Читать книгу "Понятие преступления"
Автор книги: Анатолий Козлов
Жанр: Юриспруденция и право, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Но все это только поверхностный уровень неприемлемого и спорного в предложенной позиции. Можно согласиться с авторами по поводу мотивообразующих факторов, к которым они отнесли ценностные ориентации и интересы, а к образующим первые – иные факторы непосредственно или опосредованно через чувства и планы (дополним – и через потребности) и конфликтные ситуации. Однако нельзя согласиться с тем, что здесь перечислены асоциальные факторы, с необходимостью влекущие за собой выбор преступного поведения; все они пока создают только фон для принятия решения о возможном, в том числе и преступном поведении; т. е. ни конфликтную ситуацию, ни иные факторы, ни вытекающие из них ценностные ориентации нельзя назвать мотивами выбора преступного поведения. Ответа на вопрос, почему все же конфликтную ситуацию лицо разрешает преступным путем, как не содержалось, так и не содержится; по-прежнему остается неясным, почему ценностные ориентации выливаются в преступное поведение. Отсюда только с мизерной долей условности можно признать все изложенное выше мотивационной сферой преступления; пока это лишь общий фон принятия решения, и не более того.
Ничуть не лучше и общее структурирование преступной мотивации, предложенное В. Н. Кудрявцевым, который признает таковой доминирующую («жизненные планы») потребностно-мотивационную сферу,[1079]1079
Кудрявцев В. Н. Генезис преступления. С. 41.
[Закрыть] с чем мы не готовы согласиться. По его мнению, «внешняя среда воздействует на мотивацию поведения, в том числе и преступного, не непосредственно, а преломляясь через внутренние условия – психические свойства личности, ее взгляды и установки, потребности и ценностные ориентации».[1080]1080
Там же.
[Закрыть] Отметим сразу, что, пытаясь найти факторы, создающие преступное поведение, автор перечисляет условия, которые влияют на появление как непреступного, так и преступного поведения, т. е. с позиций мотива преступления нейтральные. Отметим также, что он выделяет взгляды и установки, что чуть позже нам пригодится. На этом фундаменте он создает схему, в которой в основу мотива кладет ценностные ориентации, возникающие из возможности, те в свою очередь – из интереса, интерес – из жизненных планов, потребности и влечения и проблемной ситуации. Прежде всего, автор абсолютно прав в том, что на уровне структурирования он не выделяет чувства, поскольку вся сфера сознания чувственно-рациональна, однако вводит влечения, что сразу же нивелирует отмеченное положительное. Кроме того, в схеме он отражает возможности как нечто, создающее ценностные ориентации, под которыми понимает «физические, социально-экономические, политические, нравственные и иные условия»,[1081]1081
Там же. С. 74.
[Закрыть] т. е. условия внешнего мира. В таком случае становится непонятным, что он отражает в схеме – развитие психических свойств личности или смешанное развитие объективного и субъективного. Никто не станет отрицать, что субъективный мир человека связан с окружающим внешним миром, что каждый элемент психики своеобразно отражает его. Тем не менее нельзя было между интересами и ценностными ориентациями ставить объективные возможности, наличие которых «разрушило» субъективную цепочку развития психических свойств личности. Более точен в этом плане Б. Я. Петелин. Не прав автор и в том, что, указав в обосновании схемы на взгляды и установки, в схеме он не нашел им места; можно предположить, что взгляды он отождествил с ценностными ориентациями, но установки нельзя отождествлять с ними, поскольку они (установки) представляют собой закрепленные в сознании какие-то одни ориентации или блок одинаковых, однонаправленных ценностных ориентаций и соответствующую готовность действовать всегда в одном направлении. Именно поэтому нельзя было исключать установки из схемы мотивации. Не можем мы согласиться и с тем, что потребности в мотивационной сфере предшествуют интересам, по причинам, изложенным выше.
Подводя итог приведенным позициям по общему структурированию мотивации преступного поведения, можно сделать предварительные выводы: 1) авторы исходят из определенного общего набора элементов мотивационной сферы, что, с одной стороны, радует, поскольку вроде бы намечается нечто обобщающее, единое направление исследования, а с другой – огорчает, так как к выбору преступного поведения это не имеет непосредственного отношения; 2) в изложенных позициях речь идет о доминирующей сфере, а не о дополнительной сфере выбора преступного поведения, что также не создает особых оснований для оптимизма; не случайно в книге «Механизм преступного поведения» авторы разделили вопросы мотивации (глава 2) и принятия решения (глава 4), тогда как только в их жестком объединении и может быть решен вопрос о мотивах преступного поведения; 3) авторы выделяют единый для указанных точек зрения элемент, предшествующий мотиву, – ценностные ориентации.
