Читать книгу "Исторические здания Петербурга. Прошлое и современность. Адреса и обитатели"

Доходный дом И. И. Дернова (Таврическая ул., 35)

Наш следующий петербургский дом расположен недалеко от дома А. В. Кащенко – он также построен на Таврической улице и занимает угловой участок на пересечении с Тверской улицей. Доходный дом И. И. Дернова вошел в историю Санкт-Петербурга своей угловой башней, получившей имя поэта-символиста Вячеслава Ивановича Иванова.

Участок (дом № 1) на Потемкинской улице петербургский купец 1-й гильдии Иван Иванович Дернов приобрел в 1903 г. у Марии Дмитриевны Грязевой. На этот год она показана владелицей дома, в 1904 г. здание значится уже за И. И. Дерновым, а после 1906 г. оно принадлежало наследникам купца: Василию Васильевичу Змееву (1907 г.), Георгию Ивановичу Дернову (1908 г.), Елизавете Ивановне Далматовой и дочери И. И. Дернова (с 1916 г.).

Иван Иванович Дернов слыл в столице весьма состоятельным предпринимателем, владевшим рядом доходных домов в центре и на Выборгской стороне. Кроме химической прачечной, он занимался торговлей и возглавлял торговый дом «Дерновы И. и Н.», учрежденный на паях с братом, Николаем Ивановичем Дерновым. Как и положено именитому купцу, Дернов много времени и средств тратил на общественную работу и благотворительность. Он занимал пост председателя правления Мариинского общества торговцев, выбирался в гласные Городской думы, являлся попечителем Обуховской больницы, председателем Костромского благотворительного общества и входил в Городскую больничную комиссию. Подобно многим предпринимателям начала XX в., И. И. Дернов активно скупал землю в пригородах Санкт-Петербурга. Например, в Лигове, где находилась дача купца, была улица Дерновая, названная в его честь. Кроме этого, Дернов владел большими земельными участками в Коломягах, Удельной, Озерках и других предместьях Петербурга. В его собственности находилась усадьба «Елизаветино», расположенная в районе поселка Сиверский.

Таврическая ул., 35. Современное фото

Для постройки дома у Таврического сада купец нанял техника Городской управы Михаила Николаевича Кондратьева, предложившего здание в стиле эклектики с угловой частью дома в виде башни.

Круглая угловая часть постройки завершается высокой куполообразной крышей, увенчанной фонарем. Поверхность купола разделена ребрами и дополнена окнами. В основании кровли можно видеть полуциркульные оконные проемы, сильно заглубленные по отношению к ступенчатому наличнику. На уровне второго, третьего и четвертого этажей башня опоясана балконами с витой металлической решеткой ограждения. Полуциркульные окна повторяются на нижних этажах постройки, и их дополняют балконные двери той же конфигурации. Рустом выделен не только первый этаж, но и два следующих. На уровне четвертого и пятого этажей окна башни фланкируют пилястры, а межэтажное пространство украшает лепной декор.

Башня дома И. И. Дернова выделена композиционно, а два его лицевых фасада лишь поддерживают ее, создавая единый ансамбль этих трех составных частей здания. Часть дома, выходящая на Таврическую улицу, более протяженная, при этом один фасад повторяет другой и в расположении балконов, и в том, что боковые части на уровне третьего–пятого этажей выделены эркерами, купольное завершение которых созвучно основным мотивам угловой башни. Декоративное убранство фасадов аналогично декору башни – те же пилястры, лепнина и обработка оконных проемов. Новыми здесь, пожалуй, выступают часть оконных проемов с интересным наличником, обработка парадных входов и мощные консоли эркеров. Стоит обратить внимание на примечательные рельефы с изображением драконов.

Здание не лишено некоторых мотивов, присущих постройками в стиле модерн, к которым можно отнести часть декоративного убранства фасадов, парадные двери и отделку интерьеров. Витражи, сохранившиеся в доме, являются ярким памятником витражного искусства начала XX столетия.

Внутри дома сохранилась историческая отделка части помещений, скульптурное убранство, настенная живопись, камины и изразцовые голландские печи, а также оригинальные перила ограждения парадной лестницы.

