Читать книгу "Понятие преступления"

Прежде чем дать анализ указанным позициям, скажем, что пока нас не интересует ни умысел, ни неосторожность, которые еще не раскрыты в данной работе. Беспокоит же нас более общий вопрос: существуют ли мотивы применительно к побочным результатам деятельности человека. В этом плане точно проставляет акценты И. Г. Филановский, когда пишет о проблеме мотивов при косвенном умысле и неосторожности,[1100]1100
  Курс советского уголовного права. Л., 1968. С. 441–442.


[Закрыть] поскольку именно они представляют собой психическое отношение к побочному результату. Относительно же данного вопроса вывод из литературы следует однозначный: мотивов и мотивации в отношение побочного результата не существует. Похоже, что на этом сходятся во мнении и сторонники, и противники мотивов и целей в анализируемом аспекте. Но в таком случае вся аргументация авторов-сторонников мотивации в неосторожных преступлениях и в преступлениях с косвенным умыслом теряет свой смысл, несмотря на некоторую ее приближенность к истине. Ведь хотим мы того или нет, но, во-первых, эти ученые соотносят мотивы и цели только с деянием (действием или бездействием), абстрагируясь от побочных последствий; именно здесь начинает работать аргумент в виде волимости и детерминированности поведения, при этом забывают или не хотят видеть того, что и волимость, и детерминированность связаны с деянием, направленным на желаемый результат. Ни о какой волимости деяния не может идти речи, если результат лицу не нужен, если он побочен. Активность мышления при осознании побочного результата либо вовсе не связана с соответствующим деянием (косвенный умысел), либо не связана с деянием, но направлена на предотвращение результата (легкомыслие), либо при неосознанном поведении не связана с соответствующим деянием (небрежность). Таким образом, мы видим, что если и возникает при побочном результате мотив, то он выступает как контрпреступный мотив, как мотив просоциальный. Во-вторых, абстрагируясь от волимости деяния по направлению к желаемому результату, авторы допускают еще одну серьезную ошибку – они пытаются разорвать единую потребностно-мотивационную сферу. Ведь всем известно, результат потому и называется побочным, что основой деяния выступает желаемый результат; именно на него направлена вся потребностно-мотивационная сфера всей своей структурой (интересами, потребностями, целями, мотивами, принятием решения); второй, побочный результат также возникает, но он нежелателен для виновного. Определяя деяние, направленное на желаемый и на побочный результат как нечто единое, авторы автоматически преподносят мотив по направлению к желаемому результату как мотив побочной деятельности, что совершенно не соответствует действительности. На этом фоне абсолютно невозможны признание мотива желаемой деятельности еще и мотивом побочной деятельности или выделение каких-то самостоятельных за пределами мотивов желаемой деятельности мотивов побочной деятельности (за исключением контрмотивов при легкомыслии).

В указанном плане необходимо полностью согласиться с теми криминалистами, которые отрицают возможность самостоятельного существования мотивов в неосторожных преступлениях,[1101]1101
  Кириченко В. Ф. Значение ошибки по советскому уголовному праву. М., 1952. С. 78; Зелинский А. Р. Осознаваемое и неосознаваемое в преступном поведении. Харьков, 1986. С. 18; Рарог А. И. Российское уголовное право. Общая часть. М., 1997. С. 156; и др.


[Закрыть] поскольку именно это отвечает сути преступлений с побочными результатами и сути потребностно-мотивационных сфер.

Теорию вины в русском праве начали разрабатывать сравнительно недавно – в XIX в., в целом она базировалась на разработках вины (виновности) в зарубежном уголовном праве. Тем не менее нельзя сказать, что все более уточняющееся со временем понимание вины консолидировало науку уголовного права и все криминалисты начали исходить при анализе преступления из нее. Дело в том, что еще с XIX в. мнения ученых разделились на две основных группы: одни из них признавали вину (виновность), другие же отрицали ее существование. К последним относят Э. Ферри, А. Принса, Ф. Листа и др.; в основном они представляли антропологическую и социологическую школы в уголовном праве, связанные с разработкой опасного состояния личности и соответствующих мер социальной защиты.[1102]1102
  Цит. по: Маньковский Б. С. Проблемы ответственности в уголовном праве. М.; Л., 1949. С. 70–78.


