Читать книгу "Понятие преступления"

До сих пор мы выделяли различные стороны субъекта преступления – его вменяемость и ее дифференциацию, возраст субъекта, специального субъекта. Однако в теории уже возникает вопрос о классификации собственно субъекта. Особенно остро он встает в связи с соучастием.

Дело в том, что субъект преступления как нечто единое осуществляет различные функции, достаточно жестко дифференцированные в законе: субъектом преступления являются и исполнители, и организаторы, и подстрекатели, и пособники. Противники могут возразить, что незачем писать о соучастии, раскрывая субъекта преступления; дескать традиционно они разделены. Ваш покорный слуга мог бы с этим согласиться, особенно на фоне достаточно широко опубликованных собственных работ о соучастии,[1035]1035
  Козлов А. П. 1) Виды и формы соучастия. Красноярск, 1992; 2) Соучастие: традиции и реальность. Красноярск, 2000; 3) Соучастие в уголовном праве. СПб., 2001.


[Закрыть] если бы не несколько моментов: во-первых, в соучастии выделяют виды соучастников как различных субъектов преступления с самостоятельными функциями; во-вторых, возникают определенные проблемы исполнителя преступления, в определенной части не вписывающегося в соучастие, но в чистом виде не являющегося и индивидуально действующим лицом; в-третьих, теория и практика все настойчивее признают групповым преступлением (преступной группой) объединение лиц, не являющихся субъектами преступления. Именно поэтому возникает необходимость решить указанные проблемы на общем уровне применительно к преступлению и его субъекту.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что субъект преступления выступает как бы на двух уровнях: с одной стороны, он является индивидуально действующим лицом, с другой – представляет собой лиц, действующих в соучастии. И там, и здесь мы имеем дело с субъектом преступления. Индивидуально действующее лицо – это субъект, выполняющий объективную сторону вида преступления (кражи, хулиганства, взяточничества и т. д.); соучастники – лица, выполняющие различные функции, в том числе и объективную сторону вида преступления. Таким образом, у индивидуально действующих лиц и лиц, действующих в соучастии, имеется одно общее – они целиком или в определенной части совершают действия, создающие объективную сторону вида преступления. При этом индивидуально действующих лиц в теории просто называют субъектами преступления, тогда как аналогичных соучастников – исполнителями. Подобное, на наш взгляд, неприемлемо, поскольку относительно лица, совершившего узконаправленное действие (исполнительство), применяется общий термин (субъект преступления), призванный охватывать лиц с различными функциями; непозволительно отождествлять термины, охватывающие заведомо различные по объему факторы. Отсюда напрашивается вывод об обязательной однозначности используемой терминологии; и относительно лиц, выполняющих объективную сторону вида преступления, определяющим термином нужно признавать «исполнитель» вне зависимости от того, имеем мы дело с единолично действующим лицом или с соучастником.

Только при таком подходе становится возможным и решение следующей проблемы. В теории уголовного права, на практике, а сейчас уже и в действующем уголовном законе введено в структуру исполнителя как соучастника (не нужно забывать, что многие специалисты признают исполнителя только категорией соучастия, из этого же исходит и закон, признающий исполнителя видом соучастников, – ст. 33 УК) лицо, «совершившее преступление посредством использования других лиц, не подлежащих уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или других обстоятельств, предусмотренных настоящим Кодексом» (ч. 2 ст. 33 УК). Иными словами, здесь речь идет о подстрекательстве надлежащим субъектом преступления к осуществлению общественно опасного поведения несубъекта, т. е. об уголовно-правовом действии только одного субъекта, когда второе лицо является лишь орудием в руках первого, удлинением его руки (опосредованное причинение). Естественно, подобное «совместное» поведение соучастием не должно быть признано, и то, что закон ввел его в структуру соучастия, следует считать недоразумением.