С улицы жильцы и гости дома И. И. Дернова попадали в большой вестибюль, где их встречал швейцар в ливрее. Поэт и переводчик Владимир Пяст писал в книге воспоминаний: «У огромного импозантного швейцара Павла, – из числа тех классических швейцаров в ливрее прежних времен, которые еще даже после 1905 года не перевелись в „лучших домах“ Петербурга с подъездами, и который стоял чуть ли не с булавой в подъезде дома на Таврической, впуская в полночь гостей на „башню“, – а в пиджачке и калошах на босу ногу выпускал под утро их оттуда, безропотно принимая ничтожную мзду из многих студенческих и богемных рук за бужение в неурочный час, – у этого Павла было, как полагается для подлестничных жильцов, несметное количество детей».[83]83
  Пяст В. Встречи. М., 1929. С. 173.


[Закрыть]

Для удобства жильцов в доме установили лифт, но он поднимался только до четвертого этажа, так что жильцам пятого этажа и мансарды приходилось далее идти пешком. Знаменитая квартира В. И. Иванова (№ 23) находилась в башне в мансарде, и со временем эту часть дома стали называть «Башней Иванова». О жизни в доме писала в своих воспоминаниях дочь поэта Лидия: «Дом на Таврической находился на углу Тверской улицы. Форма дома была особенная: его угол был построен в виде башни. Половину этой башни образовали внешние стены, с большими окнами, а другая половина состояла из внутренней части квартир. Над башней возвышался купол, и туда можно было с опаской заходить, чтобы любоваться чудным видом на город, на Неву и окрестности. Я часто туда отправлялась, а изредка даже и Вячеслав с гостями. В квартирах под нами башня представляла собой большой круглый зал (на одном этаже там была школа танцев Знаменских, на другом – общественная читальня). В нашей квартире этот зал был разделен на три маленькие комнаты с крошечной темной передней. Форма комнат была причудливая, так как это были разрезы круга. В каждой комнате было очень большое окно с видом на море макушек деревьев Таврического сада. Отец поселился в средней комнате башни. Наша квартира на пятом этаже была скромная. Кроме башни, все комнаты имели маленькие мансардные окна».[84]84
  Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992. С. 30–31.


[Закрыть]

В. И. Иванов

Литературно-философские вечера проходили в квартире В. И. Иванова и его супруги Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал по средам («Ивановские среды»). Первая такая встреча прошла 7 сентября 1905 г., вторая – через неделю. Поначалу среды посещал ограниченный круг, но довольно быстро число участников выросло до 30–40 человек. Посиделки начинались после 11 часов вечера, причем почти сразу решили учредить должность председателя вечера. Знаменитого философа Николая Александровича Бердяева выбирали на эту должность чаще всех остальных.

Лидия Вячеславовна Иванова вспоминала: «Сколько народу перебывало на Башне! Гости и друзья не только приходили, но даже останавливались: кто на два-три дня, кто и надолго. Некоторые московские друзья и не предупреждали, а прямо ехали к нам с чемоданами. Уже стало не хватать двух квартир, созданных при маме. Пришлось проломить стену и вставить дверь, присоединяющую еще к нам и третью квартиру. Она выходила окнами на Таврическую и имела три маленькие комнаты и отдельный вход с другой лестницы. В последние годы в ней жил Кузмин. <…> За обедом всегда сидело человек восемь-девять или больше. И обед затягивался, самовар не переставал работать до поздней ночи. Кто только не сиживал у нас за столом! Крупные писатели, поэты, философы, художники, актеры, музыканты, профессора, студенты, начинающие поэты, оккультисты; люди полусумасшедшие на самом деле и другие, выкидывающие что-то для оригинальности; декаденты, экзальтированные дамы. Вспоминаю одну, которая приходила к Вячеславу, упрямо приглашала его к себе на какой-то островок, где у нее был дом. Она хотела, чтобы он помог ей родить сверхчеловека. Говорили, что она обходила многих знаменитых людей с этим предложением. Разговоры были очень оживленные и обыкновенно мне непонятные. Я раз сбегала на кухню поболтать с Матрешей (прислуга Ивановых. – А. Г.), а она говорит: „Странно! Говорят по-русски? А ничего нельзя понять!“».[85]85
  Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992. С. 31–32.


[Закрыть]

Художник М. В. Добужинский вспоминал: «Гости на „средах“ оставались иногда до раннего утра. Лидия Дмитриевна, любившая хитоны и пеплумы, красные и белые, предпочитала диванам и креслам ковры, на которых среди подушек многие группировались и возлежали. Помню, так было при приезде Брюсова, который, сидя на ковре в наполеоновской позе, читал свои зловещие стихи, и свет был притушен».[86]86
  Добужинский М. В. Воспоминания. М., 1987. С. 273.