[Закрыть] Однако последний из указанных криминалистов все-таки пытался совместить классические представления о преступлении, вине и наказании с представлениями об опасном состоянии личности и мерах социальной защиты, предлагая рассматривать их как взаимно добавляющие категории уголовного права.[1103]1103
  Цит. по: там же. С. 76–77.


[Закрыть] Подобные идеи не могли пройти незамеченными и в теории уголовного права России и Советского Союза. На позициях отказа от вины стояли некоторые криминалисты – М. А. Чельцов-Бебутов, А. Н. Трайнин и др.[1104]1104
  Цит. по: Уголовное право. История юридической науки. М., 1978. С. 78–82.


[Закрыть] При этом А. Н. Трайнин еще в 20-е годы XX столетия признавал вину родовым понятием умысла и неосторожности; всякий род живет лишь в своих видах; «в природе нет человека “вообще”, есть лишь Иван да Марья. Нет в жизни и вины вообще, реально существуют лишь ее виды – умысел и неосторожность». Отсюда он рассматривал вину и виновность как «уголовно-правовые понятия с условно-юридическим содержанием».[1105]1105
  Цит. по: там же. С. 81–82.


[Закрыть] В более поздних работах он уже отказывается от данной позиции и признает вину.[1106]1106
  Трайнин А. Н. Состав преступления по советскому уголовному праву. М., 1951. С. 125–128.


[Закрыть] Отрицание вины как существенной категории уголовного права по причинам ее родового характера вообще не верно, поскольку, во-первых, обобщающие родовые понятия на своем уровне являются столь же единичными и сущностными, как и на уровне видовом: мы сопоставляем лес, абстрагируясь от составляющих его пород дерева, и степь, не интересуясь пока ее структурными составными, человека и обезьяну и т. д.; во-вторых, если быть до конца точным, то в природе нет и умысла с неосторожностью, так как существуют только определенные психические отношения, обозначенные данными терминами. Хотя нужно признать, что в анализируемом мнении имеется и некоторое рациональное зерно. Ваш покорный слуга, знакомясь с психологией, всегда удивлялся, почему в ней отсутствует понятие вины; все в ней имеется – и потребности, и цели, и мотивы, и установки, и ценностные ориентации, и другое; и многое из этого плавно перетекло в уголовное право на социально порицаемом уровне, а вины в психологии нет, хотя всегда уголовное право признавало виной психическое отношение, т. е. то, чем должна заниматься психология. Это удивление базировалось на отсутствии представления о корнях вины, что она собой представляет как психический феномен, какова ее связь с иными психическими феноменами, в том числе – с вменяемостью, насколько способности оценивать свое поведение и руководить им несопоставимы с пониманием факта и асоциальности своего поведения. И только при соединении субъекта и субъективной стороны в одно целое, насколько позволяет сделать это более широкое понятие субъекта, при соответствующем объединении вменяемости и вины, что сделали уже многие авторы, становится понятным механизм образования и существования вины как психического феномена. Да, в психологии вина отсутствует; да, вина является категорией права, характеризуя собой отрицательное, асоциальное отношение лица к им содеянному; тем не менее она выступает как сущностное явление, отличающееся по своим свойствам от просоциального психического отношения. Похоже, именно поэтому теория уголовного права в целом оставалась на позициях субъективного вменения, необходимости разработки понятия вины (виновности).

По мнению Н. С. Таганцева, «виновность как элемент преступности, представляет одно из проявлений нашей воли и предполагает известное отношение между совершаемым правонарушением и нашим представлением о нем; в различии этого соотношения лежит основание деления виновности на виды».[1107]1107
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. СПб., 1878. Кн. 1. Вып. 2. С. 6.


[Закрыть] Мы видим, что автор, во-первых, говорит не о вине, а о виновности; подобный подход был господствующим в русском уголовном праве конца XIX – начала XX в.[1108]1108
  См., напр.: Фельдштейн Г. С. О формах виновности в уголовном праве. М., 1902; Колоколов Г. Уголовное право. Общая часть. С. 243; Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. Глава 7; и др.


