Бомж он и есть бомж. Клементина упоминала, вроде из профессоров.
Клементина – старшая медсестра и распорядительница, пользующаяся в подвале неограниченной властью. Женщина неопределенного возраста, загадочного темперамента, по-птичьи любопытная ко всему, что исчезает. Здешняя ходячая картотека.
– Еще что говорила?
– Да чего про него говорить. Печень съедена циррозом, все остальное – тоже труха. Не стоило возиться.
Ошибка типичная, которой не избежишь, каждый третий бомж попадал к ним в таком нетоварном виде.
В гнилую кровь подмешивали консервантов – вот и весь прибыток. Поюровский прикрыл покойнику смеющиеся глаза, показалось, пальцы нырнули в череп.
Брр – неприятное ощущение!
– Слышал, как он грозил?
– Со зла это, от обиды. Не бери в голову.
В детской палате Поюровский немного оттянулся, расслабился, хотя все еще звучало в ушах зловещее предсказание. Но дети есть дети – утешение взора, как цветы. Даже здесь, в отстойнике, уложенные пачками на широких лежаках, заторможенные, с приостановленными функциями, они чудесным образом излучали радость первичного биологического синтеза. В основном сюда попадали беспризорники, к сожалению, уже подточенные, как молью, голодом, алкоголем, наркотой, а то и чахоткой, сифилисом. Их в городе, как в гражданскую, с каждым днем скоплялось все больше, гроздьями снимали их с вокзалов и с больших фешенебельных помоек по кольцевой дуге. Товару много, а толку мало, второсортный, третьесортный сырец – с одной скотинки больше тысячи не выжмешь. Но, как говорится, птичка по зернышку клюет.
Зато на чахлом фоне особенно радовали глаз полнокровные экземпляры, без дефектов и травм, поступавшие по специальным заказным каналам, из них каждый тянул не меньше, чем на десять кусков. При этом цена удваивалась, утраивалась, если сбыт производился по индивидуальным заказам, в цельном виде.
Два таких розовощеких пупсика катнулись Поюровскому под ноги – семилетняя белокурая Наташа и десятилетний Сенечка, доставленный из Подлипок. С обоими Поюровский познакомился накануне и не забыл принести гостинец: леденцы на палочке в ярких обертках.
– Что, егоза, – игриво обратился к Наташе. – Дружба крепнет?
– Крепнет-то крепнет, – рассудительно ответила девочка. – Но я по мамочке соскучилась. Хочу поскорее домой.
– Чем тебе здесь плохо? – огорчился Поюровский. – Комната большая, светлая. И смотри сколько детей. Как в пионерском лагере.
– Дети все почему-то спят. Мы только с Сенечкой вдвоем играем.
– Что такое пионерский лагерь? – поинтересовался Сенечка, с независимым видом стоявший поодаль.
– Честно говоря, не очень веселое место, малыш.
Такие летние загоны для детей. Там их целые дни заставляли маршировать на плацу и распевать пионерские песни. А тех, кто шалил, сжигали на кострах.
– Ой! – ужаснулась Наташа.
– Вот тебе и "ой"! Вам повезло, детки, вы родились совсем в другую эпоху. Ну-ка, Наталья, задери рубашонку, послушаем сердечко.
Прижался ухом к худенькой, теплой грудке, услышал ровное – тук-туку-тук – без всяких хрипов и перебоев. Осмотрел и Сенечку, который держался настороженно, будто в чем-то подозревал доброго дяденьку доктора. Эта сладкая парочка, при удачных обстоятельствах, уплывает не меньше, чем за пятьдесят штук. Вечером он ждал звонка из Калифорнии – последнее уточнение. Где-то там, на благословенных просторах цивилизованного мира помирал еще не старый автомобильный король, и эти две никчемные, забавные славянские зверушки могли растянуть его дыхание минимум на пять лет. За это стоило платить.
– А я не верю! – грубовато отрезал Сенечка, ежась от щекотавших его пальцев.
– Чему не веришь, бутуз?
– Что детей сжигали на кострах.
– Да? И почему не веришь?
– Не верю и все. Детей нельзя сжигать. Они же не дрова.
– Надо же какой упрямец. А ты веришь, Наташенька?
