Читать книгу "Понятие преступления"

Сказанное позволяет, на наш взгляд, заявить о том, что эмоции как одна из категорий, создающих потребностно-мотивационную сферу в целом, не могут входить самостоятельным элементом наряду с мотивом и целью в структуру субъективной стороны преступления. Точнее, здесь мы сталкиваемся с различными классификациями субъективной стороны преступления: по характеру познания она состоит из двух элементов – разума и чувства, по динамике развития по направлению к желаемому результату – потребностно-мотивационных сфер и вины.

Потребностно-мотивационные сферы при совершении преступления не столь и очевидная тема. В первом приближении главной проблемой является их понимание в уголовном праве. Дело в том, что рассматривая данный вопрос, следует акцентировать внимание на наличии двух уровней потребностно-мотивационных сфер – доминирующей, главной и дополнительной, вспомогательной, о чем выше уже было сказано. Но этого мало. Нужно признать еще и то, что потребностно-мотивационная сфера совершения преступления всегда вспомогательная, дополнительная; она является лишь продолжением доминирующей сферы или включается в ее структуру (лицу нужно наследство, оно может дождаться легального его получения или достигнуть результата преступным путем).

Правда, при этом возникает дополнительный вопрос: не противоречит ли подобное сути причинной связи в уголовном праве, когда мы вынужденно вырываем из всеобщей, бесконечной и безначальной связи какое-то звено, признаем его преступлением и рассматриваем только его, поскольку мы как бы продлеваем исследование за пределы преступления, выводим доминирующую сферу за рамки преступления. В определенной степени противоречит, но беда в том, что, во-первых, доминирующая сфера выступает в качестве причины действия лица вне зависимости от того, социально оно или асоциально и как таковая может быть выброшена за пределы преступления и уголовного права с передачей ее криминологии и соответствующим обеднением понимания преступления, и, во-вторых, наука уголовного права оперирует целями и мотивами, которые входят именно в доминирующие потребностно-мотивационные сферы, именно они исследуются в уголовном праве, именно на них обращено пристальное внимание юристов, именно здесь ищут криминально значимые цели и мотивы, т. е. не те, которыми она должна оперировать. Только на основе данных положений мы и обращаемся к выделению доминирующих и дополнительных потребностно-мотивационных сфер. Другое дело, является ли доминирующая мотивационная сфера составляющей субъективной стороны преступления. Ответ на этот вопрос мы и попытаемся дать.

Что касается данной сферы, то нужно признать, что в существующей теории уголовного права признается значимой не вся потребностно-мотивационная сфера, а лишь цели и мотивы, но иногда законодатель указывает на интересы как объект посягательства, что выше нами признано необоснованным. Такой традиционный подход связан с некоторыми факторами. Во-первых, государство и общество не придают существенного значения интересам и потребностям, дескать, цели и мотивы – это факторы, создающие преступления, а потребность всегда избирательна, у лица есть свобода выбора. Во-вторых, на наш взгляд, государству просто неприятно обращение к такой категории, как «нужда», – суть «потребность». Разумеется, нужда носит различные оттенки, однако в России во все времена для основной массы населения нужда была тем, что «хватает за горло и держит». В такой ситуации признавать нужду чем-то основополагающим в преступлении (право всегда было и всегда будет политическим феноменом) означает вымазать собственные ворота черной краской. В-третьих, по указанной и другим причинам теория уголовного права, похоже, никогда жестко не связывала потребности с целями и мотивами, последние существовали как нечто самостоятельное, не имеющее никакого отношения к потребностям.

Поскольку это не так, поскольку цели и мотивы являются непосредственным продолжением и наращиванием на потребности, постольку потребности становятся таким же необходимым в совершении преступления, как и цели с мотивами. Именно поэтому потребности также входят в субъективную сторону преступления и должны быть соответствующим образом изучены. Но какие потребности?

Потребности в обществе носят различный характер: в качестве таковой понимают «нужду» миллионера в сотом коллекционном автомобиле или «нужду» дочери Генерального Секретаря ЦК КПСС в очередном бриллиантовом колье, и нужду в предмете, без которого можно обойтись, но который в хозяйстве может пригодиться; и нужду исключительную, «хватающую за горло» в силу отсутствия предметов первой необходимости (острый недостаток пищи, одежды, обуви). Думается, уголовное право должно уметь достаточно жестко вычленять потребности как причину возможного преступления, дифференцировать их социальную значимость и придавать им то или иное правовое значение.

