Читать книгу "Понятие преступления"

Анализируемое психическое отношение отражено в законе и в теории уголовного права следующим образом: лицо осознает или не осознает общественно опасное свое деяние, предвидит или не предвидит возможности наступления общественно опасных последствий своего поведения и желает или не желает (с различными оттенками последнего) наступления этих последствий.

Первый вопрос, который здесь возникает, насколько приемлемо существующее в теории уголовного права деление всех указанных признаков вины на две группы – интеллектуальный и волевой моменты. На наш взгляд, это слишком фиктивное деление по нескольким причинам.

A. В историческом аспекте мы наблюдаем, что несмотря на очень высокую приверженность к «воле» как психологической категории и даже существование волевой теории вины,[1143]1143
  Цит. по: Познышев С. В. Указ. соч. С. 270–273.


[Закрыть] деления признаков вины на интеллектуальный и волевой в досоветской теории уголовного права, на наш взгляд, не существовало; по крайней мере, нам такого найти не удалось. Правда, следует признать что зачатки подобного мы видим у Н. С. Таганцева: «Но умысел, кроме сознания, заключает в себе и другой столь же существенный момент – направление воли к правонарушению и притом или в виде прямого хотения, или в виде допущения этого нарушения»,[1144]1144
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 35.


[Закрыть] хотя и он не разделял волю и интеллект. Указанное возникло в советский период развития уголовного права как стремление придать «воле» более сущностный характер.

Б. При такой классификации создается иллюзия того, что интеллект задействован только при осознании и предвидении, тогда как при желании он напрочь отсутствует. На самом деле это не так. Желание как элемент сознания и мышления также имеет интеллектуальную основу; интеллект в определенной степени можно противопоставить чувству, но не «воле», не желанию. В результате мы должны констатировать, что и осознание, и предвидение, и желание имеют интеллектуальную основу.

B. Как было сказано выше, воля – категория малоприемлемая, отсюда и выделение какого-то волевого момента вины едва ли следует производить.

Г. Определенной активности сознания требует и предвидение, т. е. «воля» задействована и в якобы интеллектуальном моменте. С. В. Познышев в свое время писал, что «для наличности умысла необходимы известная волимая деятельность или бездействие и предвидение преступного результата (курсив мой. – А. К.)»,[1145]1145
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 274.


[Закрыть] т. е. уже давно было осознанно, что и отношение к деянию не ограничено только «интеллектом», здесь же задействована и активность мышления.

Д. Особенно странным выглядит деление на интеллектуальный и волевой моменты при неосторожности, когда «воля» направлена в определенной степени на предотвращение преступного результата, т. е. не является асоциальной (легкомыслие) либо вообще отсутствует (небрежность). Не случайно применительно к небрежности основная масса авторов не предлагала выделять анализируемые моменты («отнесение же к волевому моменту признака “должен и мог предвидеть” более чем сомнительно»[1146]1146
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 61; и др.


[Закрыть]) и говорила об объективном и субъективном критериях. Все это показывает определенную порочность традиционного выделения анализируемых моментов вины, наличие формально-логической ошибки деления с излишними членами, в конечном счете его непрактичность. На наш взгляд, нет никакой необходимости в выделении «интеллектуального» и «волевого» моментов вины. В этом плане мы полностью согласны с Н. Г. Ивановым: «Традиционное подразделение умысла на интеллектуальный и волевой моменты вызывает, однако, возражения не только с позиций правоприменения, но и с точки зрения психологической корректности их симбиоза»,[1147]1147
  Иванов Н. Умысел в уголовном праве // Российская юстиция. 1995. № 12. С. 16.


[Закрыть] и не считаем верной его критику, доказываемую тем, что подобное не соответствует закону и не учитывает положений психологической науки.[1148]1148
  Там же.


[Закрыть] Первый аргумент верен, но это не означает его истинности. Ко второму аргументу автор вообще напрасно прибег, поскольку он сам не очень жалует психологию применительно к вине: «Вина – понятие юридическое, поэтому не следует чрезмерно психологизировать ее…»[1149]1149
  Там же. С. 14.