[Закрыть] Хотя еще в Уставной двинской грамоте 1397 г. употреблялся термин «вина» (ст. 11); да и в уголовно-правовой литературе XIX в. данный термин применяли: Линовский пишет о том, что в Уложении Алексея Михайловича имеется стремление «восстановить равновесие между наказанием и действительною виною лица»;[1109]1109
  Цит. по: Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 4.


[Закрыть] С. Будзинский выделял формы вины.[1110]1110
  Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 149.


[Закрыть] Некоторые авторы не использовали ни тот, ни другой термины. Например, Н. Д. Сергеевский, хотя и называет один из подразделов «Элементы субъективной виновности», однако по тексту везде пишет о вменении, а умысел и неосторожность признает условиями вменения.[1111]1111
  Сергеевский Н. Д. Пособие к лекциям. СПб., 1905. С. 243–257.


[Закрыть] При этом возникает два вопроса: 1) насколько оправдано отождествление виновности и вины, на что из этого следует опираться, и 2) насколько оправдано отождествление вины и вменения? По первому из них можно сказать, что существенных ошибок при использовании либо «виновности», либо вины возникнуть не должно, но при двух условиях: а) понимании того, что одно из них является базовым существительным, а второе производным от него; б) структурно они должны совпадать, т. е. если вина предполагает несколько форм, то и виновность необходимо анализировать с позиций наличия данных форм. По данному поводу Ф. Полячек писал, что «вина и виновность в смысле чехословацкого уголовного права имеют одинаковое содержание»; правда, при этом он данным содержанием признавал выполнение состава конкретного преступления.[1112]1112
  Полячек Ф. Состав преступления по чехословацкому уголовному праву. М., 1960. С. 216–217.


[Закрыть] Такое смешение терминологии сопровождает уголовное право до сих пор; это видно на примере того, что признаком преступления по УК 1996 г. выступает виновность (ст. 14 УК), а формы дифференцированы в отношении вины (ст. 24 УК). Именно поэтому при соблюдении изложенных условий мы не видим ничего экстраординарного в применении данных терминов. Нарушение указанных условий потребует детального анализа терминов и признания только одного из них элементом субъективной стороны. Насколько был не прав Н. Д. Сергеевский – об этом чуть позже.

Во-вторых, Н. С. Таганцев признает виновность формой проявления воли. При этом, соглашаясь с Биндингом, он пишет, что «виновность заключает в себе порочность воли, а не мышления, так как мысли, как бы порочны они не были, могут подлежать только суду совести, а не суду уголовному».[1113]1113
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 7.


[Закрыть] Прежде всего, сама воля как психический феномен малообоснованна и малооправданна. Кроме того, совершенно не возможно разъединить «волю» и мышление, если мы признаем за первой активность мышления, «агрессивную» сущность мышления (ничего другого представлять собой «воля» не может). Именно поэтому, говоря о виновности (вине), мы имеем в виду социальную деформацию мышления, как бы это ужасно не выглядело, и ничего более.

В-третьих, довольно странно выглядит и суть виновности, изложенная Н. С. Таганцевым, как соотношение между совершаемым деянием и представлением о нем (по-видимому, чисто случайно он пишет о «нашем» представлении о нем, поскольку далее все-таки уточняет, что это представление действующего лица о его действии[1114]1114
  Там же.


[Закрыть]). При таком понимании виновность выступает в качестве связи между деянием и представлением о нем, что едва ли отвечает действительности.

Более точен в определении вины С. В. Познышев, который понимает ее как «отношение психики человека к нарушающему уголовный закон поведению его…»,[1115]1115
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 265.


[Закрыть] т. е. вина – это не отношение между представлением человека и его действием, а отношение человека к собственному действию. Похоже, что нынешнее понимание вины исходило именно отсюда. Но отсюда же появлялось с необходимостью и то, что это не просто отношение психики лица, а такое настроение лица, при котором он осознает преступный характер своего поведения.[1116]1116
  Там же. С. 266.