Нельзя сказать, что уголовное право безразлично к потребностям. Так, согласно п. «в» ст. 25 УК РСФСР 1922 г. при определении меры наказания следовало учитывать, «совершено ли преступление в состоянии голода или нужды или нет». В п. «ж» ст. 48 УК РСФСР 1926 г. речь шла об учете состояния голода, нужды или влияния стечения тяжелых личных или семейных условий в качестве смягчающих обстоятельств. В п. 2 ч. 1 ст. 38 УК РСФСР 1960 г. смягчающим обстоятельством признано «совершение преступления вследствие стечения тяжелых личных или семейных обстоятельств»; по-видимому, законодатель посчитал, что состояние нужды, в том числе голода, напрочь ушли из жизни советского общества, что не соответствовало действительности. В п. «д» ч. 1 ст. 61 УК РФ 1996 г. отражено в качестве смягчающего обстоятельства «совершение преступления в силу стечения тяжелых жизненных обстоятельств».

Как видим, законодатель знает о потребностях и дифференцирует их на две группы: криминально не значимые (основная масса потребностей) и криминально значимая (голод, нужда, тяжелые жизненные обстоятельства), при этом последняя признается смягчающим обстоятельством, чего, на наш взгляд, явно недостаточно. Если государство превращает основную массу населения в неимущих, в неспособных прокормить, одеть и обуть себя, то, признавая социальную детерминированность преступности, оно должно нести и ответственность за поведение данных лиц, поскольку о свободе выбора в такой ситуации говорить не приходится. Отсюда учет потребностей в уголовном праве должен выступать, как минимум, на двух уровнях – смягчать ответственность и исключать ее, по крайней мере до тех пор, пока государство реально не предоставит всем своим гражданам равные возможности достижения социальных благ в их минимизированном объеме насущного значении. Такой вывод напрашивается при традиционном рассмотрении потребностно-мотивационной сферы.

Однако представители уголовного права и криминологии единодушны и в том, что у человека есть свобода выбора (даже при голоде, острой нужде один выполняет любую, в том числе и самую непрестижную работу; другой ждет государственной опеки; третий кормится с помоек, высказывая тем самым полное неприятие морали общества и демонстрируя максимум возможной в условиях государства свободы; четвертый совершает преступление). Можно с этим согласиться, однако нельзя забывать о стихийном возникновении преступления, при котором довольно часто свобода выбора отсутствует и потребностно-мотивационная сфера выражена чрезвычайно скудно. Ярким примером подобного выступает необходимая оборона, при которой все (по крайней мере, так представляется вашему покорному слуге) авторы считают, что в обязанности защищающегося не входит выбор оптимальных средств защиты, он может обороняться всем тем, что есть под руками, и превышение пределов ее возникает лишь при явном несоответствии защиты посягательству. И поскольку потребностно-мотивационные сферы наиболее выпукло представлены именно в заранее подготовленных, а не стихийно возникших преступлениях, в основном о первых мы и будем говорить.

Выделяя доминирующую потребностно-мотивационную сферу, вынуждены отметить, что доминирующая потребность (например, нужда в каком-то материальном благе) пока никоим образом с преступлением не связана, поскольку преступления еще нет, поскольку лицо только определяется по поводу того, что же ему нужно.

На основе потребности лицо моделирует будущий результат своей будущей деятельности, формирует в сознании цель поведения. Однако и она как продолжение криминально незначимой потребности не несет в себе какого-либо уголовно-правового значения; она просто цель социального поведения.

Определившись с целью, сознание вырабатывает побуждение к действию, создавая мотив, благодаря ему человек становится готовым реализовать свое стремление к цели; пока он еще не знает характера своих действий, не имеет представления о способах достижения цели, но себя он уже подтолкнул к необходимости действовать в определенном направлении. Отсюда и побуждение к действию также не носит пока криминального характера в связи с отсутствием чего-либо преступного. В этом плане вполне можно согласиться с В. В. Лунеевым, который пишет: «Перечень мотивов преступлений в уголовном законодательстве ограничен: корысть, месть, хулиганские, низменные побуждения и т. д. (уж если ограничен, то следовало весь перечень и привести. – А. К.). С точки зрения психологии они мотивами не являются. Мотив правомерного или противоправного поведения – это опредмеченная человеческая потребность. Он всегда конкретен, уникален, предметен и сам по себе социально нейтрален».[1061]1061
  Лунеев В. В. Предпосылки объективного вменения и принцип виновной ответственности // Государство и право. 1992. № 9. С. 57.