[Закрыть]

Мало того, анализируемые моменты не только терминологически не следует выделять, но и по сути, на наш взгляд, их разделить нельзя, потому что так называемый волевой момент представляет собой не развитие вины от «интеллектуального» к «волевому», а всего лишь показывает степень активности предвидения результата (желание, сознательное допущение, безразличное отношение, стремление избежать его, долженствование и возможность предвидения), т. е. здесь нет двух признаков (предвидения и желания, например), а имеется один признак (предвидение), выраженный в определенной степени активности мышления (в желании). Вот это наличие указанного признака и его степени активности и нужно отразить в определении вины, но так, чтобы сказанное отражало не их обособление, а их единство (предположим, предвидение результата путем желания его достижения или предвидение результата при желании его достижения, или предвидение результата в форме желания его достижения, или предвидение результата, выраженное в желании, и т. д.). Какое-то описание окажется менее удачным (например, фраза «при желании» не совсем точно отображает единство, поскольку может показывать и обособление, присоединение). Подобное тем более важно, что мы имеем различным образом выраженную степень активности предвидения в различных видах вины, что, возможно, повлечет за собой различное оформление отображаемого единства в них. На наш взгляд, наиболее удачным следует признать фразу «предвидение результата, выраженное в желании его достижения».

Второй вопрос связан с обособлением осознания и предвидения. Подобное имеет более глубокие исторические корни. Так, по мнению Н. Д. Сергеевского, «теоретическое понятие dolus слагается из следующих элементов: сознание совершаемого, предвидение последствий…»[1150]1150
  Сергеевский Н. Д. Указ. соч. С. 247.


[Закрыть] Именно данное представление об «интеллектуальном» моменте вины было воспринято советской теорией уголовного права. Однако в русском уголовном праве существовала и другая позиция: «Виновный предвидел и хотел известного последствия…; предвидел и согласился на одно из предвидимых им последствий…»[1151]1151
  Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 149.


[Закрыть] Здесь автор указывает лишь на предвидение последствий как признак вины. Несколько иное представление, но в этом же русле, мы находим у С. В. Познышева: «Под умыслом следует разуметь решимость поступить известным образом с сознанием вероятности, что данный поступок непосредственно составит или будет иметь своим последствием преступление…»,[1152]1152
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 279.


[Закрыть] т. е. речь идет только о сознании вероятности наступления последствия. Представляется, что две последние позиции являются наиболее точными. Дело в том, что здесь выделена лишь одна категория – сознание, которую позже назвали осознанием и предвидением. Вполне понятны причины подобного: правоведам необходимо было выделить психическое отношение к самому асоциальному поведению и психическое отношение к его результату, что особенно актуально при выделении формальных и усеченных диспозиций. Непонятно другое – зачем было оформлять психическое отношение к деянию путем использования термина «осознавало», т. е., по существу, синонима сознания, поскольку при подобном сразу становится проблематичным разграничение элементов вины, связанных с деянием и результатом.

Чтобы продолжить рассмотрение данного вопроса, нужно разобраться в сопутствующей проблеме – моменте возникновения вины. Вина возникает до совершения деяния. Об этом свидетельствует, во-первых, история развития науки уголовного права; Н. С. Таганцев предлагал анализировать преступление, начиная с субъективной стороны, «сообразно с тем процессом, по которому развивается правонарушение»;[1153]1153
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 34.


[Закрыть] по мнению С. В. Познышева, «что касается умысла, следующего за деянием, то таковой совершенно немыслим»[1154]1154
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 284.


[Закрыть] и т. д. Во-вторых, все авторы и сегодня согласны с тем, что лицо предвидит наступление результата; предвидеть можно только будущее, то, чего еще нет, но оно возможно. В-третьих, закон также утверждает, что речь идет о будущем результате; об этом свидетельствуют и термин «предвидение», и термин «желание», поскольку желать можно только чего-то, не существующего пока в действительности у субъекта желания. В-четвертых, о сказанном свидетельствует деление умысла на заранее обдуманный и внезапно возникший.