Похоже, мы нашли первый элемент общего структурирования в виде ценностных ориентаций. Правда, поскольку мы ищем мотивы выбора преступного поведения, необходимо уточнить, что нас должны устроить не все ценностные ориентации, а только те, которые, по общему правилу, носят асоциальный характер. Однако этого явно недостаточно, потому что мало создать собственную систему ценностей и их оценок, нужно еще, чтобы она начала действовать. И в этом смысле требуется, чтобы ценностные ориентации были закреплены в сознании лица, создавали готовность действовать в заданном направлении, т. е. раскрыть установки, о которых вскользь или прямо пишут многие авторы; опять-таки речь должна идти не обо всех, а только об асоциальных установках.
Можно ли более глубоко дифференцировать асоциальные ценностные ориентации и асоциальные установки, чтобы в конечном счете выйти на мотивы преступного поведения? Сразу признаемся в том, что таких исследований применительно к ценностным ориентациям нам не встретилось; некоторые имеющиеся попытки рассмотреть ценностные ориентации малоудовлетворительны, поскольку в целом направлены на доминирующую потребностно-мотивационную сферу. Так, В. Н. Кудрявцев пишет: «Не надо забывать, что именно эти черты (одобрение моралью нового общества того, что ранее порицалось. – А. К.) продолжают продуцировать мотивы поведения, направленного на достижение личной выгоды, в том числе и преступным путем. Это относится главным образом к корыстной ориентации личности, которая, конечно, не обязательно означает стремление к совершению преступления, так как достичь материального благополучия можно и законным путем. Но антиобщественная корыстная ориентация одновременно подразумевает пренебрежение к социальным и правовым нормам (курсив мой. – А. К.), а это уже – элемент генезиса преступного поведения».[1082]1082
Там же. С. 83.
[Закрыть] Остается непонятным, откуда возникла антиобщественная корыстная ориентация, если корыстная ориентация не означает обязательного стремления к преступному поведению. Если асоциальная корыстная ориентация явилась результатом пренебрежения к социальным и правовым нормам данного лица, то в таком случае не корыстная ориентация, а в целом асоциальная ориентация представляет собой основу выбора преступного поведения, т. е. корысть здесь совершенно не при чем.
На наш взгляд, как выше уже было указано, ценностные ориентации могут быть деформированы прежде всего в двух направлениях: гипер – и гипозначимости окружающего мира, социума и своего места в нем. Вообще-то окружающая экосистема, государство, формальное и неформальное окружение человека должны находиться в системе равновесия (лицо должно относиться к ним нейтрально, кроме разве что семьи), лишь в таком случае в полной мере можно избежать влияния ошибок деформации гипер – и гипозначимости ценностных ориентаций. Ситуация указанного равновесия становится возможной только при нейтральном отношении лица с государством («уплати налоги и живи спокойно», но ожидай соответствующей компенсации от государства, поскольку налоги не есть подарок государству); нейтральном отношении с экосистемой по принципу «не навреди»; нейтральном отношении с формальным окружением и нейтральным отношением с неформальным окружением по принципу «не создай себе кумира». Человек должен заниматься одним – самореализацией в условиях указанной нейтральности. Но увы, «Город Солнца» – совершеннейшая утопия; человек не может в должной мере заниматься самореализацией в условиях несправедливого государства, собственного материального неблагополучия, довольно часто ужасного формального окружения, живущего по принципу «обмани ближнего, не то ближний обманет тебя», и жестокого неформального окружения. В такой ситуации человек способен выжить только объединившись с себе подобными по представлениям об окружающем мире и социуме. Именно при этом исчезают всяческие «не навреди», «не создай себе кумира», человек становится легко управляемым руководством той социальной группы (государства, формального или неформального объединения), горячим сторонником которой он стал; его сознание из состояния нейтральности постепенно и все больше переходит в состояние деформированности, и в большей мере это отражается на ценностных ориентациях.