[Закрыть] Несмотря на некоторые недостатки (отсутствие ясности в вопросе, почему корысть и месть не являются мотивами преступления; отождествление мотива с потребностью, отсутствием аргументации по признанию мотива нейтральной категорией), отметим два основных достоинства – вслед за другими авторами признание мотива нейтральной категорией и то, что корысть и другие категории не являются мотивами преступления. Разумеется, ни один из сторонников традиционного подхода к определению мотива с подобным не согласится. Не станем приводить позиции отдельных авторов, потому что им нет числа. Тем не менее попробуем разобраться в этой позиции и возьмем в качестве примера наиболее примелькавшийся мотив – корысть. Одной из последних работ, посвященных данному предмету, является монография М. Г. Миненка и Д. М. Миненка, в которой авторы анализируют генезис и иные аспекты данного «мотива».[1062]1062
  Миненок М. Г., Миненок Д. М. Корысть. Уголовно-правовые и криминологические проблемы. СПб., 2001.


[Закрыть] Они рассматривают филологическое толкование корысти как страсти к приобретению, к наживе, стремление к личной выгоде, жадность, стремление к наживе, выгоде, пользе.[1063]1063
  Там же. С. 5.


[Закрыть] Хочется спросить авторов, ну и что? Где здесь нечто предосудительное? Любой производитель, любой торговец, в принципе основная масса населения живет ради той или иной выгоды, ради пользы себе или близким, т. е. корысть мы можем вменить почти любому человеку за почти любую его деятельность. Может быть, мы признаем их корыстными и запретим соответствующую деятельность? Авторы понимают, что это сделать невозможно, что подобное приведет к стагнации общества, и пишут: «Важно выявить сущностное содержание корысти, ее детерминанты, установить границы и критерии порицаемости с позиций интересов всего общества и с учетом этого давать рекомендации о характере урегулирования тех общественных отношений, которые связаны с неприемлемыми для общества формами проявления корысти».[1064]1064
  Там же. С. 6.


[Закрыть] В результате авторы получили корысть просоциальную и асоциальную, хотя критерии последней и не обозначили. Так все-таки корысть – мотив преступления или нет? Ответ на данный вопрос отсутствует и вполне оправданно, поскольку «корысть» (не хочется стремление жить лучше обзывать корыстью) как доминирующий мотив, медленно, но верно подталкивающий население Земли к благосостоянию, не может быть признан ни просоциальным, ни асоциальным; он просто есть как психическая данность.

Традиционный подход к пониманию корыстного мотива в определенной степени уже подвергался критике: «Однако при таком подходе остаются неясными субъективные причины выбора именно корыстных преступлений (курсив мой. – А. К.) как способа решения жизненно важных проблем»,[1065]1065
  Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Личность корыстного преступника. Томск, 1989. С. 57.


[Закрыть] т. е. авторы стараются уйти от поверхностного представления о корыстном мотиве и выйти на глубинное рассмотрение причин преступного поведения. Вот эти субъективные причины выбора преступного поведения авторы и называют подлинными мотивами,[1066]1066
  Там же. С. 57.


[Закрыть] под чем мы безоговорочно готовы подписаться. Таким образом, доминирующий мотив не является ни негативным, ни деформированным, ни асоциальным, ни преступным.

Осознав необходимость действовать в направлении желаемого результата, человек вступает в неизвестное, он пока не знает, какие действия необходимо осуществить, чтобы достичь желаемого. Перед ним достаточно широкое поле возможных действий, из которых он должен выбрать одно. Возникает проблема принятия решения. Правда, необходимо отметить, что некоторые авторы выделяют не отдельный этап мотивационный сферы – принятие решения, а планирование преступления.[1067]1067
  Кудрявцев В. Н. Генезис преступления. Опыт криминологического моделирования. М., 1998. С. 93–121.