Согласившись с тем, что вина всегда обращена в будущее, необходимо сделать и следующий шаг, который недвусмысленно покажет суть «осознания» характера деяния. Это не просто осознание, а предвидение характера своего поведения, знание о характере того деяния, которое будет иметь место в недалеком или отдаленном будущем. Естественно, знание и предвидение – не одно и то же. Это было верно отмечено в ст. 1458 Уложения о наказаниях 1885 г. в формуле «зная и предвидя», данные явления психики относятся друг к другу как род и вид, поскольку предвидение есть по сути своей знание, хотя знание – не всегда предвидение. Совершенно правы были С. Будзинский и С. В. Познышев, которые писали о предвидении или сознании как единственных признаках вины; правы потому, что сознание выступает в качестве общего признака, характеризующего вину (кроме небрежности), а предвидение – разновидность сознания, которая также характеризует вину (кроме небрежности). В определенной степени к такому пониманию приближался М. Д. Шаргородский: «…сознание того, что деяние является общественно опасным (противоправным) для признания наличия умысла не требуется»;[1155]1155
  Шаргородский М. Д. Вина и наказание в советском уголовном праве. М., 1945. С. 6.


[Закрыть] похоже, на данной позиции стоят и другие авторы. Так, В. П. Мальков пишет: «Сознание общественно опасного характера деяния равносильно предвидению указанных в законе последствий. Это один и тот же признак, лишь имеющий разное словесное выражение».[1156]1156
  Мальков В. П. Субъективные основания уголовной ответственности // Государство и право. 1995. № 1. С. 93.


[Закрыть] На таких же позициях стоит и Н. Г. Иванов: «Предвидя наступление последствий, субъект осознает развитие причинной связи и характер возможного преступного результата. Следовательно, если предвидение входит в состав сознания, нелепо выделять его наряду с сознанием в качестве необходимого элемента умысла».[1157]1157
  Иванов Н. Умысел в уголовном праве. С. 17.


[Закрыть] В анализируемом плане в новейшей литературе верно отметил это В. В. Лунеев: «Важное значение имеет точное установление интеллектуального момента вины, то есть степень осознания субъектом общественно опасного характера своих действий и их последствий (курсив мой. – А. К.)».[1158]1158
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 59.


[Закрыть] Предложенное решение вопроса не могло не вызвать критики представителей традиционного отношения к анализируемым понятиям. Критикуя В. П. Малькова и Н. Г. Иванова, Ю. Е. Пудовочкин считает, что сознание и осознание суть разные категории и осознание – «меньшая по объему категория, элемент сознания. Уравнивать сознание и осознание, целое и элемент этого целого недопустимо с точки зрения формальной логики и по существу. Мы считаем, что использование в законе понятий “осознание” и “предвидение” вполне оправданно, поскольку они взаимосвязаны, являются частями одного целого, но не взаимозаменяемы».[1159]1159
  Пудовочкин Ю. Е. Содержание субъективной стороны в преступлениях с двойной формой вины // Российское право. 2000. № 4. С. 83.


[Закрыть] Прежде всего, непонятно, откуда автор взял указанное им разделение сознания и осознания; в философии этого нет: «Представляя собой свойство высокоорганизованной материи – мозга, сознание выступает как осознанное бытие, субъективный образ объективного мира, субъективная реальность»,[1160]1160
  Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 622.


[Закрыть] т. е. осознание выступает как субъективный образ, отраженный в сознании, осознание и есть суть сознания. Не выделяет и психология осознания ни за пределами сознания, ни в рамках сознания как его составляющую. Мало того, автор, считая себя сторонником формальной логики, явно не логично мыслит, поскольку в приведенном высказывании уделяет внимание соотношению сознания и осознания и это представляет в качестве аргумента при анализе соотношения осознания и предвидения. Кроме того, автор забыл раскрыть суть «осознания», а если бы он это сделал, то убедился бы в том, что осознание означает знание о будущем деянии, его характере и социальной значимости, т. е. предвидение возможности его совершения. Именно указанное и свидетельствует, что употреблять оба термина в одном определении явно не стоит, нужно применять лишь один из них, и наиболее точным является «предвидение».