Вот эта странная ситуация, когда действие лица не является соучастием и в то же время его нельзя считать в чистом виде единоличным поведением из-за фиктивной «совместности», должна быть разрешена каким-то иным образом. В литературе уже было предложено выделить исполнителя за рамки соучастия и ввести туда опосредованное причинение как разновидность единоличного исполнения.[1036]1036
  Ушаков А. В. Групповое преступление и смежные с ним формы преступной деятельности. Калинин, 1978. С. 51–56; Афиногенов С. В. Соучастие в преступлении (понятие, виды, формы): Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1991. С. 9; и др.


[Закрыть] Аргументацию противников подобного, что здесь речь идет просто о субъекте преступления,[1037]1037
  Бурчак Ф. Г. Учение о соучастии по советскому уголовному праву. Киев, 1969. С. 135.


[Закрыть] нельзя признать удачной, поскольку понятие «субъекта» шире по объему понятия «исполнителя» и выделение исполнителя за рамки соучастия ничуть не изменяет понятия субъекта преступления как включающего в себя и исполнителя. Просто в таком случае станет более понятной структура и субъекта преступления, и его составляющей – исполнителя.

Выводя исполнителя за пределы соучастия, мы можем урегулировать его в рамках главы 4 действующего УК, регламентирующей субъекта преступления. Это вполне оправдано хотя бы потому, что уголовный закон не оперирует термином «субъект», и введение в него категории исполнителя лишь уточнит ситуацию. Представляется, что данная глава может быть завершена ст. 23¹ УК следующего наименования и содержания: «Исполнитель преступления. 1. Субъектом преступления являются исполнители, организаторы, подстрекатели и пособники. 2. Исполнитель – лицо, совершающее непосредственно или опосредованно действия по причинению вреда. Исполнителем, опосредованно причиняющим вред, следует признавать лицо, использующее несубъекта (не достигшего законом установленного возраста, невменяемого, невиновного лица) для причинения вреда, составляющего вид преступления. 3. Исполнитель действует единолично либо в соучастии». При такой регламентации все становится на свои места: опосредованный причинитель объявлен единолично действующим исполнителем, который как таковой может действовать и в соучастии.

Подобный подход известен уже некоторым уголовно-правовым системам. Так, согласно ст. 27 УК Испании «подлежат уголовной ответственности за преступления или проступки исполнители и соучастники»; и далее в ст. 28 регламентируются исполнители, а в ст. 29 – соучастники. Разумеется, трудно согласиться со столь жестким противопоставлением исполнителя и соучастников, ведь исполнитель иногда действует и в соучастии, т. е. является соучастником, тем не менее обращаем внимание на отделение исполнителя от иных соучастников. Также и в УК Латвийской Республики отдельно урегулированы исполнитель (ст. 17 УК) и соучастники (ст. 20 УК); при этом исполнитель определен следующим образом: «Исполнителем преступного деяния признается лицо, непосредственно совершившее преступное деяние или использовавшее для его совершения другое лицо, которое в соответствии с положениями настоящего закона не привлекается к уголовной ответственности», что максимально приближено к истине.

При таком подходе, разумеется, нет смысла оставлять в ч. 1 ст. 33 УК упоминание о признании соучастниками исполнителя и регламентацию исполнителя (полностью ч. 2 ст. 33 УК).

Но особенно беспредельно, на наш взгляд, бытующее в уголовном праве (в теории и на практике) и в криминологии положение о том, что групповое преступление (преступная группа) может быть создано и несубъектами преступления. Данное положение нами было уже подвергнуто критике,[1038]1038
  Козлов А. П. Соучастие: традиции и реальность. С. 42–50.


[Закрыть] и в целом возвращаться к нему смысла не видим. Скажем лишь то, что имеет непосредственное отношения к данному разделу, – у несубъектов преступления отсутствует субъективная сторона преступления, и потому их поведение не может быть признано ни групповым преступлением, ни преступной группой, поскольку ничего общего с преступлением, преступным оно не имеет, в противном случае возникает объективное вменение, запрещенное уголовным законом (ч. 2 ст. 5 УК).

