Текст книги "Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chetyre-vystrela-pisateli-novogo-tysyacheletiya-266396.jpg)
Автор книги: Андрей Рудалёв
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Писал я много, в основном вместо выполнения домашних заданий – сидел тихо за столом, и родители были спокойны, думали, что делаю биологию или химию… Писал про дворовых ребят, про школу, про старушек. Были и рассказы, и огромные повести… Долго выбирал, как называть героя, когда повествование велось от первого лица, и решил назвать его своим именем. Называть “Сережа” или “Андрюша” и писать при этом “я” казалось совершенно лживым… От писанины не отвлекла даже армия. Однажды у меня под матрасом офицеры нашли тетрадку с первоначальным вариантом повести “Сутки” (она вошла потом в мою первую книжку, недавно переведена на английский), долго ругались, но в итоге тетрадку вернули, велели спрятать подальше.
Приехав домой, я долго переписывал свои полудетские вещи, но ничего не нравилось, я понял, что увязаю в этих бесплодных попытках улучшить изначально слабое, к тому же это понимание совпало с переездом. И я почти всё уничтожил, начал с чистого листа, как говорится. Начал с очень коротких рассказов-зарисовок, осенью 1995 года стал носить их по минусинским и абаканским газетам, неожиданно для меня их принимали и печатали, платили пачки двухсоток, пятисоток, которых хватало обмыть публикацию… Вот так началась моя писательская жизнь», – рассказал Сенчин Прилепину (http://www.zaharprilepin.ru/ru/litprocess/intervju-o-literature/roman-senchin-esli-slushat-pisatelei-vse-razvalitsya.html).
Герой повести «Минус», вспоминая о своем подростковом периоде, говорит, что его не «тянуло на улицу» и вместо этого: «читал книги, дурацкие, лживые книги. Этих Жюль Вернов, Вальтер Скоттов, Майн Ридов. Я, обомлев, смотрел “Клуб путешествий”, собирал журналы “Вокруг света”. А в реальной жизни не умел драться и был для дворовых ребят “чмырем, ссыкуном”. В 16 лет попытался себя изменить: попробовал подраться, привлечь к себе внимание девушки. Но в драке был бит, а симпатичная девушка посмотрела на меня, как на заговорившую обезьяну».
Был период, когда герой «Минуса» серьезно относился к жизни, но после понял, что «это просто поток бессмысленных дней, и барахтайся, не барахтайся, а в итоге будет одно…» Идет только смена масок, которой люди прикрывают это знание, пытаются придать своей жизни майнридовскую интригу.
Маски – страховка от реальности, в которой, по мнению одного из эпизодических героев «Минуса» Решетова, невозможно жить: «Лучше сумасшедшим быть на все четыре головы, чем абсолютно, постоянно трезвым…». Человек всегда пытается спрятаться от реальности, занимается собственным мифотворчеством, не замечает очевидное или, как в юности, уходит в миры Жюль Вернов, Вальтер Скоттов. Сенчин же, отдавая себе отчет в этом, проговаривает это через героя-двойника, отстраняется от подобного искушения бегства, мимикрии и, наоборот, погружается в эту реальность. Впрочем, до него это делал и Валентин Распутин.
Упомянутая уже Валерия Пустовая в одной из статей назвала Сенчина «пастухом поколения» («Теория малых книг», Новый мир, № 8, 2015, http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2015_8/Content/Publication6_4641/Default.aspx). На самом деле никаким пастухом кого-либо Сенчин вовсе не является (это больше по части Прилепина, который, так или иначе, собирает, объединяет вокруг себя людей). Роман – предельно последователен. Он идет своей узкой пастушьей тропой, становясь Дон-Кихотом наоборот, срывает любые маски иллюзий, в которые прячется, камуфлируется реальность. Схожий подход демонстрирует в своей прозе и публицистике Герман Садулаев.