При этом одинаково опасны деформации и гипер-, и гипозначимости, особенно в их крайних степенях выражения – конформизма и нигилизма, безотносительно того, к чему они «привязаны»: к государству ли, к обществу ли, к формальному и неформальному окружению ли. Разумеется, ярые сторонники всех объединений никогда с этим не согласятся, особенно это касается государства и общества, поскольку прогосударственные и просоциальные устремления остаются позитивными для существующего государства и общества, отсюда «Варфоломеевская ночь», «Ночь длинных ножей», уничтожение миллионов евреев, цыган и славян, расстрел 15 тысяч пленных офицеров, священников и буржуа, расстрел 15 тысяч убежавших от немцев в СССР польских офицеров и масса других подобных событий считались социально полезными на момент осуществления, фактически таковыми не являясь. П.-Ж. Беранже в автобиографии приводит пример революционного террора и тот ужас, который испытал 9-летний мальчик: «В октябре 1789 года, в свободный от занятий день я переходил улицу с одной из моих теток. Вдруг мы очутились в толпе мужчин и женщин, на которых страшно было глядеть. Они несли на длинных пиках головы королевских гвардейцев, умерщвленных в Версале. При этом зрелище я почувствовал такой ужас, что до сих пор еще вижу одну из этих окровавленных голов, пронесенную мимо меня».[1083]1083
Беранже П.-Ж. Избранное. М., 1979. С. 409–410.
[Закрыть] И это пишет ярый республиканец, сторонник французской буржуазной революции в свои 60 лет. История в конечном счете правильно расставляет акценты, признавая подобное преступным, хотя, как правило, это уже позднее признание, при котором виновных уже нет и преступление остается безнаказанным. Тем не менее факт остается фактом – прогосударственное, просоциальное поведение не так уж и редко становится преступным и не так уж и редко государство закрывает на это глаза в силу сиюминутной якобы полезности подобного. По крайней мере, политически конформное поведение даже с массовыми жертвами государство не признает преступлением, тогда как государственно-конформное поведение менее политизированное или вовсе не политизированное становится преступлением. Едко с определенной долей гиперболизации описал подобное В. Высоцкий:
Сразу оговоримся, что конформизм распространяется не только на государство и общество, но и на иные социальные объединения, на формальное или неформальное окружение лица, по отношению к которому лицо может быть тоже в высшей или той либо иной степени конформно.
Столь же опасен и нигилизм как форма выражения неприязни к чему-то «не нашему», например, абсолютно негативное отношение к государству, которое всегда объявляется государством преступным при реализации отношения в деянии. Все это делается потому, что любое государство вынуждено охранять основные права и ценности, свойственные данному сообществу и, соответственно, как гаранта их, охранять самого себя, навязывая обществу свою систему способов и приемов такой охраны. Любой нигилист, разрушив старое и заняв его место, вынужден будет пойти по указанному кругу – охранять основные права и ценности сообщества (иначе он не удержится) и охранять самого себя, навязывая обществу собственные правила игры. Именно поэтому нигилизм опасен и бессмыслен. Но с другой стороны, без здорового нигилизма наступит стагнация, загнивание отношений. Можно ли вычленить здоровый и нездоровый нигилизм? Скорее всего, нельзя.
Нигилизм довольно часто соседствует с конформизмом, хотя не всегда. По существу, конформизм проявляется либо в форме безразличного отношения ко всему иному, находящемуся за рамками избранных ориентаций, либо в форме нигилизма к нему. Именно поэтому конформизм не замещает нигилизма, они просто иногда сосуществуют, но это сосуществование самое опасное в мире, поскольку порождает самое мерзкое – фанатизм – сочетание крайней формы проявления конформизма «к нашим» с крайней формой проявления нигилизма «к не нашим». Чтобы избежать подобного, конформистам необходимо прислушиваться к нигилистам, а не противопоставлять им себя. Наглядным примером подобного в политической жизни является сегрегация негров в США, которая прошла длительный путь от признания негров рабами до «Черных пантер», которые поколебали напрочь систему ценностей. В результате мудрой политики негры не на словах, а на деле получили равенство, свидетельством этого является баллотировка негра на пост Президента США, занятие неграми высоких постов в администрации США (помощника президента по безопасности и Государственного секретаря). Не исключено, что проблема окончательно не решена, но из-под ног экстремальных политиков почва сегодня в США по данному вопросу выбита. Таким образом, компромисс между конформистами и нигилистами может привести к нормальному результату.