[Закрыть] Продолжая по существу размышления в этом же направлении, Э. Немировский пишет: «Вина личности должна заключаться… в том, что в ее характере есть неудовлетворительные с точки зрения правопорядка свойства, которым это деяние в большей или меньшей степени обязано своим возникновением и которые в своей совокупности могут быть названы преступным настроением».[1117]1117
  Немировский Э. Основные начала уголовного права. Одесса, 1917. С. 181–182.


[Закрыть] Таким образом, теория уголовного права постепенно начала выходить на вину как отрицательное, с точки зрения существующего общественного порядка, асоциальное свойство личности, совершившей преступление. Правда, при этом был использован термин «преступное настроение», который имел слишком неопределенный и широкий смысл, не случайно в последующем от такого оформления сущности вины отказались. Однако суть вины была обрисована достаточно верно и она заключалась в асоциальности психического отношения, в его порочности, в понимании субъектом того, что он действует вопреки существующей морали общества.

Но и при достижении данного представления о вине теория уголовного права пошла дальше основными несколькими путями: одни из теоретиков ограничились таким пониманием вины, признали его единственно верным; другие развили далее идею вины как упрека со стороны действующих морали и права применительно к лицу, совершившему противоправное деяние. Первый путь стал господствующим в советском и постсоветском уголовном праве России, хотя надо признать, что он постоянно подвергался и подвергается ревизии. Так, по мнению А. И. Рарога, «вина – понятие юридическое (курсив мой. – А. К.), поэтому чрезмерно психологизировать ее, стремясь во что бы то ни стало наполнить термины, с помощью которых закон определяет умысел и неосторожность тем смыслом, который вкладывает в них психология…»[1118]1118
  Рарог А. И. Субъективная сторона и квалификация преступлений. М., 2001. С. 14.


[Закрыть] Мягко говоря, странная позиция, поскольку сам автор несколько выше определяет вину как психическое отношение, которое по сути является психологической категорией; несколько ниже пишет, что «вина оценивается отрицательно не только как формально юридическая категория (курсив мой. – А. К.), а как психическое отношение к деянию…»,[1119]1119
  Там же. С. 20.


[Закрыть] а еще ниже определяет степень вины следующим образом: «Это количественная характеристика не юридической (курсив мой. – А. К.), а социальной сущности вины, а именно – характеристика глубины деформированности социальных ориентаций субъекта»,[1120]1120
  Там же. С. 23.


[Закрыть] т. е. сводит степень вины к психологическим моментам – ориентациям субъекта. Возникает вопрос, чего же юридического остается в вине, если это не отражается ни на определении ее, ни на ее оценке, ни на ее степени. По данному вопросу даже дискутировать не хочется: ученый исследует субъективную сторону преступления, т. е. внутренний мир человека с его рассудком и эмоциями, заведомо имея дело только с психикой, исследованием которой занимаются либо психология (при нормальном психическом состоянии лица), либо психиатрия (при деформированном психическом состоянии); и на этом фоне заявляет, что вину нельзя чрезмерно психологизировать. Автор, говоря о вине как юридической категории, забывает, что вина прежде всего социально-бытовое явление. Кроме того, нет ничего специально юридического; право с той или иной степенью достоверности лишь отражает реальный или возможный окружающий мир и как отражение не имеет ничего своего. Право лишь использовало анализируемую категорию для своих нужд, соответственно уточнив и определив ее. Именно поэтому в вине не должно быть ничего, кроме категорий психики, психологии, психиатрии в их воспроизведении социума.

Второй путь был более извилистым, имел множество ответвлений, основными из которых, на наш взгляд, были следующие:

а) широкое понимание вины и виновности как выполнения состава конкретного преступления, на это прямо указывает Ф. Полячек.[1121]1121
  Полячек Ф. Указ. соч. С. 217.