Второе направление в исследовании специальных субъектов заключается в их классификации. Особо острых дискуссий в теории уголовного права по данному вопросу не наблюдается, хотя разными авторами предлагаются различные классификации. Так, екатеринбургские ученые делят специального субъекта по различным основаниям на следующие группы: 1) характеризующие правовое положение лица, 2) характеризующие должность или профессию лица, 3) характеризующие демографические признаки или состояние здоровья, 4) характеризующие взаимоотношение субъекта с потерпевшим и 5) характеризующие прошлую антиобщественную деятельность субъекта.[1039]1039
  Уголовное право. Общая часть. М., 1998. С. 179.


[Закрыть] По мнению ученых МГУ, могут быть выделены специальные субъекты по трем основаниям: 1) по социальной роли и правовому положению субъекта; 2) по физическим свойствам субъекта и 3) по взаимоотношению субъекта с потерпевшим.[1040]1040
  Курс уголовного права. С. 286.


[Закрыть] По мнению А. Н. Игнатова, классификация специального субъекта может быть произведена по следующим основаниям: 1) по гражданской принадлежности, 2) по демографическим признакам, 3) по должностному положению, 4) по профессиональной деятельности, 5) по воинской службе, 6) по особому отношению к потерпевшему, 7) по выполнению специальных обязанностей, 8) по особому правовому статусу, 9) по соматическому состоянию.[1041]1041
  Уголовное право России. Т. 1. М., 1999. С. 165.


[Закрыть] Р. И. Михеев считает, что специального субъекта можно классифицировать в зависимости от: социальной роли и правового статуса лица, служебного положения, рода занятий, профессии, особенности выполняемой работы, отношения к правосудию, отношения к военной службе, родственных и иных отношений с потерпевшим, демографических характеристик, психофизических свойств и качества лица, правового положения привлеченного к уголовной ответственности и др.[1042]1042
  Российское уголовное право. Т. 1. Владивосток, 1999. С. 339.


[Закрыть] Даже этот небольшой по объему перечень источников показывает большой разброс мнений по поводу выбора первоначальных оснований классификации специального субъекта. Особенно настораживает последняя позиция, которая не имеет ограничений, словно в уголовном законе безразмерное количество специальных субъектов. На самом деле, это не так; даже если мы по каждой норме со специальным субъектом найдем свое основание, все равно будет жесткий перечень признаков, по которым выделяют его, поэтому здесь «и др.» явно не годится.

Тем не менее нужно признать, что все авторы пишут об одном и том же, они пытаются придать более или менее жесткие формальные рамки тому, что уже отражено в законе, но каждый подходит к этому по-своему. Единственное, что у всех авторов является общим, – классификация на родовидовых уровнях. Подобный подход является единственно верным, только необходимо жестко выдерживать его и не смешивать родовые, видовые и подвидовые признаки (основания). На наш взгляд, во-первых, не следует выделять очень неопределенное основание – правовое положение лица, поскольку всему, что выделено в уголовном законе, свойственно именно правовое положение. Во-вторых, на родовом уровне следует выделить а) социальную роль лица; б) его демографические характеристики; в) психофизические свойства и качества. Данные основания полностью исключают друг друга и потому являются надлежащими классами одной классификации. В-третьих, каждый из них на видовом уровне соответственно может быть разделен на подклассы: социальная роль лица – в зависимости от рода занятий (в свою очередь – от должностного положения, выполняемой профессии, иной деятельности), гражданства (в свою очередь – граждане, иностранцы, апатриды), взаимоотношения субъекта с потерпевшим (в свою очередь – родители, дети, опекуны, педагоги, обязанные воспитывать, участники судебного процесса и осужденные); демографические признаки – в зависимости от пола (считаем неоправданным выделение специального субъекта по возрасту, поскольку всегда в случаях дифференциации возраста в законе мы просто имеем дифференциацию общего субъекта, дифференциацию общего признака); психофизическая характеристика – в зависимости от состояния здоровья. В-четвертых, возможна и более глубокая дифференциация специального субъекта на подвидовых уровнях.