[Закрыть] Представляется, что это не совсем точный подход, поскольку планировать преступление можно только после принятия решения о его совершении, которое автор по странной случайности отнес в конец раздела «Планирование преступления», предварив его выбором цели, выбором объекта, выбором способов, надо полагать, преступных, поскольку речь идет о планировании преступления. У него получилось, что до принятия решения действовать преступным путем лицо уже планирует преступление, что абсолютно невозможно.

Именно при принятии решения, подчас мучительном выборе характера поведения, появляются дополнительные мотивационные сферы по поводу выбора характера поведения и способа действия в направлении желаемого результата, которые как бы наращиваются вокруг доминирующей. При этом, во-первых, похоже, что каждая из этих дополнительных сфер, связанных либо с характером поведения, либо со способом действия, носит самостоятельный характер, зависимый только от доминирующей сферы; во-вторых, дополнительные сферы характера поведения и способа действия естественно связаны между собой, поскольку последние зависят от первых; в-третьих, одна или несколько дополнительных сфер носят антиобщественный характер, поскольку мы ведем речь о субъективной стороне преступления; в-четвертых, доминирующая сфера продолжает оставаться таковой вплоть до наступления желаемого результата.

Все это можно проиллюстрировать условным примером. Внучке А. нравилась брошь с бриллиантами, принадлежащая ее бабушке В.; интерес к броши перерос в потребность, получение броши внучка поставила своей целью и побудила себя к действию. Однако вариантов возможного получения вещи было несколько: 1) наследование вещи; 2) через дарение ее; 3) купить ее у бабушки; 4) купить нечто подобное в магазине; 5) украсть вещь у бабушки; 6) убить бабушку и украсть у нее вещь.

Прежде всего, мы видим доминирующую сферу, которая заключается в интересе к вещи, потребности в ее завладении, моделировании ее в качестве желаемого результата и необходимости действовать или бездействовать в данном направлении. И должны отметить, что пока ничего асоциального нет, вся потребностно-мотивационная сфера носит обычный просоциальный характер, т. е. она является социальной нормой. Но характер поведения еще должен быть избран.

Вот здесь и возникают дополнительные потребностно-мотивационные сферы по выбору характера поведения, поскольку каждое бездействие или действие представляет собой совокупность самостоятельных интересов, потребностей, целей, мотивов. Разберем это на примере наследования вещи. Мы должны помнить, что результатом здесь выступает уже не получение вещи, а характер поведения, и вся потребностно-мотивационная сфера направлена именно на него: интерес в наследовании заключается в том, что имеется возможность получить и иное имущество, кроме злополучной броши, отсюда и нужда в наследовании, и постановка наследования как цели возможного поведения, и побуждение выбрать именно данное поведение. Таким образом, каждый из возможных характер поведения имеет свою потребностно-мотивационную сферу. Принятие одних из них (наследование, завещание, дарение, купля) оставляет потребностно-мотивационные сферы в разряде просоциальных, тогда как выбор других переносит их в разряд асоциальных. Внучка анализирует их в совокупности, взвешивая все за или против того или иного варианта поведения (наследование не связано с преступлением, несет возможность более высоких дивидендов, но уж больно долго ждать, получение наследства; на покупку нет денег да и бабушка возражает и т. д.) и выбирает наконец один из них – убить и украсть.

Но она еще стоит перед дилеммой выбора способа убийства: 1) задушить бабушку; 2) ударить чем-то тяжелым, инсценировав падение; 3) зарезать кухонным ножом; 4) передозировать снотворное и т. д.; и А. избирает четвертый вариант. Здесь наглядно представлены все три группы потребностно-мотивационных сфер.

При этом возникает следующий уровень потребностно-мотивационных сфер, основанный на способе действия, – интересы, потребности, цели, мотивы и принятие решения направлены на выбор того или иного способа действия. Внучка выбирает наиболее безопасный для себя, по ее мнению, способ – передозировка снотворного, даваемого бабушке.

В схеме условно обозначены: ДМС – доминирующая мотивационная сфера; ВМС-1 – вспомогательная мотивационная сфера первая, связанная с выбором действия-исполнения; ВМС-2 – вспомогательная мотивационная сфера вторая, связанная с выбором способа действия. Указанные вторичные мотивационные сферы базируются на доминирующей мотивационной сфере, которая является «сквозной».