[Закрыть]

Об этих встречах позднее вспоминал и Корней Иванович Чуковский: «Читал он (А. А. Блок. – А. Г.) ее (стихотворение „Незнакомка“. – А. Г.) на крыше знаменитой башни Вячеслава Иванова, поэта-символиста, у которого каждую среду собирался для всенощного бдения весь артистический Петербург. Из башни был выход на пологую крышу, и в белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, опьяненные стихами и вином – а стихами опьянялись тогда, как вином, – вышли под белесое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую железную раму, соединявшую провода телефонов, и по нашей неотступной мольбе уже в третий, в четвертый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдержанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голосом. И мы, впитывая в себя ее гениальную звукопись, уже заранее страдали, что сейчас ее очарование кончится, а нам хотелось, чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только произнес он последнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение».[87]87
  Чуковский К. Современники. Портреты и этюды. М., 1967.


[Закрыть]

В Башне Иванова. В центре – В. И. Иванов, справа – М. А. Кузмин

Как водится, ночные посиделки в башне не могли не остаться незамеченными петербургской полицией, живо интересовавшейся (а традиция сохранилась) спорами литераторов, философов и художников. Инцидент, произошедший в один из осенних вечеров 1906 г., описал в деталях М. В. Добужинский: «…когда в „башне“ было одно из самых многолюдных собраний и был в самом разгаре „чай“, внезапно раскрылись двери передней (как раз против самовара), и театральнейшим образом, как настоящий „deus ex machina“,[88]88
  Бог из машины (лат.).


[Закрыть] появился полицейский офицер с целым отрядом городовых. Всем велено было остаться на своих местах, и немедленно у всех дверей поставлены были часовые. Забавно, что никакого переполоха не произошло, и чаепитие продолжалось как ни в чем не бывало. Однако по очереди все должны были удаляться в одну из комнат, где после краткого допроса, к всеобщему уже возмущению, началась чрезвычайно оскорбительная операция личного досмотра. Сначала допрашиваемые старались шутить и дерзить, но когда руки городовых стали шарить в карманах, сделалось уже не до шуток. Процедура эта тянулась до самого утра, и обысканные с негодованием обсуждали, как же реагировать. Среди „пострадавших“ присутствовала мать Максимилиана Волошина,[89]89
  Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, урожденная Глазер.


[Закрыть] только что приехавшая из Парижа, дама почтенного возраста, молчаливая и безобидная, но внешности весьма для полиции оскорбительной: стриженая, что было по тем временам еще очень либеральным, и, пуще того, ходившая, что, впрочем, и нас, и весь Петербург удивляло, в широких и коротких шароварах, какие когда-то носили велосипедистки. Она-то и стала искупительной жертвой за всех нас. Полицейский офицер решил, что она и есть самый главный и опасный „мистический анархист“, и забрал ее, совершенно растерявшуюся и расплакавшуюся в градоначальстве. <…> Всех же остальных на заре, по окончании обыска, отпустили с миром. Отобранные документы мы все получили обратно из градоначальства, и никаких последствий ни для кого это глупое происшествие не имело».[90]90
  Новый журнал. 1945. Кн. 2.


[Закрыть]

Л. Д. Зиновьева-Аннибал и В. И. Иванов

Лидия Дмитриевна происходила из дворянской семьи Зиновьевых – Веймарн. Ее брат, Александр Дмитриевич, в 1903–1911 гг. занимал пост санкт-петербургского губернатора. В отличие от брата, Л. Д. Зиновьева-Аннибал интересовалась марксизмом и даже устраивала тайные встречи народников на своей квартире. С В. И. Ивановым она познакомилась в Риме в 1893 г., уже будучи замужем и с тремя детьми, причем муж Лидии Дмитриевны категорически отказался разводиться, и бракоразводный процесс затянулся на несколько лет. В браке с Ивановым родилась дочь Лидия.

Свое первое литературное произведение Лидия Дмитриевна опубликовала в возрасте 23 лет, а кроме прозы писала пьесы и стихи. В начале XX в. Зиновьева-Аннибал пробует себя в качестве критика, исследует творчество Ф. Сологуба, Андре Жида и Генри Джеймса.