В приведенной классификации особые нарекания может вызвать выделение участников судебного процесса и осужденных по их связи с потерпевшим, поскольку в уголовном процессе принято признавать потерпевшим физическое и юридическое лицо (ст. 42 УПК РФ); поэтому при посягательствах на безопасность государства, безопасность общества, здоровье населения и т. д. потерпевшей стороной выступают государство, общество, население и т. д. При социализме это не было так заметно, поскольку государство полностью отождествляло себя с обществом и населением. Сегодня их различие более очевидно и поэтому отраженная в приговоре фраза «Именем Российской Федерации» свидетельствует лишь о деятельности суда от лица государства и не исключает признания потерпевшим и соответствующих юридических лиц. И второе, что может вызвать и уже вызывает критику,[1043]1043
  Курс уголовного права. Т. 1. С. 286.


[Закрыть] – отнесение к субъективным признакам неоднократности и рецидива.[1044]1044
  Уголовное право. Общая часть. М., 1998. С. 179.


[Закрыть] Ваш покорный слуга является сторонником критикуемой позиции и свое мнение по данному поводу уже высказывал,[1045]1045
  Козлов А. П. Механизм построения уголовно-правовых санкций. Красноярск, 1998. С. 257–258.


[Закрыть] более глубокое исследование вопроса предполагается осуществить чуть далее.

Итак, из всего изложенного выше следует, что субъективная сторона преступления представляет собой обычные способности человека оценивать собственное поведение и руководить им, «приправленные» его отрицательным отношением к тем или иным сторонам жизни существующего общества, пониманием того, что он действует вопреки общепризнанным интересам общества. Именно последняя «добавка» превращает обычное психическое отношение человека к своему поступку в субъективную сторону преступления.

Отсюда определение субъективной стороны преступления, предлагаемое теорией уголовного права, у различных авторов особых различий не имеет. Под субъективной стороной преступления понимают «психическое отношение лица к совершаемому им преступлению, которое характеризуется конкретной формой вины, мотивом и целью преступления»;[1046]1046
  Курс советского уголовного права. Т. 1. Л., 1968. С. 404.


[Закрыть] «психическая деятельность лица, непосредственно связанная с совершением преступления»;[1047]1047
  Российское уголовное право. М., 1997. С. 132.


[Закрыть] «элемент состава преступления, дающий представление о внутренних психических процессах, происходящих в сознании и воле лица, совершающего преступление, характеризующийся конкретной формой вины, мотивом, целью и эмоциями»;[1048]1048
  Уголовное право. Общая часть. М., 1998. С. 181.


[Закрыть] «психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию»;[1049]1049
  Российское уголовное право: Курс лекций. Т. 1. Владивосток, 1999. С. 384.


[Закрыть] «психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию, характеризующееся виной, мотивом, целью и эмоциями».[1050]1050
  Курс уголовного права. Т. 1. М., 1999. С. 291.


[Закрыть] Можно привести и позиции других авторов, однако в целом они говорят об одном и том же.

Этим общим является то, что субъективной стороной преступления признаются психическое отношение к совершаемому преступлению, психическая деятельность или психические процессы, связанные с преступлением, т. е. всегда юристы определяют анализируемую категорию через психику человека.

Различаются определения по нескольким признакам. Во-первых, Н. К. Семернева пишет о том, что субъективная сторона – это психические процессы, происходящие в сознании и воле лица. На наш взгляд, подобный подход просто не оправдан, поскольку даже психологи не имеют однозначного решения по поводу наличия воли как психического феномена; вашему покорному слуге также не удалось ее вычленить. Кроме того, автор совершенно не верно противопоставляет сознание и волю, словно последняя (если даже мы ее признаем как действенность, степень активности мышления) существует помимо первого, существует как бессознательное. Во-вторых, некоторые авторы вносят в определение элементы субъективной стороны, другие же не делают этого. На наш взгляд, правы первые, поскольку в любом определении крайне важно установить объем явления во избежание судебного произвола, и жесткий перечень элементов явления именно этому способствует. В-третьих, разные авторы по-разному представляют объем элементов, составляющих субъективную сторону: одни указывают на вину, мотив и цель; другие же добавляют к ним эмоции; более широко элементы субъективной стороны в теории уголовного права не представлены. Возникает не простая проблема установления объема субъективной стороны, круга элементов, входящих в ее структуру.