Соглашаясь с позицией Н. Иванова, мы тем не менее должны сказать, что не готовы согласиться с его прямолинейным определением умысла: «Преступление признается совершенным умышленно, если субъект, его совершивший, сознавал общественно опасный и противоправный характер своего деяния»,[1161]1161
  Иванов Н. Г. Принцип субъективного вменения и его реализация в УК // Государство и право. 1999. № 10. С. 56.


[Закрыть] которое базируется только на сознании, поскольку в таком случае оно станет абсолютно общим, не конкретизированным, лишь по одной причине – автор забыл в погоне за совмещением российского уголовного закона с европейскими о том, что существует еще активность сознания, предвидения, которая абсолютно разная в различных разновидностях вины. И в этом плане российское законодательство только выигрывает.

Однако при этом необходимо помнить об обязательном выделении психического отношения к деянию и психического отношения к результату деяния. И здесь имеется два направления: а) либо термин «предвидение» применять в определении дважды относительно деяния и результата, б) либо применять его один раз, но указать его распространенность и на деяние, и на результат. На наш взгляд, приемлемы и тот, и другой путь.

Выше уже было написано о двух направлениях вины – представлении лица о фактических обстоятельствах дела и представлении о социальной сущности его поведения и результатов такового. Иными словами, предвидение лица должно распространяться не только на сам факт возможного совершения деяния и возможного наступления результата, но и на то, что данные деяние и результат являются асоциальными, социально вредными, опасными, противоречат существующим в обществе нормам поведения. По поводу того, что же предвидит лицо – общественную опасность или противоправность своего поведения, – в теории уголовного права не было и нет до сих пор единства.

Так, Н. С. Таганцев считал, что лицо осознает совершаемое и его противозаконность;[1162]1162
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 13.


[Закрыть] о сознании противозаконности писал Н. Д. Сергеевский;[1163]1163
  Сергеевский Н. Д. Указ. соч. С. 247.


[Закрыть] по мнению С. В. Познышева, лицо осознает преступный характер своего поведения.[1164]1164
  Познышев С. В. Указ. соч. С. 266.


[Закрыть] Попытки в русском уголовном праве ввести общественную опасность не были поддержаны.[1165]1165
  Там же. С. 269.


[Закрыть]

В советском уголовном праве в целом признавали осознание и предвидение общественной опасности, хотя при этом не исключали и осознания противоправности. Сказанное базировалось на одном тезисе – противоправность суть юридическое выражение общественной опасности;[1166]1166
  Дурманов Н. Д. Понятие преступления. М.; Л., 1948. С. 185.


[Закрыть] отсюда авторы не видели различий между осознанием общественной опасности и осознанием противоправности.[1167]1167
  Маньковский Б. С. Указ. соч. С. 105–111; Трайнин А. Н. Указ. соч. С. 125–128.


[Закрыть] Не возражая против приведенной позиции Н. Д. Дурманова, тем не менее отметим, что отождествлять сознание общественной опасности с сознанием противоправности явно не следует, все-таки общественная опасность и противоправность – два самостоятельных признака преступления и за тем и другим скрываются определенные нюансы.

При рассмотрении осознания общественной опасности возникает довольно неприятная особенность, заключающаяся в том, что определенная группа преступников вообще не задумывается об общественной опасности или считает, что таковой не существует, поскольку главная их забота заключается в получении желаемого (наглядным примером этому служит неосторожность); другая группа преступников вообще считает, что порицаемое обществом поведение является социально полезным (примерами подобного являются религиозный или националистический фанатизм, оправдание экспроприации у экспроприаторов – Камо; насильственное насаждение англичанами опиумокурения в Китае, диссиденство в СССР и т. д.). По этому поводу В. В. Лунеев справедливо пишет: «Однако полагать, что субъект при совершении преступления задумывается над общественной опасностью деяния, – значит впадать в уголовно-правовую иллюзию».[1168]1168
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 60.