В 1905 и следующем 1906 г. «Ивановские среды» проходили достаточно регулярно, но все это прекратилось в декабре 1906 г. – Л. Д. Зиновьева-Аннибал заболела скарлатиной. Это обстоятельство мешало проведению встреч, а с кончиной супруги В. И. Иванова в 1907 г. от осложнения после болезни встречи в башне прекратились на целый год. С 1908 г. «Ивановские среды» стали менее регулярны, а после отъезда В. И. Иванова в 1912 г. из России и вовсе перестали существовать. Через год поэт вернулся в Россию, но поселился уже в Москве, в доме на Зубовском бульваре.

М. В. Сабашникова и М. А. Волошин

Уже на исходе «Ивановских сред», в 1910 г., в квартире поэта устраивались любительские театральные постановки под руководством В. Э. Мейерхольда и С. Ю. Судейкина. Актерами этого «Башенного театра» были дети жильцов дома, в том числе дочь и сыновья В. И. Иванова и Л. Д. Зиновьевой-Аннибал.

В башне в квартире на четвертом этаже в 1906–1909 гг. работала художественная школа художницы Елизаветы Николаевны Званцевой. Из истории этой квартиры известно то, что в ней в 1906–1907 гг. жил поэт и художник Максимилиан Александрович Волошин. Здесь он познакомился с художницей Маргаритой Васильевной Сабашниковой, на которой в апреле 1906 г. женился.

М. В. Добужинский и Е. В. Званцева (в первом ряду) с учениками

Свою школу художница открыла в Москве в 1899 г., среди ее преподавателей были известные художники В. А. Серов, Н. П. Ульянов и К. А. Коровин. К преподаванию в петербургской художественной школе, открытой в 1906 г., Е. Н. Званцева также привлекала знаменитостей – М. В. Добужинского, Л. С. Бакста и К. С. Петрова-Водкина. Поэтому мастерскую в Санкт-Петербурге часто называли «школой Бакста и Добужинского». Кроме того, Лев Самойлович Бакст стал художественным руководителем учебного заведения и предложил собственную систему преподавания живописи.

В письме к Е. Н. Званцевой от 14 августа 1906 г. художник К. А. Сомов писал: «Вчера еще только мы говорили с Бакстом о Вас и Вашей школе и удивлялись, что от Вас ни слуха, ни духа. Не мешкайте! Бакст не изменил своего решения быть у Вас профессором и имеет уже для школы 6–7 человек учеников среди своих знакомых; я тоже имею человека 2, которые жаждут поступить к Вам. Да и у Вас было человек 5? Видите, сразу у Вас будет человек 10–12! Вчера я был в одном доме на Таврической (угол Тверской), два шага от Степановых, где отдаются две квартиры, я их не видел, но, говорят, в одной большой – круглая зала. В этом доме живет Вячеслав Иванов».[91]91
  Цит. по: http://konstantinsomov.ru/let.


[Закрыть]

Сама Елизавета Николаевна получила прекрасное художественное образование. В 1885 г. она поступила в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, в котором проучилась три года. Продолжила образование в петербургской Академии художеств у художников П. П. Чистякова и И. Е. Репина, однако прервала здесь свое обучение и уехала в Париж. В столице Франции Е. Н. Званцева посещала занятия в академиях Жюлиана и Коларосси, чей свободный дух и новые веяния в живописи и решила перенести на родину, открыв частную художественную школу. Все время работы школы Е. Н. Званцева постоянно общалась с Ивановыми и часто посещала их «Среды», кроме того участниками философско-литературных вечеров были и преподаватели, и ученики художественной школы.

После революции в доме открылась художественная школа-мастерская, ставшая в конце 1930-х гг. художественным училищем. Это учебное заведение находилось здесь до начала 1961 г. Кроме того, в 1923 г. в доме открыли детский сад (тогда – детский очаг), существующий на первых двух этажах и в наше время.

Тюрьма «Кресты» (Арсенальная наб., 7)

На Арсенальной набережной Санкт-Петербурга расположена, пожалуй, одна из самых знаменитых построек города – одиночная тюрьма «Кресты». Комплекс зданий этого пенитенциарного заведения в наше время носит довольно длинное официальное название: Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 1 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области». До сих пор «Кресты» остаются действующей тюрьмой, хотя существуют планы перевода следственного изолятора в Колпино, где уже сооружен тюремный комплекс похожей планировки.