Что касается нашего предмета исследования, то данный компромисс должен находиться внутри человека. Каждый человек, определяющий ценностные ориентации для себя, должен взвесить все достоинства собственного конформизма и нигилизма и их отрицательные стороны. К сожалению, применительно к преступникам нужно констатировать, что это для них оказывается невозможным, по крайней мере, относительно конкретных обстоятельств, т. е. остается все тот же вопрос, почему конформизм к неформальному окружению и нигилизм к существующему обществу побеждает в человеке, почему у человека преобладают асоциальные ценностные ориентации, почему лицо избирает для себя преступный путь поведения, в чем заключается мотивация подобного.
Разумеется, правы криминологи, когда пишут, что многое при этом зависит от воспитания в школе (но почему из одного и того же класса выходят гении, нормальные люди и величайшие злодеи), от воспитания в семье (но почему в одной и той же семье относительно одних и тех же ценностей один брат вырастает конформным, а другой – нигилистом) и т. д.
Выше нами была приведена справедливая точка зрения Ю. М. Антоняна о неприемлемости традиционного представления о мотивах преступного поведения. На наш взгляд, это действительно верно. По крайней мере, автор исследовал и исследует мотивы преступления в им самим заданном направлении и с достаточно высокой долей истинности. Так, исследуя мотивы убийства, автор анализирует и подвергает критике традиционные позиции по данному вопросу, согласно которым мотивами убийства признаются ревность, корысть, месть, хулиганские побуждения, совершенно справедливо отбрасывает их и выделяет, на наш взгляд, именно вторичные мотивы, которые и являются побуждением выбора преступного поведения. По его мнению, с которым мы в основном согласны, мотивами убийства являются корысть, утверждение и самоутверждение, базирующиеся на борьбе за власть и самосохранение, восстановление социальной справедливости и даже любовь.[1085]1085
Антонян Ю. М. Психология убийства. С. 259–274.
[Закрыть]
При этом выделенная автором корысть не есть та корысть, которая признается всеми другими криминологами и специалистами в области уголовного права, поскольку стремление к доминирующей цели получения материальной выгоды вовсе не означает преступный выбор поведения; последний возникает только потому, что преступник корыстно заинтересован именно в преступном поведении, а не каком-либо еще. Ярким примером корыстного убийства является убийство по найму, при плате за убийство; все остальные убийства, связанные с достижением какого-либо материального блага, строго говоря, не являются корыстными убийствами, поскольку доминирующий мотив лишь побуждает к поиску поведения, но на выбор самого поведения не влияет. К сожалению, на наш взгляд, это не до конца понял и Ю. М. Антонян, поскольку он приводит весьма туманное объяснение отличия традиционно понимаемой корысти от им представленной.[1086]1086
Там же. С. 260–262.
[Закрыть]
Критикуя «мотивы» ревности, мести, хулиганских побуждений, автор, на наш взгляд, верно отказывается от них и утверждает, что главным в выборе преступного поведения является утверждение и самоутверждение как символы борьбы за власть и самосохранение себя как особи в условиях противостояния. Мы согласны с этим в определенной части, поскольку ревность и месть лежат на поверхности как доминирующие мотивы, предполагающие выбор того или иного поведения; вторичными мотивами является нечто иное, в качестве чего могут выступать именно указанные Ю. М. Антоняном первородный страх за себя и свое будущее, борьба за власть и вытекающая из них возможность утверждения и самоутверждения личности. Правда, сам автор с трудом может объяснить, почему при этом возникает именно преступное поведение, и ссылается на уровень культуры и интенсивность субъективных переживаний,[1087]1087
Там же. С. 270.
[Закрыть] которые превращают утверждение в мотив убийства. Может быть, это и так, но, на наш взгляд, утверждение и самоутверждение выливаются в убийство на фоне высокой степени агрессивности, присущей данному лицу.
Все эти мотивы представляют собой мотивы нигилизма по отношению к общественным ценностям. Кроме них, Ю. М. Антонян выделяет мотив восстановления справедливости, который вполне обоснованно можно признать мотивом гиперзначимости, конформности поведения, в качестве примера которого он приводит обычай кровной мести, эскадроны смерти и убийства проституток как носителей антиобщественной морали,[1088]1088
Там же. С. 263.