Возникает вопрос: становится ли при этом доминирующая сфера асоциальной или она продолжает оставаться просоциальной. На наш взгляд, выбор преступного поведения не может изменить просоциального характера доминирующей сферы; ведь даже сам возможный результат (получение броши) остается неизменным и при социальном, и при асоциальном поведении. Он становится преступным лишь потому, что лицо выбрало асоциальный вариант поведения. Именно вторичная потребностно-мотивационная сфера превращает обычное социальное поведение человека в преступление, по крайней мере, создает субъективные предпосылки для преступного поведения. Отсюда деформированными, асоциальными следует признавать только элементы дополнительной потребностно-мотивационной сферы, связанной с выбором будущего преступного поведения.

Мы хотим сказать, что существующая ныне практика прямолинейного признания доминирующего, например, мотива преступным (предположим, попытка считать таковым побуждение к получению броши), на наш взгляд, является необоснованной, поскольку само по себе стремление к таковому как доминирующая потребностно-мотивационная сфера асоциальным не становится. Именно поэтому правы те авторы, которые считают цели и мотивы криминально незначимыми.[1068]1068
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. Часть Общая. Кн. 1. Вып. 2. СПб., 1878. С. 39; Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии. М., 1968. С. 136; и др.


[Закрыть] Преступные, асоциальные, деформированные потребности, цели, мотивы возникают на уровне вторичных мотивационных сфер; именно поэтому правы все авторы, считающие их таковыми. Но это совершенно другие потребности, цели и мотивы; это потребности, цели и мотивы по выбору преступного варианта поведения, а не те, которые составляют доминирующую сферу.

По существу, мы сталкиваемся с несколькими уровнями мотивации, которые носят характер причин опять-таки различного уровня: доминирующая потребностно-мотивационная сфера выступает в качестве причин действия вообще, вторичные потребностно-мотивационная сферы – причины выбора характера действия и способа действия. Мы имеем здесь несколько уровней ответа на вопрос «почему?»: почему совершаются действия – почему выбран именно преступный путь поведения – почему выбран этот конкретный способ преступного поведения. «Мы узнаем гораздо больше, если попытаемся установить, почему некоторые индивидуумы обдуманно и предумышленно лишают жизни других людей, почему одни завладевают чужим имуществом путем насилия, а другие – путем обмана…»[1069]1069
  Таппен П. У. Кто такой преступник? // Социология преступности. М., 1966. С. 63.


[Закрыть] Так почему?

Во вторичных сферах и заключена главная проблема элементов, составляющих субъективную сторону преступления, поскольку именно они должны быть признаны преступными, асоциальными, деформированными потребностями, целями, мотивами. Это чрезвычайно сложно, так как традиционный путь выделения значимых для уголовного права мотивов здесь не годится. Не случайно Н. Ф. Кузнецова в резюме на выступление вашего покорного слуги на конференции в МГУ (май-июнь 2001 г.) по данному вопросу воскликнула: «Ну, теперь конец мотивам». Думается, не все так пессимистично и юмористично. Не исключено, что приходит конец традиционному, фиктивному представлению о мотивах преступления. Ведь сама же Н. Ф. Кузнецова сетовала на неразработанность проблематики мотивации.[1070]1070
  Кузнецова Н. Ф. Проблемы криминологической детерминации. М., 1984. С. 61–62.


[Закрыть] Тем не менее, на наш взгляд, решение вопроса о мотивах преступления только начинается. Признаюсь, никогда не жаловал криминологию по одной простой причине: вся она направлена на изучение социальной детерминации поведения; главными детерминантами выступает государство и послушное ему общество; они же всегда привносили, привносят и будут привносить основу социальной несправедливости в большей или меньшей степени. Но даже отражая данную детерминанту преступного поведения, криминология не способна и едва ли когда-либо будет способна влиять на эту причину преступности; беззубость криминологии в этом направлении всегда от нее отталкивала. Буду рад, если данный прогноз окажется несостоятельным, поскольку постепенно появляются работы, в которых сделаны серьезные попытки разобраться в социальной детерминанте преступности.[1071]1071
  Политический режим и преступность. СПб., 2001; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. СПб., 2002.