В 1880-х гг., когда на Выборгской стороне на большом участке берега Невы начали строительство тюрьмы, эта часть Петербурга оставалась своеобразным промышленным пригородом. Причем исторический центр – Литейная часть – находилась на противоположном берегу реки, близко и с удобным транспортным сообщением через Литейный мост.

В этих местах, занятых в наши дни улицами Комсомола (Симбирской), Михайлова (Тихвинской) и Арсенальной набережной, с начала XVIII столетия проживали пивовары и бондари, соответственно, здесь находились Компанейская и Бочарная слободы Санкт-Петербурга.

Арсенальная наб., 7. Современное фото

Тюрьма «Кресты» вид сверху. Автор фото – А. Шива

Книговед Андрей Иванович Богданов в «Описании Санкт-Петербурга» отмечал: «На Выборгской стороне <…> Бочарная Слобода, в которой живут бочары, которые на Компанейских Пивоварнях бочки набивают. Компанейская слобода, в которой живут купцы питейные компанейщики».

В 1710–1720-х гг. в Санкт-Петербурге в районе указанных улиц начали работать небольшие частные пивоварни – «Пивоваренные Компанейские Заводы». Здесь же, рядом, располагались «Каменные Галанские Солодовейные Заводы», поставлявшие пивоварам солод, складские помещения для хранения готовой продукции и мастерские по производству тары, то есть бочек.

По соседству с производственными корпусами селились сами пивовары и их работники, так что со временем место проживания производителей пива назвали Компанейской слободой (Компанейскими дворами (домами)). Бочарных дел мастера жили рядом, в Бочарной слободе. Точное местонахождение Бочарной слободы установить трудно, но находилась она там же, где и Компанейские дворы. Появилась она одновременно с началом производства пива, для которого требовались бочки разного объема.

Кроме того, рядом с пивоварами в 1740-е гг. появились склады торговцев вина – Винный городок. Впрочем, такие городки располагались еще в нескольких районах столицы.

Производство пива в этой части Санкт-Петербурга просуществовало до начала XIX столетия, но память о первых пивоварах столицы сохранялась в названии улицы Компанейская, вошедшей со временем в состав другой исторической городской магистрали – Бочарной улицы. В Компанейской слободе имелись собственная церковь, рынок и пристань, официально именуемая «Пристань у Компанейских дворов».

К сожалению, топонимика Санкт-Петербурга потеряла важную составляющую: вначале Бочарную улицу зачем-то переименовали в Симбирскую, которая, в свою очередь, в 1927 г. стала улицей Комсомола, получив название, никак не связанное ни с историей Санкт-Петербурга, ни с прошлым этой местности.

Еще до строительства «Крестов», в конце 1860-х гг., часть складских помещений, сохранившихся в районе Арсенальной набережной, перестроили под уголовную тюрьму для 700 арестантов, которые в дневное время работали. Проект реконструкции составил член Управления I-го округа Корпуса инженеров военных поселений архитектор тайный советник Владислав Павлович Львов. Но его идеи организации тюремного заключения в России не прижились. Чего нельзя сказать об архитекторе Антонии Иосифовиче Томишко, построившем тюрьму в Старой Руссе, проект которой позднее растиражировали еще в двух десятках построек в русской провинции. А. И. Томишко стал одним из тех, кого Министерство внутренних дел отправило за границу изучать передовой опыт содержания преступников. С этого времени он получил должность архитектора Главного тюремного управления и в итоге построил новую тюрьму. За работами надзирал Технический строительный комитет Министерства внутренних дел, который возглавлял архитектор и инженер Рудольф Богданович Бернгард, но в 1886 г. его сменил архитектор и художник Эрнест Иванович Жибер.

Одиночная тюрьма «Кресты» состоит из нескольких отдельных зданий, возведенных в 1884–1889 гг. силами самих заключенных уголовной тюрьмы. В состав комплекса из двадцати построек, размещенного на участке площадью 4,5 га, входили: два арестантских корпуса с одиночными камерами (в виде крестов), административный корпус с церковью, дом с квартирами надзирателей, дома надзирателей, четыре больничных корпуса, баня, котельная, ледник, кухня с пекарней, кузница и некоторые другие. Часть зданий тюрьмы связали переходами и трапами. Комплекс располагал самыми современными (на то время) системами отопления, вентиляции и водоснабжения.