Поскольку субъективная сторона преступления – это прежде всего психическое отношение, необходимо понять суть последнего. Само понятие «психическое отношение» показывает, что кроме психического существует еще какое-то отношение. И действительно, официальная философия свидетельствует, что еще со времен Аристотеля «свойства и состояния принадлежат… к числу отношений. Следовательно, понятие отношения имеет вполне объективное содержание, ибо отражает реально существующие, соотносящиеся друг с другом вещи».[1051]1051
  Райбекас А. Я. Категории вещь, свойство, отношение. Красноярск, 2000. С. 23.


[Закрыть] «Категория отношения у Гегеля объемлет все многообразие реальных (природных) и их логических образов (отношения между понятиями и т. п.). Гегель, по сути дела, показал, откуда следует категориальный статус этого понятия. В самом деле, уже при рассмотрении вещи как меры (качественно определенного количества) (курсив мой. – А. К.) выясняется не только противоречивая природа вещи, но и то, что в этом своем качестве (меры) она суть отношение…»[1052]1052
  Там же. С. 89.


[Закрыть] Таким образом, мы имеем отношения двух уровней: мера и вещь как отношение и логическое представление о ней как отношение. На наш взгляд, это слишком. Я специально наблюдал через замочную скважину за стулом в кабинете; и ни днем, ни ночью, ни вчера, ни сегодня ничего особенного не заметил: стоит деревянный стул и никакого отношения. Разумеется, каждая вещь обладает своими свойствами, признаками (стул деревянный, имеет свой вес, объем, форму), однако это само по себе вовсе не означает того, что признак, свойство суть отношение. Готов согласиться, что они выступают в качестве основания для отношения, но не собственно отношения. Ведь не случайно сам же А. Я. Райбекас пишет: «Свои различия вещи обнаруживают лишь в сравнении с чем-нибудь, в отношении к чему-нибудь». Действительно, лишь в сравнении возникает соотношение, но сама по себе вещь не находится в сравнении, она находится либо в покое, либо в динамике, но никакого сравнения, а, соответственно, отношения нет и в помине. Сравнение – прерогатива человеческого разума; это мы сравниваем вещи, соотносим их по признакам и свойствам, занимаемся их соотношением. Без анализа вещей и их сравнения нет и не может быть отношения. И не случайно опять-таки в выделенной нами части высказывания автора речь идет о рассмотрении вещи как меры, поскольку сама вещь не является мерой; только мы при анализе придаем ей значение той или иной меры (вещь может быть длиною в 25,4 мм или в 1 дюйм – одна вещь, одна длина, но разные меры длины). Не думаю, что философы всего этого не понимают. Просто мне не понятно, ради чего явлению придают то, чего в нем нет; зачем свойство, признак явления именовать еще и отношением, тогда как они являются лишь основанием отношения. Если это касается динамики явления (вещи), то и в этом случае «отношение» не играет никакой роли до появления другой вещи (явления). Отсюда более понятно несколько иное представление о данной категории: «Отношение – взаиморасположение объектов и их свойств»;[1053]1053
  Психология: Словарь. М., 1990. С. 258.


[Закрыть] «отношение – категория, характеризующая взаимозависимость элементов определенной системы»;[1054]1054
  Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 470.


[Закрыть] т. е. отношение – суть связь вещей, а не сами вещи. Собственно, именно об этом всегда писал А. Я. Райбекас, в том числе и в качестве автора статьи в Философской энциклопедии: мало того, он убеждает в том, что отношение не имеет самостоятельного бытия.[1055]1055
  Райбекас А. Я. Указ. соч. С. 122.