[Закрыть] Тем не менее именно в криминологии у некоторых авторов я обнаружил зачатки поиска надлежащих мотивационных сфер и соответствующих мотивов преступного поведения. О некоторых из них выше уже было написано. Здесь же можно привести еще один пример. Так, по мнению О. В. Дубовика, «принятие решения о совершении преступления означает конкретизацию мотивации и формирование второго звена – планирования преступления»,[1072]1072
  Механизм преступного поведения. С. 124.


[Закрыть] т. е. автор указывает на второй и третий уровни мотивации, хотя прямо о них и не говорит. Таким образом, уже в существующей криминологии сделана попытка найти истинное место принятия решения в структуре преступления, истинный мотив преступления. Насколько она удачна – судить читателю.

Беда традиционного представления о мотивации преступного поведения заключается прежде всего в том, что в науке идет некоторое противопоставление уголовного права с его пониманием мотивации и криминологии с ее толкованием указанного предмета исследования. По мнению В. Н. Кудрявцева, «характерной особенностью криминологии является рассмотрение преступного поведения как процесса, развивающегося в пространстве и времени и включающего не только внешние (физические) преступные действия, но и предшествующие им социально-психологические явления, определяющие генезис преступления. В этом одно из существенных отличий криминологического исследования от исследования уголовно-правового, при котором в юридическом аспекте изучается лишь небольшая часть этого процесса…»[1073]1073
  Криминальная мотивация. М., 1986. С. 8.


[Закрыть] На наш взгляд, в основе своей это надуманное отличие, поскольку мотивация и мотивы отдельно совершенного преступления носят единый характер и не могут быть различными предметами изучения в уголовном праве или криминологии. Готов предположить, что возможно рассмотрение их с различных сторон, что криминология более широко занимается их изучением, но только по одной простой причине – необходимо как-то обосновать выделение криминологии в качестве отдельной науки, которая занимается, в частности, причинами совершения отдельных категорий преступлений, забывая, что в качестве непосредственных причин преступления и выступают мотивы его, опосредованные иными социально-психологическими явлениями. Именно поэтому можно пойти иным путем – исследовать все социально-психологические явления, связанные с мотивацией и мотивами, в науке уголовного права при анализе субъективной стороны преступления, где им и место. И тогда криминология утратит значительную часть своих функций, поскольку при ней останется лишь феномен преступности со всеми его атрибутами.

Разумеется, можно оставить и существующее положение вещей при превалирующем изучении мотивации и мотива криминологией с краткой информацией о них в уголовном праве и обязательной отсылкой к криминологии. Но в таком случае и в уголовном праве, и в криминологии мы должны говорить об одном и том же; и общество должно быть уверено в том, что исследование данного явления в криминологии приведет к соответствующему более глубокому его изучению. К сожалению, на наш взгляд, за истекшие десятилетия криминология так и не достигла сколько-нибудь существенных успехов в понимании указанных психических факторов. Чтобы не быть голословным, приведу два примера. По мнению В. В. Лунеева, мотивами преступления выступают месть, озлобление, жадность, стремление приобрести материальные блага, стремление приобрести авторитет у товарищей, подражание другим лицам, жажда приключения, чего-то особенного.[1074]1074
  Там же. С. 150.


[Закрыть] Очевидно, что здесь в основу определения мотивации заложены доминирующие мотивы, которые не дают ответа на вопрос, почему конкретное лицо в конкретных условиях места и времени избрало именно преступное, а не какое-то иное поведение. В. Н. Кудрявцев выделяет потребности трех уровней: биологического (самосохранения и размножения); социально-психологического (ориентировочные, материальные, в знаниях, в социальном общении, сексуальные, в творчестве, в социальной активности); идеологического (мировоззренческие), «в качестве основы мотивации поведения, в том числе и преступного».[1075]1075
  Кудрявцев В. Н. Генезис преступления. Опыт криминологического моделирования. М., 1998. С. 42–43.


[Закрыть] И здесь мы видим использование доминирующих потребностей в качестве мотивирующей сферы преступного поведения, что опять-таки не дает ответа на вышепоставленный вопрос.