[Закрыть] Естественно возникает вопрос – должны ли мы не признавать преступниками тех лиц, которые не сознают общественной опасности своих действий, ведь в противном случае мы будем вменять в вину осознание общественной полезности своего поведения? Разумеется, мы можем обойти данный острый вопрос и сказать, что вменяем в вину знание того, что данное общество считает такое поведение общественно опасным. Но в таком случае, мы сведем вину к оценке со стороны общества, что пытались внедрить некоторые авторы, о чем выше уже было написано и что не было воспринято в советском и российском уголовном праве. На уровне сегодняшнего формулирования видов вины с ее осознанием и предвидением общественной опасности разрешить возникшее противоречие не удается.

Может ли в этом помочь изменение ориентации осознания с общественной опасности на противоправность? По мнению В. В. Лунеева, «единственная реальность для него (субъекта преступления. – А. К.) – противоправность, но ее в формуле вины до сих пор нет»; при этом автор резко критикует советских ученых – противников осознания противоправности.[1169]1169
  Там же.


[Закрыть] Думается, критика не по адресу и само рекомендуемое осознание противоправности, к сожалению, панацеей в данной ситуации не является. На это обратил внимание еще Н. Д. Сергеевский, анализируя существующее до сих пор правило «error juris semper nocet» (что можно перевести как «незнание закона не освобождает от уголовной ответственности») и критикуя существовавшие по данному поводу точки зрения, согласно которым «нельзя наказывать за нарушение правил, деятелю неизвестных». Понимая, что такие случаи незнания закона действительно существуют, он писал: «Государство не может поступать иначе и неуклонно наказывает совершившего противозаконное деяние, хотя бы и без знания о его противозаконности, как виновника умышленного… С точки зрения положительного права… совершенно безразлично, сознавал или не сознавал действующий противозаконность своего поступка».[1170]1170
  Сергеевский Н. Д. Указ. соч. С. 247.


[Закрыть] Эту же точку зрения, но в более широком аспекте высказывал в советском уголовном праве М. Д. Шаргородский: «Сознание того, что деяние является общественно-опасным (противоправным), для признания наличия умысла не требуется».[1171]1171
  Шаргородский М. Д. Вина и наказание в советском уголовном праве. М., 1945. С. 6.


[Закрыть] Таким образом, проблема сознания противоправности возникла не в советском уголовном праве, она существовала и до него, в советском уголовном праве данная точка зрения была лишь поддержана и заключалась в том, что многие субъекты не знают закона, не имеют сколько-нибудь обширного представления о противоправности. Примеров такого рода можно привести сколь угодно много: приехал в Россию турист на пару недель; на его родине определенное деяние считается разрешенным, на этом фоне он соответствующим образом действует и в гостях, а в России данное поведение криминально значимо; справедливо ли привлекать к уголовной ответственности такое лицо; в России аборигенам Севера разрешен вылов любой ценной породы рыб, представитель северной народности приехал в Красноярск, по привычке пошел на Енисей, поймал рыбу ценной породы и принес в дом к родственникам, что является преступлением; справедливо ли его привлекать к уголовной ответственности. В приведенных и других случаях изложенная выше латинская формула едва ли приемлема, поскольку она максимально несправедлива и негуманна. Именно поэтому Н. Д. Сергеевский и вынужден был не устанавливать вину, а презюмировать ее, считая несущественным осознание противоправности. Как видим, и у сознания противоправности есть свой существенный недостаток, обойти который без нарушения прав и свобод человека и гражданина не удается. Каков же выход из указанных проблем? Что положить в основу осознания асоциальности поведения – общественную опасность или противоправность его? Как видим, и тот, и другой путь не без изъяна, ни тот, ни другой путь в качестве безусловного не годится. В то же время мы обязаны сделать выбор, хотя бы потому, что вины в уголовном праве без осознания или возможности и обязанности осознания асоциальности поведения не бывает, т. е. мы должны сделать наименее болезненный выбор как при крайней необходимости.