[Закрыть] Думается, такое решение вопроса неоправданно, поскольку вместо ясного и точного обособления понятийного аппарата, при котором каждый из применяемых терминов скрывает за собой только ему свойственную сущность, идет смешение терминологии: совершение преступления – это выполнение состава преступления; выполнение состава преступления суть виновность; совершение преступления – виновность. Похоже, от такого широкого понимания вины не могут освободиться и другие криминалисты, которые о составе не упоминают, но тем не менее считают недостаточным только психическое определение вины. Так, по мнению Ю. А. Демидова, понимание вины как субъективной стороны преступления противоречит, по крайней мере, двум признанным в науке уголовного права положениям. Первое – советское уголовное право придает «одинаково важное значение признакам как объективной, так и субъективной стороны преступления…» Второе заключается в утверждении, что «ошибочно как отождествлять преступление с виной, так и отрывать вину от ее объективного выражения в общественно опасном деянии…»[1122]1122
  Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С. 117.


[Закрыть] Да и Ю. А. Демидов, и поддержанные им авторы абсолютно верно выражают суть проблемы; и мы готовы поддержать их в этом. Однако то, что в уголовном праве играют одинаково важную роль и объективная, и субъективная стороны преступления, не имеет никакого отношения к сути или содержанию вины; данный тезис ничего применительно к вине не доказывает. Нельзя признать аргументом и второй довод, поскольку действительно не следует отрывать вину от деяния; вина и объективное деяние тесно связаны, но из этой связи вовсе не следует, что объективное входит в содержание вины, характеризует вину. Ведь нужно помнить, что не все связи являются связями внутриструктурными, есть еще и связи между отдельными явлениями, связи внешние относительно той или иной структуры. Так каким образом связана вина с окружающим реальным миром – как со своим структурным элементом или как с другой структурой? Думается, смешение вины с объективной стороной преступления ничего не может дать ни науке, ни практике, только лишь «вязкое» представление о категориях, с которыми они сталкиваются. Включение в вину объективной стороны превращает ее (вину) в нечто общее, стоящее над субъективной и объективной сторонами, в нечто родовое по отношению к ним. Однако таким родовым понятием выступает преступление, приравняв к которому вину, авторы будут вынуждены двойственным образом именовать асоциальный поступок (преступление, вина), что, согласитесь, очень далеко от требуемого в уголовном праве четкого и ясного терминологического размежевания. Кроме того, при таком подходе виновность превращается в нечто объективное, что вообще ставит большой жирный крест на выделении субъективной стороны преступления, вины и субъективном вменении. Кстати, новый уголовный закон России, формируя принцип вины, однозначно выводит ее за пределы объективных признаков: «Лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина» (ч. 1 ст. 5 УК), т. е. имеются отдельные объективные признаки (объективная сторона) и по отношению к ним устанавливается вина как нечто, находящееся за их пределами. Указанные авторы этого видеть не хотят; не хотят понять, что сознание с его отражением и окружающий мир существуют в качестве двух взаимосвязанных, но тем не менее абсолютно самостоятельных категорий. Мы даже не говорим здесь о неприемлемости состава преступления вообще как юридической категории;

б) понимание вины как упречности; по этому поводу Э. Немировский писал, что лицо «сознает противоречие своего деяния норме. Только в этом случае личность заслуживает упрека, и только в этом случае мыслимо правовое осуждение… Этот упрек, вытекающий из несоответствия деяния юридической норме, и составляет вину».[1123]1123
  Немировский Э. Указ. соч. С. 181–182.


[Закрыть] Данную позицию в германском праве высказывал Г. Ещек,[1124]1124
  Цит. по: Лясс Н. В. Проблемы вины и уголовной ответственности в современных буржуазных теориях. Л., 1977. С. 50.


[Закрыть] в австрийском праве – Ф. Новаковский и Т. Риттлер,[1125]1125
  Там же. С. 74–77.


[Закрыть] в Греции – Хорафас[1126]1126
  Цит. по: Современное зарубежное уголовное право. Т. 3. М., 1961. С. 369.


[Закрыть] и др. Анализируемое мнение выводит вину за пределы субъекта преступления; да, упрек базируется на асоциальном психическом отношении лица к им содеянному, но сутью вины остается не упрек, а психическое отношение субъекта. В то же время осуждение, упрек по своей сущности являются правовыми последствиями преступления, соответственно, они должны быть выведены за пределы преступления, вместе с ними при поддержании высказанной позиции за пределы преступления уйдет и виновность. Я лично не могу себе представить преступление без вины (виновности);

в) двойственное (узкое и широкое) понимание вины. Такую точку зрения высказывали Б. С. Маньковский,[1127]1127
  Маньковский Б. С. Указ. соч. С. 105.