Итак, потребностно-мотивационная сфера по выбору преступного (одного из преступных) поведения является тем элементом преступления, на основе которого возникает субъективная сторона преступления. Потребностью в ней выступает «нужда» в совершении преступления в силу его субъективно-привлекательного характера в конкретных условиях места и времени для конкретного лица. Фундаментом потребности выступают те стороны ценностных ориентаций и социальных установок, которые формируют предпочтительность для данного лица преступного поведения.

По поводу целей необходимо уточнить, что мы ищем. Ведь существует цель поведения, в том числе преступления, и цель выбора преступления как исключения из всех иных вариантов поведения. Под первой понимают тот конечный результат, к которому человек стремится, на который направлена вся доминирующая потребностно-мотивационная сфера. Вторая представляет собой именно преступную цель, преступление как промежуточную цель-поведение лица. Моделируя в сознании преступление, лицо ставит своей целью осуществить преступное поведение для достижения конечной цели. На наш взгляд, данная промежуточная цель и является той деформированной, асоциальной целью, которую должна изучать наука уголовного права и должен регламентировать уголовный закон.

Побуждением к преступному поведению выступают не доминирующие мотивы, а нечто иное. По мнению некоторых авторов, в качестве такового выступают жизненный путь виновного, условия его социализации, а также иные личностные особенности, способные порождать посягательства.[1076]1076
  Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Указ. соч. С. 57.


[Закрыть]

Таким образом, в формировании всей вторичной потребностно-мотивационной сферы (и потребности в преступном поведении, и цели – преступного поведения, и побуждения к преступному поведению) участвуют определенные факторы, конкретное определение которых весьма сложно, во-первых, потому, что трудно вычленить общую структуру мотивации преступного поведения, во-вторых, возникает необходимость конкретизации элементов общей структуры и дифференциации их в зависимости от характера преступного поведения (причины возникновения преступного поведения в направлении реализации имущественных выгод или проявления эгоцентризма совершенно различны). Отсюда видно, что социально-детерминационная сфера сознания применительно к нашему исследованию должна быть дифференцирована, как минимум, на двух уровнях: общего структурирования и конкретизации элементов структуры. Только при таком рассмотрении станет ясной анализируемая категория.

Однако даже на уровне общего структурирования нет ясности в том, что же влияет на выбор преступного поведения. Так, Б. Я. Петелин с поддержанным нами выше Ю. М. Антоняном в коллективной монографии создает общую структуру формирования мотива преступления, в которой мотивы возникают из интересов и ценностных ориентаций; первые, естественно, не имеют первоисточника, вторые созданы планами, чувствами, конфликтной ситуацией и иными факторами; в свою очередь планы, чувства и потребности возникают из иных факторов, при этом потребности не имеют выхода на мотивы.[1077]1077
  Механизм преступного поведения. М., 1981. С. 46.


[Закрыть] На наш взгляд, «все смешалось в доме Облонских». Во-первых, авторы странно разъединили мотивы и потребности, словно не нужда, заключенная в потребности, побуждает человека к действию. Особенно странно смотрится подобное на фоне заявления авторов о том, что «серьезное место в мотивации преступного поведения занимают потребности»,[1078]1078
  Там же. С. 47.


[Закрыть] настолько серьезное, что даже не связаны с мотивом. Во-вторых, абсолютно необоснованно разобщены интересы и потребности, тогда как в потребностно-мотивационной сфере они жестко увязаны; ведь потребности не могут возникнуть вне субъективной привлекательности предмета, а субъективная привлекательность возникает только на основе интереса, точнее, интерес сам по себе суть выделение субъективно привлекательного. В-третьих, абсолютно необоснованно в качестве отдельного элемента выделены чувства; это свойственно почти всей криминологии; необходимо помнить, что познание выступает в виде разумного или чувственного, при этом чувства являются противоположностью разуму, т. е. субъективные детерминанты следовало начинать с двух основных составляющих – разума и чувств. При этом, естественно, мы не можем ни то, ни другое признать криминальным; данные фундаментальные категории философии и психологии нужны нам лишь для того, чтобы определить начальный момент нашего исследования и попытаться далее более глубоко их дифференцировать с надеждой найти там и мотивы преступления. В-четвертых, абсолютно непонятно, что представляют собой иные факторы, влияние которых на появление ценностных ориентаций и через них на мотивы, весьма огромно, гораздо больше, чем противоположных им конфликтных ситуаций, тем не менее они-то и остались не раскрытыми.