На наш взгляд, наименее болезненный путь – признание осознания общественной опасности содеянного; дело в том, что в такой ситуации лицо считает свои действия общественно полезными на фоне понимания того, что окружающим его поведение не нравится, что его поведение идет вразрез с существующей общественной моралью. Именно поэтому осознание общественной опасности поведения и его результата мы вполне обоснованно можем вменить лицу.

Изложенное позволяет нам предложить следующее определение вины: «Это такое психическое отношение лица к им содеянному, при котором оно предвидело либо должно было и могло предвидеть возможность совершения общественно опасного своего деяния и возможность наступления общественно опасного его результата с той или иной степенью активности мышления».

Указанная степень активности мышления выполняет двоякую роль: во-первых, она показывает степень вероятности осознания и, во-вторых, степень устремленности осознания к поведению и его результату. По поводу степени вероятности сознания, хотя и не выделяя его, довольно точно в какой-то мере сказал П. С. Дагель: «Сознание… может быть различным по степени определенности и по степени достоверности. Знание тех или иных обстоятельств может колебаться по степени определенности от точного их знания (уверенность в наличии и свойствах этих обстоятельств) до сознания возможности их наличия, их неисключенности. По степени достоверности это знание также может варьироваться от знания правильного, адекватно отражающего действительность, до неправильного, ошибочного».[1172]1172
  Дагель П. С. Проблемы вины в советском уголовном праве. Владивосток, 1968. С. 35.


[Закрыть] Готов согласиться с данной позицией с одной поправкой: мне никак не удается развести степени определенности и степени достоверности, поскольку если человек точно со стопроцентной уверенностью знает, что какое-то обстоятельство действительно существует, то он адекватно оценивает действительность; очень похоже, что выделенные П. С. Дагелем основания деления степеней сознания сливаются, их невозможно развести на различные уровни, они одноуровневые категории. Именно поэтому нужно разделять степени вероятности сознания только по степени достоверности или, если кому-то больше нравится, определенности, что, на наш взгляд, одно и то же.

Когда мы говорим о степени достоверности сознания, то имеем в виду, во-первых, различную оценку одной и той же ситуации различными лицами, поскольку никогда разные люди не смогут одинаково смотреть на ситуацию в силу акцентированности своего сознания. Попросите трех человек в лесу смотреть в одном направлении и каждый из них увидит только нечто «свое»: один бегущую по стволу дерева белку, при этом он даже не всегда понимает, что это дерево – береза, а не сосна, поскольку не акцентирует на этом свое внимание; другой увидит только пень, окруженный опятами; третий – одиноко прогуливающуюся в лесу женщину. Естественно, что первый не видит пня с опятами и одинокую женщину, второй не видит белки и одинокой женщины, третий не видит белки и пня с опятами. Именно в этом заключается аксиоматичный с позиций психологии эффект акцентированного сознания. Для все них при таком акцентировании внимания лес остается лесом без качественного обособления растущих в нем деревьев и кустарников. И для всех них свойственно одновременное адекватное и ошибочное сознание; человек всегда адекватно оценивает то, что входит в круг его интересов, что акцентировано его сознанием, и безразлично, неадекватно, ошибочно оценивает то, что находится за границами его интересов, акцентированного сознания; и, что особенно важно, речь идет об оценке одной и той же ситуации, ее различных частей, сторон, аспектов. При этом чем глубже заинтересован субъект в ситуации, тем более широка адекватная оценка и тем ниже ошибочная, и наоборот.

Во-вторых, степень достоверности сознания зависит и от динамики развития сознания применительно к одной и той же ситуации: чем чаще сталкивается субъект с одной и той же ситуацией, тем все более адекватна его оценка, тем все менее она ошибочна, хотя подобное можно говорить только применительно к оценке биологических объектов, недвижимости, мало подверженных изменениям; относительно социальных ситуаций подобное малоприемлемо, хотя в целом человек вращается в довольно привычной обстановке (работа с ее постоянным кругом лиц и постоянностью общения, семья с тем же самым). Здесь мы рассмотрели то, что является достаточно понятным.