[Закрыть] с чем следует согласиться. Именно здесь мы сталкиваемся с конформизмом, становящимся мотивом выбора преступного поведения.
Не готовы мы согласиться с любовью как мотивом выбора преступного поведения. Дело в том, что любовь – это доминирующий мотив, который не может быть ни социальным, ни асоциальным. Например, автор в качестве таковых приводит случаи убийства семьи для избежания голодной смерти или избежания возможности попадания в руки безжалостного врага, а также убийства своего девятимесячного сына шизофреником, чтобы тот не повторил судьбу отца.[1089]1089
Там же С. 274.
[Закрыть] На наш взгляд, главными здесь выступают не конформное отношение к семье, а нигилизм по отношению к обществу, не способному защитить человека, стремление ослабить или исключить мучения наиболее близких людей в условиях реальной опасности. Очень наглядно показал подобную ситуацию А. Труайя на примере Анны Предайль.[1090]1090
Труайя А. Анна Предайль // Иностранная литература. 1975. № 8.
[Закрыть] Но это уже проблемы эвтаназии, рассматривать которые в рамках данного исследования не входит в наши планы. Думается, стремление исключить в будущем социальный пресс по отношению к близкому человеку, исключить будущие мучения и страдания его и подталкивают лицо к убийству.
В более ранней работе Ю. М. Антонян пытался вместе с соавторами рассмотреть и мотивы корыстных преступлений,[1091]1091
Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Личность корыстного преступника. Томск, 1989. С. 52–66.
[Закрыть] что, на наш взгляд, им удалось лишь частично, поскольку они не смогли уйти от доминирующего мотива «корысти», тогда как он-то и не дает ответа на все тот же вопрос – почему лицо избрало преступное, а не законопослушное поведение для получения материального блага? Представляется, что авторы ближе к истине при признании мотивами корыстных преступлений утверждения и самоутверждения, получения психического удовлетворения от совершения преступления, мы бы добавили стремление к самосохранению, восстановление социальной справедливости (Робин Гуды и Деточкины). Любопытно в данной ситуации то, что корысть не является мотивом выбора преступного поведения в преступлениях против собственности, по крайней мере, мы подобного не видим, поскольку стремление к материальной выгоде еще не означает преступности поведения лица.
Но выделив указанные мотивы и признав их, мы должны сделать следующий шаг и сказать, что, во-первых, круг мотивов выбора преступного поведения крайне узок; во-вторых, он не зависит от характера преступления (и в корыстных преступлениях, и в преступлениях против личности действует один и тот же мотивационный механизм с одними и теми же мотивами за редким исключением). Универсальность мотивов упрощает ситуацию поиска и определения низменности (деформированности) их.
Изложенные мотивы индивидуально или в совокупности с другими довольно часто закрепляются в сознании лица, создавая более или менее устойчивые установки на преступное поведение. Взгляды на установки в теории уголовного права неоднозначны. Приведем в качестве примера подобного позицию того же Ю. М. Антоняна. Вначале Ю. М. Антонян и Ю. Д. Блувштейн выделили три типа личности: 1) лица с глубокой антиобщественной установкой; 2) лица без стойкой антиобщественной установки, но поддающиеся отрицательному влиянию малой социальной группы, к которой они принадлежат; 3) случайные (ситуативные) преступники; на блок личности оказывает влияние окружающая среда, и блок личности связан с преступлением.[1092]1092
Цит. по: Кудрявцев В. Н. Генезис преступления. С. 29.
[Закрыть] Несколько позже Ю. М. Антонян пересмотрел свою прежнюю позицию, поскольку подверг резкой критике выделение в криминологии «случайного преступника» и деление всех преступников на злостных и случайных.[1093]1093
Антонян Ю. М. Психология убийства. М., 1997. С. 154–157.
[Закрыть] Вместо этого он предлагает согласиться с типологией личности, осуществленной В. П. Голубевым, Ю. Н. Кудряковым и А. В. Шамисом, согласно которой все насильственные преступники делятся на возбудимый, неуправляемый, упорный, активный, демонстративный, безвольный, демонстративно-застревающий типы.[1094]1094
Там же. С. 158–164.