[Закрыть] Подобное лишь увеличивает сомнения по поводу необходимости признания свойства вещи отношением и придания вещи характера отношения. Ведь совершенно очевидно, что если нечто не имеет самостоятельного бытия, то оно не может быть просто признано вещью или ее мерой, поскольку последняя всегда материализована.

Похоже на то, что отношение как взаимозависимость элементов какой-либо системы является объективной категорией. Сознание лишь сравнивает явления по их свойствам и признакам и констатирует наличие отношения, углубляя познание его.

Что же в таком случае представляет собой психическое отношение лица к им содеянному? Прежде всего, это постановка цели, выработка требования достижения ее, сравнение путей и способов достижения цели, выбор одного и них; и все это на фоне способности лица оценивать собственное поведение и руководить им; это всегда сравнение определенной массы возможных вещей (поступков, способов действия, собственно вещей) и выбор одного будущего действительного. Отсюда психическое отношение при совершении преступления мало чем отличается от психического анализа любого другого объективного отношения: оно заключается в том, что все это происходит в самом человеке, в его сознании, когда реально еще не существует отношения вещей, мало того, это отношение вещей в полном объеме никогда не возникнет, оно имеет место только в сознании, там «перемалывается», и в действительность «выбрасывается» одно выбранное. Тем не менее отличие есть, поскольку в уголовном праве речь идет об асоциальном психическом отношении лица к его асоциальному поведению, т. е. вроде бы о чем-то чисто субъективном, когда объективное (поведение) и отношение к нему субъекта выступают в качестве самостоятельных категорий. Не противоречит ли подобное общефилософскому представлению об отношении как объективной категории, как взаимозависимости вещей?

Вроде бы противоречит, поскольку здесь нет ни нескольких вещей, ни отношения их как взаиморасположения вещей, взаимозависимости элементов системы. Тем не менее психология разработала концепцию отношений личности как «совокупность теоретических представлений, согласно которым психологическим ядром личности является индивидуально-целостная система ее субъективно-оценочных, сознательно-избирательных отношений (курсив мой. – А. К.) к действительности, представляющая собой интериоризованный опыт отношения с другими людьми в условиях социального окружения».[1056]1056
  Психология: Словарь. М., 1990. С. 258.


[Закрыть] Отсюда «в психологическом плане отношение человека представляет собой субъективную, внутреннюю индивидуально-избирательную сторону его многогранных связей с различными сторонами действительности и со всей действительностью в целом».[1057]1057
  Мясищев В. Н. Личность и неврозы. Л., 1960. С. 82.


[Закрыть] Именно на этой основе психология и не использует понятие «вещь» применительно к отношению, а говорит о взаиморасположении объектов, в качестве которых могут выступать и категории сознания. Но и в философском определении отношения понятие «вещь», как мы видим, не используется; данная категория возникает лишь при расширенном толковании отношения. И поскольку философия определяет отношение как взаимозависимость элементов определенной системы, а личность в свою очередь признана системой, постольку философское определение отношения представляется и для психологии более предпочтительным.

Основой психического отношения личности, в том числе и к своим поступкам является вменяемость. Способности лица оценивать собственное поведение и руководить им, как выше уже было сказано, представляют собой познание действительного и познание будущего (предвидение своих действий и предвидение их результатов) на фоне той или иной степени самоконтроля. Однако основным при этом, по крайней мере для установления субъективной стороны преступления, остается то, как возникает психическое отношение лица к своему поступку. Вне всякого сомнения, по общему правилу, оно появляется до начала поведения, действия; достаточно вспомнить слова К. Маркса об отличии архитектора от пчелы, которое заключается в построении последним модели здания сначала в сознании, чего пчела не делает;[1058]1058
  Цит. по: Дурманов Н. Д. Понятие преступления. М.; Л., 1948. С. 38.