А. И. Томишко

Все здания «Крестов» возведены в кирпичном стиле (модерн): материал для строительства поставлял кирпичный завод Макария Тимофеевича Стрелина, расположенный в селе Усть-Ижора на реке Славянке.

Два пятиэтажных арестантских корпуса состоят из 960 камер, рассчитанных на 1150 заключенных, – абсолютное большинство камер тюрьмы были одиночными. Отметим, что в 1990-е гг. в тюрьме содержалось до 12,5 тыс. заключенных!

Арестантские корпуса соединяет административный корпус с церковью во имя Святого благоверного князя Александра Невского, купола которой хорошо видны со стороны Невы. Интересно, что храм, занимающий верхний этаж административного корпуса, возводили на частные пожертвования. Архитектура храма с пятью куполами решена в византийском стиле, при этом постройку можно отнести к интереснейшим образцам зданий, в которых зодчий соединяет русскую церковную традицию с гражданской архитектурой, типичной для кирпичных промышленных зданий Петербурга.

Фасад с высоким треугольным фронтоном и вытянутыми полуциркульными оконными проемами можно видеть со стороны набережной. Центральный купол большего размера возвышается на высоком барабане со световыми окнами, четыре меньших купола расположены по углам постройки, их барабаны решены в виде открытых аркад. На одном из них установлена звонница из девяти колоколов. Настенные росписи и иконы для иконостаса храма создал живописец С. И. Садиков, резной иконостас (не сохранился) изготовил мастер из Казани Михаил Александрович Тюфилин.

Готовый храм в июле 1890 г. освятил епископ Выборгский Антоний (Вадковский).

Большевики закрыли тюремную церковь уже в 1918 г., и долгое время она оставалась недействующей. Только в 1999 г. сюда вновь вернулся священник Русской православной церкви. В наши дни тюремный храм приписан к церкви иконы Божией Матери «Неопалимая Купина».

Вход на территорию тюрьмы устроен в здании с квартирами надзирателей – центральный фасад постройки выходит прямо на набережную и выделяется угловыми башенками и завершением в стиле крепостных сооружений. Постройка расположена прямо перед тюремной церковью. Вход в виде портала устроен в центральном ризалите – более высокой части небольшого двухэтажного здания.

Одиночные камеры площадью 8 кв. м имели стандартное оснащение: стол, стул, этажерка, железная кровать, прикрепленная к стене, санузел с унитазом и умывальником с водопроводной водой. Днем кровать поднималась и прикреплялась к стене, чтобы дополнительно помучить заключенного, который с пяти часов утра и до вечера мог только сидеть за столом. В баню выводили два раза в месяц. Если заключенный прибывал в тюрьму с комплектом собственной летней и зимней одежды, то он оставался в ней. При отсутствии личных вещей арестанта одевали в казенную робу.

Для наказания непокорных арестантов кроме лишения переписки и свиданий с родственниками практиковалось помещение в карцер на срок до 30 суток с лишением горячей пищи и постельных принадлежностей.

Конечно, «Кресты» строились для содержания уголовных преступников, однако довольно быстро тюрьма стала использоваться для борьбы с политическими противниками режима. Один из таких узников, писатель и этнограф Порфирий Павлович Инфантьев, вспоминал: «Дело происходило осенью 1890 года. В то время с. – петербургская одиночная тюрьма существовала всего еще первое десятилетие. <…> С.-петербургская одиночная тюрьма была первой в России, построенной по образцу западных тюрем, и, находясь в непосредственном заведывании главного тюремного управления, она составляла, – да, впрочем, и теперь еще составляет, – гордость нашего тюремного мира. <…>