[Закрыть] Б. С. Утевский,[1128]1128
  Цит. по: Уголовное право. История… С. 90–92.


[Закрыть] А. Н. Трайнин. Согласно мнению последнего, «вина выступает в двух качествах: вина как элемент состава конкретно выражается в формах умысла или неосторожности, то есть определенного психического отношения лица к преступному действию и его результату. Вина как основание уголовной ответственности говорит о психическом отношении к действию, порицаемому с точки зрения господствующих общественных отношений».[1129]1129
  Трайнин А. Н. Указ. соч. С. 128.


[Закрыть] Более жестко приведенную позицию высказал Б. С. Утевский: «Вина как общее основание уголовной ответственности – это совокупность обстоятельств, заслуживающих по убеждению советского суда отрицательной общественной (морально-политической) оценки от имени социалистического государства и требующих уголовной ответственности подсудимого».[1130]1130
  Цит. по: Уголовное право. История… С. 91.


[Закрыть] В теории советского уголовного права данная точка зрения была подвергнута жесткой критике и вроде бы прекратила свое существование. Однако уже в новейшей литературе появились работы, в которых анализируемая позиция признается социально-оправданной. Так, В. В. Лунеев пишет: «Б. С. Утевский, разработав классово-партийную оценочную теорию вины, желая этого или нет, фактически одним из первых сказал правду о советской уголовно-правовой действительности… Книга Утевского, более или менее объективно отражающая реальность, вызвала бурную дискуссию, а его оценочная теория была признана антинаучной и вредной. Критики этой теории, облагораживая кровавый сталинский режим общепринятыми формулировками права, ругали Утевского…»[1131]1131
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 55.


[Закрыть] Несколько ниже автор утверждает: «Справедливо отвергая (курсив мой. – А. К.) на словах нормативную (оценочную, этическую) теорию вины, уголовно-правовая наука, уголовное законодательство и судебная практика пока не отказались от оценочных элементов виновности. До сих пор вина рассматривалась не только в качестве психологической, но и социально-политической категории…»[1132]1132
  Там же. С. 56.


[Закрыть] Возникает странная ситуация: с одной стороны, автор сокрушительно громит противников позиции Б. С. Утевского, но с другой стороны, признает их мнение справедливым. Уже поэтому точка зрения В. В. Лунеева не может быть принята, не годится она и по другим причинам. Прежде всего, автор должен был помнить о том, что теория упречности, оценки как сущности вины и двойственного понимания вины была заложена задолго до Б. С. Утевского еще в царской России (если говорить о нашем праве), а в западной Европе гораздо раньше, чем в России, и потому она оправдывала любой произвол суда вне зависимости от классового подхода (и сталинский кровавый режим – это для красного словца). Приведенная точка зрения была подвергнута резкой критике еще в теории русского уголовного права. С. В. Познышев по данному поводу писал, что двойственное понятие вины – явление ненормальное.[1133]1133
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 267.


[Закрыть] Кроме того, автор должен был понимать, что, поддерживая узкое и широкое понятие вины, Б. С. Утевский закреплял в теории уголовного права и судебной практике оценочную теорию и судебный произвол в плане установления вины, тогда как критики двойного понимания вины старались закрепить неприемлемость судебного произвола в анализируемом плане. Именно они закладывали в теории уголовного права более мощные рычаги защиты прав обвиняемого и подсудимого, и уже в силу этого они достойны уважения и признания, а не Б. С. Утевский со всеми другими сторонниками исследуемой позиции. Вместе с тем остается непонятным, как собирается В. В. Лунеев бороться с социально-политической сущностью вины, если вина не только психологическая категория, но и категория социальная, поскольку в ней заложена асоциальность психического отношения, без которой вины как уголовно-правовой категории просто не может быть; соответственно, она не может быть не политической, поскольку любое государство как политическая организация общества с необходимостью вводит в законодательные акты сущности и категории по своему образу и подобию. Где видел автор государство, которое бы не защищало свою сущность через законы?