Но здесь же возникает и нечто не совсем понятное, которое заключается в самой дифференциации сознания. П. С. Дагель указал лишь крайние степени достоверности сознания – адекватное отражение действительности и неправильное, ошибочное отражение ее. При этом очевидно, что не существует ни абсолютно адекватного в силу акцентированности сознания, ни абсолютно ошибочного (подобное свойственно, наверное, только идиотии, да и то едва ли) отражения. Реально имеется лишь в большей или меньшей степени адекватное (ошибочное) сознание. Отсюда возникает необходимость в большей жесткости дифференциации достоверности сознания по промежуточным степеням от максимально большой адекватности при максимально низкой ошибочности через какие-то переходные степени, когда адекватность сознания все больше уменьшается, а ошибочность все больше увеличивается, до максимально высокой ошибочности при максимально низкой адекватности. Похоже, что на сегодняшнем уровне развития психологии она пока не способна однозначно выделить эти степени, однако не исключаем, что в будущем она сможет сделать и это.

Степени устремленности сознания к деянию и его результату означают различную активность предвидения от целеполагаемого желания до долженствования и возможности предвидения. Именно она служит основой для деления вины на виды.

В степенях достоверности сознания и устремленности сознания к деянию и результату заключена степень вины. Вполне понятно, что степень вины напрямую исходит из содержания вины, которое неоднозначно определено в теории уголовного права. По существу вопроса содержания вины мы касались при рассмотрении понятия вины. Существовали даже точки зрения, согласно которым под виной понимали причинную связь «между совершившим преступление и объектом совершенного преступления»,[1173]1173
  Цит. по: Тихонов К. Ф. Субъективная сторона преступления. Саратов, 1967.


[Закрыть] в результате содержанием вины становилась причинная связь, но поскольку она невозможна без составляющих ее элементов (причины и следствия), то в нее нужно вводить и субъекта преступления, и само преступление. Совершенно естественно было различным содержание вины при ее узком и широком толковании, и в последнее входили и оценка случившегося, и состав преступления. Очень непонятную, на наш взгляд, позицию занял по данному вопросу К. Ф. Тихонов. С одной стороны, он критикует широкое понимание вины, с другой – говорит о вине как элементе состава преступления и о вине как основании уголовной ответственности.[1174]1174
  Тихонов К. Ф. Указ. соч. С. 36.


[Закрыть] В то же время из содержания вины он выбрасывает даже некоторые субъективные моменты – мотив, цель, эмоции,[1175]1175
  Там же. С. 84.


[Закрыть] т. е. сужает содержание вины до ее социально-психологического понимания. По мнению П. С. Дагеля и других авторов, «содержанием вины является совокупность психических элементов – сознания, воли, эмоций, мотива, цели, – составляющих это психическое отношение».[1176]1176
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 46; Кригер Г. А. Понятие и содержание вины в советском уголовном праве // Вестник МГУ. Право. 1983. № 5. С. 6–7; Трухин А. М. Указ. соч. С. 18; Ситковская О. Д. Психологический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. М., 1999. С. 39; и др.


[Закрыть] А. И. Рарог, как К. Ф. Тихонов и многие другие авторы, напротив, считают, что мотив, цель, эмоции не входят в содержание вины, они формируют, порождают вину.[1177]1177
  Рарог А. И. Понятие и сущность вины в советском уголовном праве // Вопросы теории и практики применения советского и зарубежного уголовного права. М., 1979. С. 7.


[Закрыть] Мало того, «эмоции не являются элементом психического отношения лица к общественно опасному деянию, а означают психические переживания… не являются самостоятельным признаком субъективной стороны преступления».[1178]1178
  Рарог А. И. Субъективная сторона и квалификация преступлений. С. 11.


[Закрыть] Свое отношение к соотношению вины, мотива и цели мы выше уже высказали. Что касается соотношения вины и эмоций, вопроса вхождения (не вхождения) эмоций в вину, то решение данной проблемы является достаточно простым.