[Закрыть] Самая неблагодарная работа – защищать авторскую позицию от самого автора, отказавшегося от нее, поскольку сразу возникает мысль о том, что автор знает что-то такое, чего не знаешь ты, поскольку так просто от своих позиций не отказываются. Тем не менее мы рискнем и скажем, что напрасно он отказался от высказанного ранее мнения по поводу деления всех преступников на три группы в зависимости от их установок. Ведь В. П. Голубев, Ю. Н. Кудряков в соавторстве с самим Ю. М. Антоняном в их совместной работе не исключали случайного совершения преступления.[1095]1095
Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Указ. соч. С. 55–56.
[Закрыть] И правильно делали, поскольку новая позиция Ю. М. Антоняна ничуть не противоречит старой, данные точки зрения нельзя противопоставлять, так как они представляют собой две разные классификации личности по разным основаниям: первая – по характеру установок, точнее, по степени их гипозначимости; вторая – по характеристикам личности. И с точки зрения познавательной, на наш взгляд, первая классификация более приемлема, поскольку она направлена на конкретизацию той или иной категории лиц, на дифференциацию опасности преступника. Вторая же оставляет все на общем уровне, т. е. это классификация по горизонтали (и злостные, и случайные преступники могут быть охарактеризованы именно так); она не позволяет выйти на степень опасности личности преступника, скрывает ее. Может быть, подобное сейчас модно с позиций интеграционных процессов с западной криминологией, но, занимаясь личностью преступника, нельзя обойти молчанием различные степени ее противостояния с социумом, ее большей или меньшей опасности. Именно поэтому представляется верной вышеприведенная классификация преступников в зависимости от степени их установок. По существу, здесь выделены три группы преступников: 1) лица с закрепленной асоциальной установкой, которые все конфликтные с общественными интересами ситуации рассматривают с позиций принятой готовности к совершению преступления; 2) лица с социальными установками «фифти-фифти», когда просоциальные и антисоциальные установки присутствуют примерно в равных долях и преступное поведение избирается всегда при внутренней болезненной борьбе; 3) лица с укоренившимися просоциальными установками, для которых преступление своего рода неожиданность, личная трагедия, ошибка в жизни. При этом необходимо отметить, что в приведенной схеме мотивация не просматривается; ничего не сказано и о ценностных ориентациях лица; речь идет только о степенях антисоциальных установок.
Позже Ю. М. Антонян, В. П. Голубев и Ю. Н. Кудряков для изучения личности корыстного преступника предложили использовать методику MMPI и теорию трансакционного анализа.[1096]1096
Там же. С. 30–52, 90–104.
[Закрыть] Первая призвана выделить акцентуальные черты характера преступника по 13-шкальной методике, и первое впечатление о ней двоякое: с одной стороны, выводы по ней вроде бы безукоризненны и характеристики корыстного и насильственного преступника существенно отличаются от характеристик законопослушных граждан; но с другой стороны, даже краткий перечень шкалирования (соматизация тревоги, депрессия, демонстративность и истероидность, импульсивоность, мужественность – женственность, ригидность, тревога, изоляция или индивидуалистичность, активность, социальные контакты) в основном слабо связаны с мотивированной преступностью; похоже, более всего они характеризуют случайного преступника и никак не соотносятся с наглым, преступно целеустремленным преступником. Например, в целом в организованной преступности трудно найти что-либо из указанного, а уж в поведении наемного убийцы едва ли имеется что-либо даже в первом приближении к указанным характеристикам, поскольку вся его деятельность построена на холодном расчете и полуавтоматизме, где просто нет места тревогам, импульсивности, ригидности или изоляции – основным чертам, якобы характеризующим корыстного и насильственного преступника. Похоже, указанная методика работает не всегда и применима не ко всем преступникам. Вторая, рассматривающая различные эмоциональные установки в четырех вариантах, показалась надуманной и малоубедительной, особенно вывод о том, что наиболее криминальной в корыстных преступлениях является третья группа: «у меня благополучно – у вас неблагополучно»; жизненная логика свидетельствует – у неблагополучных не крадут, поскольку у них красть нечего. Сторонники анализируемого подхода могут возразить, что в теории речь идет не о реальном соотношении «благополучен – неблагополучен», а об оценке ребенком такого состояния и закреплении его, но даже и в этом случае жизненная логика сохраняется, поскольку скорее всего преступник свое неблагополучие пытается ликвидировать за счет лиц с его позиций более благополучных и состоятельных на данный отрезок времени; хотя нельзя исключить и обратное.