Существенным недостатком двойственного понимания вины является еще и то, что оно разнесено в смежные отрасли права. Так, в уголовном праве России господствует социально-психологическое понимание вины, в уголовном процессе – вина в широком смысле, вина как совершение преступления. И на данный феномен обратил внимание в свое время С. В. Познышев.[1134]1134
  Там же.


[Закрыть] В настоящее время ничего практически не изменилось, несмотря на новые Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы. По-прежнему в уголовном праве господствует социально-психологическая сущность вины, а в уголовном процессе – широкое понимание вины. Так, присяжные заседатели, вынося вердикт «виновен» (ч. 6 ст. 343 УПК), в силу своей юридической необразованности не имеют и не обязаны иметь никакого представления о вине как юридической категории; поэтому их вердикт означает лишь одно: данное лицо, по мнению присяжных, совершило преступление. В этом плане уголовно-процессуальный закон выглядит очень странно, для законодателя было, похоже, все равно, в чем заключается виновность: согласно ч. 1 ст. 339 УПК присяжным заседателям ставятся три вопроса: «1) доказано ли, что деяние имело место; 2) доказано ли, что это деяние совершил подсудимый; 3) виновен ли подсудимый в совершении этого деяния». В результате виновность выведена за пределы совершенного деяния и представляет собой нечто иное, возможно, и субъективное; однако в ч. 2 ст. 339 УПК законодатель столь же ответственно регламентирует положение, согласно которому «в вопросном листе возможна также постановка одного основного вопроса о виновности подсудимого, являющегося соединением вопросов, указанных в части первой настоящей статьи»; отсюда виновностью можно признать все, включая и совершение деяния. Замечательный закон, оказывается, и так хорошо, и этак неплохо; как не вспомнить бессмертную российскую поговорку «Закон, что дышло…», которая в данном случае реализуется в полном объеме, поскольку даже сам закон двойственно формулирует положение о виновности. До сих пор считалось аксиоматичным суждение о том, что в законе не должно содержаться внутренних противоречий, что положения закона должны быть четкими и однозначными. На примере нового УПК видно, что все это сегодня не обязательно, что неопределенный, внутренне противоречивый закон вполне годится для новой России, и после этого мы всерьез говорим о правовом государстве. Таким образом, в российском уголовном процессе существует то понимание вины, к которому критически относился еще С. В. Познышев почти сто лет тому назад. И это имеет место, несмотря, по существу, на то единое, что представляют собой уголовное право и уголовный процесс в своем действии.

В анализируемом плане весьма показательна дискуссия по поводу доказывания виновности, зафиксированная в сборнике, посвященном этому предмету исследования. Там отражены мнения сторонников и «узкого», и «широкого» понимания вины. Так, В. Г. Заблоцкий считает, что вина существует только в уголовно-правовом смысле;[1135]1135
  Заблоцкий В. Г. О подходе к определению предмета исследования при установлении виновности обвиняемого в совершении преступления // Проблемы доказывания виновности в уголовном процессе. Красноярск, 1989. С. 30–31.


[Закрыть] по мнению Н. Г. Стойко, вина существует в уголовно-правовом смысле и в более широком нравственно-психологическом смысле;[1136]1136
  Стойко Н. Г. Обеспечение неотвратимости уголовной ответственности и установление виновности лица, совершившего преступление // Проблемы доказывания виновности… С. 36.


[Закрыть] с позиций А. Н. Копьевой, «вина, таким образом, – не только и не столько факторы, которые происходят в сознании людей, а акты реального преступного поведения»[1137]1137
  Копьева А. Н. Вопросы виновности в решениях вышестоящих судов // Там же. С. 98.


[Закрыть] и т. д. Похоже, что именно это шатание в теории уголовного процесса и зафиксировал новый УПК.