– Не знаю. Я спрошу у мамы, – дипломатично ответила девочка. – Пусть поскорее приедет за мной.
– Ах ты, хитрый клопик! Полетать хочешь? – подхватил завизжавшую девочку на руки, подбросил вверх, чуть не шмякнув о низкий потолок. Опустил на пол. Сзади надсадно бубнил Крайнюк:
– Пошли, Василий, хватит уже!
– Эх, Денис Степанович, – попенял в коридоре Поюровский. – Скучный ты человек. Нет в тебе поэзии...
Навстречу вылетела Клементина.
– Доктор, доктор, вас к телефону!
Он прошел за ней в ординаторскую, чувствуя, как засосало под ложечкой. Кто же мог разыскать его здесь, по какой срочной надобности?
Узнал Шахова не сразу, у того был незнакомо-придушенный голос, будто его черти прижали наконец.
– Василий Оскарович, надо срочно встретиться.
– У меня такой необходимости нет.
– Василий, забудь обиды. Сейчас не время. Плохие новости. Очень плохие.
– У вас уж, видно, других не бывает.
Трубка скрипнула зубами Шахова. Похоже, крепко припекло скота.
– Василий Оскарович, перестань паясничать! Имя Квебекова тебе что-нибудь говорит?
– Нет, слава Богу.
– А фамилия Архангельского?
– Первый раз слышу.
– Хорошо бы нам их вообще не слышать. Очень серьезные люди...
"Блефует или нет", – подумал Поюровский. – "Если блефует, то чересчур натурально".
– Что вы от меня хотите. Шахов? Что вы все юлите, как коммунист на исповеди?
– Поговорим при встрече, это в наших общих интересах. Не возражаешь, подскочу прямо сейчас?
– Не возражаю, – сказал Поюровский...
Мальчик Сенечка отвел подружку в укромный уголок, подальше от входной двери. Им никто не мешал разговаривать. Остальные обитатели палаты не подавали почти никаких признаков жизни, лишь изредка переворачивались с боку на бок. Их даже не кормили. Иногда приходила свирепая тетка Клема с каким-то мужиком в черном халате, втыкала в голубоватые тельца иглу и сливала кровь в стеклянные баночки. Это было удивительно и страшно. Намного страшнее, чем кошмары на улице Вязов.
Мальчик и девочка сидели на кровати, держась за руки.
– Он все врет, – сказал Сенечка. – Они нас не отпустят.
– Почему?
– Ты что, глупая? Мы же похищенные. Здесь все дети похищенные. Вон их сколько, сорок штук.
– И что с нами будет?
– Некоторых выкупят, у других кровь отсосут. Им же кровь нужна.
– Зачем?
Сенечка поморщился, : он давно убедился, что у девчонок мозги варят туго.
– У тебя мама богатая?
– Богатая.
– Значит, тебя выкупят.
– А тебя?
– Вряд ли. Папаню на бутылку-то не расколешь. Он рад будет избавиться от лишнего рта.
Девочке пришла в голову счастливая мысль.
– Не горюй, Сенечка. У мамочки хватит денег. Я ее попрошу. Она нас обоих выкупит.
Семен раздраженно отбросил ее руку.
– Ты даешь, Натка. Кому нужен чужой ребенок?
Своих бы прокормить. Нет, надо придумать что-то другое.
– Что, Сенечка?
– Побег – вот что. Можешь посидеть минутку молча?
– Конечно, могу.
– Вот и сиди. Не мешай сосредоточиться.
Наташа тихонько вздохнула. Она влюбилась в Сенечку со вчерашнего дня, как только его увидела, но он казался ей чересчур упрямым. Она не верила, что все так ужасно, как он говорит. Он нарочно ее пугает, чтобы еще больше очаровать. Все мальчишки одинаковые.
Они думают, что если как следует напугать, то девочка сразу растает. На самом деле все, что с ними происходит – и эта огромная комната, и эти широкие кровати, и эти непросыпающиеся дети – все это какая-то большая игра, которая закончится благополучно, как все остальные игры.
– Сосредотачивайся, – кокетливо шепнула она, – а я помечтаю, ладно?
Сенечка пренебрежительно цыкнул зубом, плюнул на пол и растер плевок голой пяткой.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?