Выше мы уже писали о соотношении субъективной стороны и эмоций и установили, что разум и эмоции переплетены в субъективной стороне как взаимоисключающие категории – чем больше эмоций, тем меньше разума и наоборот, они как бы взаимно поглощают друг друга либо в той или иной части, либо полностью в психике конкретного человека. Эмоции (чувства) в сознании человека лишь один из способов восприятия и в целом детерминации; второй способ – через разум. Ничего другого, похоже, в сознании (мышлении) нет.

Вводить в содержание вины эмоции все равно что включать в нее разум, чего не делает ни один ученый, и совершенно оправдано. Подобное неприемлемо, поскольку указанные психические категории образуются всегда на переплетении разума и чувств; если бы потребностно-мотивационная сфера всегда базировалась только на разуме, человечество избежало бы множества ошибок. Разум и чувства в своей конкретной совокупности создают исключительно индивидуальные вину, мотив, цель, как бы деформируя их применительно к конкретному случаю. Эмоции наряду с разумом – основополагающие категории любой психической деятельности, родовые категории в отличие от вины, мотива и цели, которые выступают в качестве видовых. Отсюда следует, что видовые категории являются в определенной части родовыми, и именно эти части родового в себе содержат, поскольку именно в них заключается их суть. На этом фоне ставить вопрос о том, входят ли или не входят эмоции в вину, означает заранее обречь себя на неудачу, заранее придерживаться формально-логической ошибки деления с излишними членами. Таким образом, и разум, и эмоции (чувства) составляют вину, но говорить об этом бессмысленно, поскольку они составляют всю психическую деятельность человека, тогда как нам для понимания вины нужно выделить те их части, в которых отражена ее специфика как элемента субъективной стороны. И на их базе говорить о степени вины.

По поводу последней в теории уголовного права высказаны различные точки зрения. Однако, думается, говорить о них нет смысла, поскольку каждый автор рассматривает степени вины в зависимости от того содержания, которое он вкладывает в вину. В качестве одной из таких позиций можно привести мнение П. С. Дагеля: «…а) Прежде всего, степень вины определяется общественной опасностью совершенного деяния, поскольку она охватывалась виной субъекта (мы видим, что постоянно многие авторы определяют степень вины через объективные факторы, не является исключением и П. С. Дагель; подобный подход был бы оправдан, если бы авторы не обособляли наряду с субъективной стороной еще и объективную сторону преступления; правда, П. С. Дагель опосредует деяние через охват его сознанием, что несколько скрашивает ситуацию, тем не менее и он определяет степень вины общественной опасностью деяния, тогда как на самом деле следует говорить лишь о степени предвидения лицом общественно опасного деяния. – А. К.); б)…Степень вины во многом определяется особенностями психического отношения виновного: формой его вины, характером умысла или неосторожности (верно, но об этом можно было и не говорить, поскольку степень предвидения деяния и последствия как раз и свидетельствует о формах и видах вины. – А. К.); в)…значительное влияние на степень вины оказывают мотивы и цели преступления, одни из которых рассматриваются законом как отягчающие ответственность, а другие как смягчающие ее (любопытно здесь одно: автор очень осторожно уходит от того, что нечто определяет степень вины, и говорит о влиянии мотива и цели, что позволяет вывести их за пределы вины, хотя сам же автор включает их в содержание вины; именно поэтому и возникает неясность – почему автор не говорит, что они определяют вину; на наш взгляд, мотивы и цели не входят в содержание вины и потому не определяют ее. – А. К.); г) обстоятельства, характеризующие личность, поскольку они выразились в вине субъекта (разумеется, если они сказались на степени предвидения. – А. К.)»; д) на степень вины лица оказывают влияние и причины преступления, а также условия, которые оказали влияние на формирование преступного умысла или на допущенную субъектом неосторожность (на наш взгляд, это не верно по двум основаниям: во-первых, причины и условия преломляются в мотивы и цели и по сути дублируются при рассмотрении последних, а о мотивах и целях автор уже писал; во-вторых, на наш взгляд, мотивы и цели не входят в содержание вины, потому причины и условия, их образующие, недолжны находить какого-то повторного влияния через вину. – А. К.).[1179]1179
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 58–60.


[Закрыть]