На наш взгляд, уголовное право и уголовный процесс как две отрасли права, стремящиеся к одной цели, – установить преступление и наказать лицо за его совершение, – должны выработать единые подходы, оценки, определения тех правовых категорий, которые являются общими для них: преступление, деяние, причинная связь, способ, виновность и т. д. Разумеется, и в уголовном праве, и в уголовном процессе существует определенная масса специфических категорий, в понимании которых каждая отрасль права должна быть самостоятельна. Однако это ни в коем случае не распространяется на вину (виновность). Остается непонятным, почему в уголовном процессе применяют виновность как синоним преступления, почему тем же присяжным заседателям не задать только два вопроса: совершено ли деяние и совершено ли данное деяние этим лицом, оставив вопрос о виновности для разрешения профессиональным судьей, задействованным в процессе. Что мешает этому на фоне отчетливого понимания всеми того факта, что присяжные заседатели в принципе не способны отличить виновного от невиновного в силу отсутствия представления об их производном (вине), тогда как объективное содержание преступления будет подтверждено и вне зависимости от того, задан или не задан вопрос о виновности. Любопытно здесь еще и то, что законодатель вполне осознанно не вынес на обсуждение присяжных вопрос о том, совершило ли данное лицо преступление, в связи с юридической сущностью последнего, а вопрос о виновности, еще менее понятной и менее определенной категории, вынес. Вполне понятно стремление законодателя приблизить наше право к праву других цивилизованных стран; вот только теряет оно или находит в таком сближении. Применительно к пониманию вины ответ однозначен – теряет, поскольку уходит терминологическая однозначность, которая ценилась юристами всегда.

Надо признать, что традиционное представление о вине периодически подвергалось и подвергается критике. Так, весьма оригинальную позицию высказал по изменению определения вины М. И. Еникеев, который из содержания вины выводит осознание и понимание общественной опасности акта поведения и вводит в него преступные цели, преступные способы и преступные результаты.[1138]1138
  Еникеев М. И. Психолого-правовая сущность вины и вменяемости // Советское государство и право. 1989. № 12. С. 78–80.


[Закрыть] Данная точка зрения была подвергнута критике,[1139]1139
  Миньковский Г. М., Петелин Б. Я. О понятии вины и проблемах ее доказывания // Государство и право. 1992. № 5. С. 56–58.


[Закрыть] с которой можно вполне согласиться, поскольку автор проигнорировал сложности психологического процесса, чрезмерно объективировал понятие вины, введя туда способы и результат и т. д. Однако мы не готовы согласиться с Г. М. Миньковским и Б. Я. Петелиным в том, что вполне приемлемы существующее ныне понятие вины и признаки, составляющие ее формы и виды.[1140]1140
  Там же. С. 58–59.


[Закрыть]

Приведенный анализ вины показывает, что «оснований для противопоставления терминов “вина” и “виновность” нет»,[1141]1141
  Трухин А. М. Вина как субъективное основание уголовной ответственности. Красноярск, 1992. С. 23.


[Закрыть] что иные альтернативные определения вины также малообоснованны и наиболее приемлемым на сегодня остается социально-психологическое понимание вины, которое в достаточной мере отражено в уголовном праве. Традиционно оно включает в себя осознание или не осознание характера собственного поведения, предвидение результата, степень направленности поведения на данный результат и понимание лицом того, что оно действует социально опасно и результат его поведения противоречит морали общества. По существу, теория уголовного права верно выделяет два блока: психическое отношение к самому факту поведения и психическое отношение к его социальной составляющей (асоциальность психического отношения). Об этом достаточно верно сказал Колоколов: «Виновность в тесном смысле есть психическое отношение субъекта к совершаемому им преступному деянию».[1142]1142
  Колоколов Г. Уголовное право. Общая часть. С. 245.


[Закрыть] К изложенному можно добавить только одно: это не просто психическое отношение, а личностно-позитивное или, по крайней мере, личностно-равнодушное, личностно-невнимательное отношение субъекта к совершаемому им преступлению. При таком подходе не должно создаваться иллюзии того, что речь идет о разном психическом отношении. Нет, мы имеем одно психическое отношение, но обращенное к различным явлениям: к фактическому поведению и к социуму, которое можно охарактеризовать весьма просто как асоциальное психическое отношение к своему асоциальному поведению.