[Закрыть] это положение можно распространить на основную массу человеческих поступков. Разумеется, не всегда человек моделирует будущее поведение, довольно часто подобному мешает отсутствие объективной информации для предвидения, неготовность самого лица к восприятию имеющейся информации в силу тех или иных обстоятельств, отсутствие желания лица «заглянуть» в будущее и т. п. В таких ситуациях довольно часто мы и говорим об ущербной вменяемости и ее последствиях.

По существу, способности лица включают в себя социально-детерминационную и потребностно-мотивационные сферы со всеми их составляющими и взаимосвязями: отражением и восприятием, ценностными ориентациями и установками, потребностями, целями, мотивами и т. д. Все элементы психики в той или иной степени задействованы в познании и, соответственно, в способностях лица оценивать свое поведение и руководить им.

Зависимость вменяемости, а вместе с ней и психического отношения от социально-детерминационной сферы носит не простой характер. Дело в том, что отражение, восприятие окружающего мира всегда индивидуально-избирательны, они возникают лишь тогда и в таком объеме, когда и насколько субъект заинтересован в этом отражении и особенно в восприятии; и если отражаться в психике может всякая всячина (сознание «скользит» по «картинке» реального мира без актуализации чего-либо), то восприятие сознанием того или иного фрагмента действительности возможно только в результате актуализации этого фрагмента, определенной заинтересованности лица в нем с дальнейшим закреплением его в сознании. Такая индивидуальная избирательность влечет за собой естественную ошибку неполного отражения окружающего мира и, соответственно, его познания.

Другая особенность психического отношения лица при совершении преступления заключается в выборе лицом специфического (асоциального) пути и способа поведения. Социально-негативная суть субъективной стороны преступления заключается в асоциальной направленности возможного поведения, в асоциальности ценностных ориентаций, установок и потребностно-мотивационной сферы. Отсюда становится понятной и структура субъективной стороны преступления, которая отличается от психики законопослушного человека только асоциальностью психических процессов и отношений. Однако асоциальные ценностные ориентации и установки самостоятельного значения в праве не имеют, поскольку в конечном счете находят отражение в асоциальной потребностно-мотивационной сфере (как было выше сказано, и интересы, и потребности, и цели, и мотивы создают ценностные ориентации в их развитии, которые в итоге могут становиться установками). Учитывая такое первичное значение потребностно-мотивационных сфер, мы и исходим из их основной значимости и для уголовного права в качестве составляющих субъективную сторону. Понимая дискуссионность такого подхода, мы тем не менее убеждены, что первоосновой ценностных ориентаций и установок как психических категорий более высокого уровня служили именно примитивные потребности и мотивы; разумеется, в последующем потребностно-мотивационные и социально-детерминационные сферы носили все более и более взаимообусловливающий характер (первые все более и более обогащали вторые, в то же время вторые становились все более и более значимыми в формировании первых).

Итак, при установлении структуры субъективной стороны преступления как чего-то вырванного из всеобщей причинной связи необходимо исходить из степени отражения в сознании и восприятия им окружающего мира, связанного с поведением лица, степени асоциальности ценностных ориентаций и установок и зависимых от них потребностно-мотивационных сфер. В результате мы должны ввести в субъективную сторону цели и мотивы, а возможно, и потребности. Сюда же следует включать и вину, что традиционно делает уголовное право, придавая вине основополагающее значение в субъективной стороне.

И последнее, что необходимо решить применительно к структуре субъективной стороны преступления, – включать ли в нее эмоции. Из приведенных выше определений субъективной стороны преступления видно, что не все авторы включают в ее структуру эмоции. Вместе с тем некоторые из тех, кто включает эмоции в субъективную сторону, ограничивают их связью с мотивами.[1059]1059
  Российское уголовное право. Общая часть. М., 1997. С. 133.


[Закрыть] Кто же из них прав? Попробуем разобраться.

Во-первых, вменяемость как элемент субъекта преступления является носителем субъективной стороны, ее основой в определенной части. Отсюда вменяемость выступает фундаментом вины, мотива и цели как структурных элементов субъективной стороны, именно на ней они базируются.