Но вот карета остановилась. Мой провожатый приказал мне выходить, и мы вскоре очутились в тюремной приемной, где, отделенные длинными широкими прилавками, сидели за столами и что-то писали разные тюремные чиновники и сновали приемщики и надзиратели, вооруженные торчавшими у каждого на боку револьверами. <…> После ванны надзиратель повел меня куда-то по длинному тюремному коридору, справа и слева которого, на всем его протяжении, расположенные одна над другой и обнесенные чугунными решетками, тянулись в четыре яруса ряды запертых одиночных камер, расположенных друг возле друга, точно соты в улье. Посредине этот коридор перекрещивался под прямым углом с другим точно такой же длины коридором <…>. На перекрестке двух коридоров находилась площадка, с которой сразу можно было видеть все, что делается во всех четырех концах и во всех этажах, за исключением пятого, подвального, этой тюрьмы, построенной наподобие четырехконечного креста, отчего арестанты и прозвали ее „Крестом“. <…> Над площадкой возвышается стеклянный купол, увенчивающий здание; внизу же, посреди нее, стоял небольшой столб – памятник Джону Говарду, знаменитому английскому печальнику об улучшении тяжелой доли заключенных… Как-то странно и дико было видеть этот памятник в тюрьме, где значительная часть заключенных составляли политические, т. е. люди, боровшиеся за свободу и права человека, каким был и сам Джон Говард. Живи он в наше время в России, русское правительство, наверное, не изображение его поставило бы в эту тюрьму, а его самого упрятало бы в одну из ее камер. Говорят, что потом этот памятник куда-то исчез. Должно быть, тюремное начальство догадалось-таки наконец, что ему тут не место».[92]92
  Инфантьев П. Кресты (С.-Петербургская одиночная тюрьма). М., 1907. С. 5–11.


[Закрыть]

Депутаты, подписавшие Выборгское воззвание, направляются в тюрьму

В числе политических заключенных – противников царского правительства в разное время были кадеты П. Н. Милюков и А. Ф. Керенский, социал-демократы А. В. Луначарский, Л. Б. Каменев, Л. Д. Троцкий и другие. В 1908 г. в «Крестах» отбывали трехмесячное заключение депутаты распущенной 1-й Государственной думы, подписавшие «Выборгское воззвание». В числе арестантов оказались такие известные политики, как председатель Думы Сергей Андреевич Муромцев, Максим Моисеевич Винавер, Владимир Дмитриевич Набоков, Ной Николаевич Жордания и Федор Федорович Кокошкин.

После свержения самодержавия «Крестами» активно пользовалось Временное правительство, отправляя сюда бывших царских сановников, например министра юстиции И. Г. Щегловитого, министра внутренних дел А. Н. Хвостова, председателя Совета министров Б. В. Штюрмера, директора Департамента полиции Е. К. Климовича, военных министров В. А. Сухомлинова и М. А. Беляева и многих других.

С приходом советской власти тюрьма «Кресты» превратилась в один из символов террора. В 1920 г. ее даже превратили в концлагерь, официально назвав 2-м лагерем принудительных работ особого назначения. Согласно инструкции о подобных лагерях, туда заключались мужчины, женщины и несовершеннолетние, причем минимальный возраст для осуждения указан не был. Расходы на содержание лагеря, включая зарплату тюремщиков, несли сами заключенные, а при дефиците средств предусматривалась ответственность. За побег, совершенный первый раз, революционные трибуналы увеличивали срок в десять раз, попытавшегося бежать во второй – просто расстреливали. Свидания с близкими родственниками допускались только в воскресенье и по праздникам, персональные продуктовые посылки были запрещены.

С завершением Гражданской войны «Кресты» опять становятся окружной тюрьмой, но с началом массовых сталинских репрессий, то есть в 1930-е гг., она вновь наполняется осужденными по политическим статьям Уголовного кодекса, в том числе известными учеными, литераторами и военными, среди «врагов народа» – будущий маршал К. К. Рокоссовский, художник К. С. Малевич, сын А. А. Ахматовой и Н. С. Гумилева будущий этнограф Л. Н. Гумилев, поэт Н. А. Заболоцкий, ученый-лингвист Т. А. Шумовский, актер Г. С. Жженов, ученый-геолог профессор А. П. Кириков, директор Астрономического института Б. В. Нумеров. Последний во время заключения в «Крестах» на обрывках бумаг написал три научные работы.

Но партия и правительство не во всем были так недальновидны. Для ученых технических специальностей и инженеров в «Крестах» организовали «шарашку» – конструкторское бюро тюремного типа ОКБ-172, занимавшееся разработкой самоходных артиллерийских установок.

 
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.
<…>
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случилось с жизнью твоей —
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезою горячею
Новогодний лед прожигать…
 

А. А. Ахматова. Реквием

В послевоенное время «Кресты» превратились в следственный изолятор, и в этом качестве знаменитая тюрьма встретила новый, XXI в.