Таким образом, можно сказать, что на уровне общего структурирования мотивация отражается в асоциальных ценностных ориентациях и асоциальных установках. При этом указанные факторы должны быть дифференцированы и вывести нас на соответствующие мотивы выбора преступного поведения.
Мотивационные сферы третьего уровня – выбора способа преступного поведения – на наш взгляд, более просты. Для начала их можно разделить на две основные: а) мотивационные сферы заранее готовящегося преступного поведения и б) мотивационные сферы стихийно возникшего преступного поведения. В первом варианте побуждением к выбору способа являются наибольшая его эффективность, доступность орудия и средства совершения преступления, оставление минимального следа на месте совершения преступления и некоторые другие. Во втором – возможности дифференциации способов и соответствующего выбора его весьма скупы, поскольку лицо использует, как правило, подручные средства. И здесь побуждение к выбору способа преступного поведения, скорее всего, отсутствует.
Последнее, что необходимо отразить, – это круг деяний, на которые распространяются потребностно-мотивационные сферы. Выше уже было написано, что мотивы и цели являются только категорией сознания, бессознательных целей и мотивов не существует; разумеется, мы не имеем в виду те инстинкты и рефлексы, которые вызывают к жизни физиологические «потребности», «мотивы» и «цели».
Однако и применительно к осознаваемым мотивам и целям в теории уголовного права не все обстоит благополучно. Дело в том, что уголовное право сталкивается с двумя разновидностями последствий – желаемыми, целеполагаемыми, на которые направлены потребностно-мотивационные сферы, и побочные, нежелаемые, ненужные преступнику, возникающие случайно. По отношению к первым вопросов не существует; теория уголовного права признает, что мотивы и цели всегда направлены на желаемый результат. По отношению к побочным последствиям такой однозначности решения нет. Похоже, основная масса криминалистов считают, что и относительно побочного результата существуют мотивы и цели. Так, И. Г. Филановский признавал возможность мотива и при косвенном умысле, и при неосторожности; аргументом подобного решения выдвигал волевой характер совершаемого и в данных случаях деяния.[1097]1097
Курс советского уголовного права. Л., 1968. Т. 1. С. 441–442.
[Закрыть] К такому же выводу приходят и другие авторы.[1098]1098
Дагель П. С. Неосторожность. Уголовно-правовые и криминологические проблемы. М., 1977. С. 41; Трухин А. М. Неосторожность как форма вины: Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1984. С. 16; Квашис В. Е. Преступная неосторожность. Социально-правовые и криминологические проблемы. Владивосток, 1986. С. 102–103; Корчагин А. Г. Неосторожные преступления в области использования техники. Владивосток, 1993. С. 77, 100–101; Уголовное право России. Т. 1. Общая часть. М., 1999. С. 197; Якушин В. А. Значение мотива и цели для субъективного вменения // Вестник МГУ. 1995. № 6. С. 53; и др.
[Закрыть] Их аргументы можно свести к следующему: 1) деяние, совершаемое данным лицом, носит волевой характер (И. Г. Филановский, П. С. Дагель, В. А. Якушин, Ю. А. Красиков); 2) неосторожное поведение, так же как и умышленное, детерминировано; одной из детерминант человеческого поведения выступает мотивация, которая, соответственно, распространяется и на неосторожные преступления (В. Е. Квашис); 3) в остальном аргументация носит расплывчатый, общий, неопределенный характер, при котором вычленить нечто как аргумент в пользу наличия мотива в неосторожном преступлении не представляется возможным. В качестве таковой можно привести мнение А. Г. Корчагина, который говорит о многом: о понятии мотивации, об отличии мотивации от мотива, о значении мотива в неосторожных преступлениях и т. п. Что касается самой аргументации, то таковой, похоже, выступает следующее. Автор приводит точку зрения И. А. Джидарьяна о том, что «проблема мотивации включает в себя не только выяснение первоначальных побудительных сил человеческой активности… но и всех тех факторов, которые направляют, регулируют, поддерживают эти действия или, наоборот, изменяют их исходную направленность, блокируют их осуществление на всем, так сказать, «протяжении поведения». И делает вывод, что «это положение представляется весьма существенным применительно к неосторожным преступлениям».[1099]1099
Корчагин А. Г. Указ. соч. С. 100.
[Закрыть]