Во-вторых, в философии выделены разумная и чувственная сферы сознания (мышления); они являются самостоятельными параллельно существующими категориями. Вместе с тем это не параллельные прямые, а параллельные волокна, которые переплетены. Мало того, переплетены как взаимоисключающие категории – чем больше эмоций, тем меньше разума и наоборот, они как бы взаимно поглощают друг друга либо в той или иной части, либо полностью в психике конкретного человека. Эмоции (чувства) в сознании человека лишь один из способов восприятия и в целом детерминации; второй способ – через разум. Ничего другого, похоже, в мышлении нет. Сознание человека при совершении преступления характеризуется тем же самым. В нем ничего нет, кроме разума и чувств (эмоций).

В-третьих, разум и чувства своим переплетением «просекают» вменяемость как способность оценивать характер собственных действий и руководить ими. Вменяемость, по сути, – это определенная, в каждом конкретном случае существования конкретной психики специфическая совокупность разума и чувств. Переплетенные разум и чувства, создавая вменяемость, одновременно как бы деформируют ее в зависимости от интенсивности того и другого, – чем больше разума, тем выше вменяемость, чем больше чувств, тем она ниже: в каждом конкретном случае она будет такой, какими выступают переплетенные разум и чувства (больше чувств – меньше разума, и наоборот).

В-четвертых, тем самым разум и чувства своим переплетением «просекают» субъективную сторону, превращая ее в совокупность разумного и чувственного.

В-пятых, эмоции наряду с разумом – основополагающие категории любой психической деятельности, родовые категории в отличие от вины, мотива и цели, которые выступают в качестве видовых.

В-шестых, поскольку субъективная сторона преступления и вменяемость – взаимосвязанные родовидовые категории, постольку разум и чувства в своем переплетении «просекают» и то, и другое, создавая некое единое чувственно-разумное поле.

В-седьмых, в субъективной стороне нет самостоятельного элемента – эмоций, который бы входил в субъективную сторону наравне с виной, мотивами и целями. Такое было бы возможно лишь при одном условии – если мы признаем вину, мотивы, цели чисто разумными категориями. Подобные выводы в психологии присутствуют: «Функция контролирования осуществляется мотивом не непосредственно, а через механизм “эмоциональной коррекции” поведения: эмоции оценивают личностный смысл происходящих событий и в случае несоответствия этого смысла мотиву изменяют общую направленность деятельности личности».[1060]1060
  Психология: Словарь. С. 219.


[Закрыть] В результате эмоции выводятся за пределы мотива. На наш взгляд, это не соответствует истине. 1) Трудно представить себе интересы и потребности без эмоциональной базы; «потребностное состояние связано: с возбуждением определенных чувствительных центров…; с возбуждением центров эмоций…»; скорее всего, и интересы, и потребности носят разумно-чувственные начала. 2) Потребностно-мотивационная сфера представляет собой единое целое, связанное возможным результатом и его достижением. 3) Даже если согласиться с мнением, выраженным в психологии, и признать мотив чисто рациональной категорией, то и в этом случае нельзя не отметить сохранение чувственного начала, заложенного в интересах и потребностях, во всей потребностно-мотивационной сфере в ее динамике. Чувства никуда не могут деваться вплоть до достижения результата. 4) Однако такого допускать нельзя, поскольку мотив должен быть субъективно привлекательным, в противном случае он перестанет быть мотивом поведения данного лица. 5) Именно поэтому и цель, и мотив базируются на тех же самых разумно-чувственных началах, что и интерес, и потребность. Отсюда признание мотива только рациональной категорией неприемлемо, поскольку указанные психические категории образуются всегда на переплетении разума и чувств; если бы потребностно-мотивационная сфера всегда базировалась только на разуме, человечество избежало бы множества ошибок. Разум и чувства в своей конкретной совокупности создают исключительно индивидуальные вину, мотив, цель, как бы деформируя их применительно к конкретному случаю.