«У меня часто возникает желание как-нибудь разрушить этот мирок, этот обман», сбить «ход фанерной игры», – пишет Роман в повести «Минус». Ее герой, будучи работником сцены провинциального театра, размышляет о придуманном двухчасовом действе, которое развертывается на сцене. Актеры этим живут, в это вживляются, пытаются заразить своей игрой зрителей, чтобы поддержать, распространить обман разворачивающегося сценического действа. А дальше, за пределами этих двух часов, – реальность. Она и есть узкая тропа Сенчина, по которой он настойчиво карабкается вперед и вверх. Его задача состоит в том, чтобы выбраться из личной норы, ведь каждый норовит стать декоратором и заретушировать реальность, подверстать ее видимость под себя.
Людям, как зрителям в театре, преподносят лишь «аппетитное блюдо на праздничном столе». Их будто бы не должно интересовать происходящее за сценой, долгий и грязноватый процесс подготовки этого «блюда». Человек свыкается с этим, привыкает к роли покупателя в супермаркете, только в свою тележку он накладывает не продукты, а красиво упакованные чужие мысли, представления, суждения, образы, поведенческие формы. Так он постепенно теряет себя. Так он попадает в систему обманок, имитаций, теряет способность адекватно воспринимать происходящее и постоянно жаждет новой порции «фанерной игры», которую перед ним разыграют. Через это и происходит отчуждение от реальности, начинаются игры в прятки. Человек становится односторонним, зацикленным на чем-либо, да и сама жизнь его превращается в движение по кругу дурной повторяемости, где «сегодня как завтра».
Поэтому необходимо преодолеть личную зону комфорта, в которой правят привычки. Услышать от своей девушки – «ты, Сенчин, чмо». Показать себя со стороны и нелицеприятно. В этом заключено большое мужество. Далеко не каждый способен на это, как и на последовательное пребывание в реальности, без масок и игры в прятки.
В повести «Малая жизнь» появляется персонаж Роман Сенчин, который с ходу соглашается с репликой, что он является «неважным, плохоньким» писателем. Именно этот персонаж приводит сравнение писателя с глистом, который «сидит в пищеводе жизни, пасть раскрыл, и в него все сыплется. А он перерабатывает и выдает ложь. Ненавижу я писателей».
Сенчин – неформатный автор, неформатный человек. В альбоме «Форшмак» группы «Плохая примета», где он солирует, есть трек «Крайний неформат», слова которого написаны им же. Альбом записан в июне 2008 года в Питере. На коробке с диском, который мне подарил Роман, значится: «Годен до 07.10.2010». Припев песни: «Я неадаптирован, мне не ништяк; / Я полный идиот; / Я крайний неформат». За этим следует восклицание: «Как существовать такому чму?!»
Неадаптирован, не приспособлен, не готов капитулировать перед миром и обставить для комфорта свою жизнь привычками. Так заявляет о себе писатель. Чтобы подняться вперед и вверх, необходимо услышать и осмыслить и это, вычленить в себе «чмо», чтобы его, насекомоподобного, исторгнуть. Представить себя голого, без картонных декораций. Сенчин преодолевает страх не только увидеть, осознать, но и выставить на всеобщее обозрение мелкого, подленького себя. Себя чужого, который разменивается на «псевдожизнь» и не находит в себе волевого порыва изменить инерцию.
А ведь на самом деле всё так просто: заскочить в автобус «Минусинск – Абакан», через полчаса выйти в другом городе, там собрать группу, записать альбом, начать его раскручивать и раскрутиться самому. Хоть какая-то альтернатива вместо «псевдожизни» рядом с «фанерной игрой» на сцене: «Ведь так убого можно и всю жизнь прожить» («Минус»). Портал, открывающий возможность иного пути, иного выбора лишь на секунду приоткрывается и тут же захлопывается. «Тащимся дальше». Рядом – постоянно ноющий сосед. Он тоже иногда будто просыпается и начинает твердить, что пора действовать, но тут же всё сходит на нет. Писатель-рассказчик констатирует свою личную слабость, неготовность что-либо изменить, да и про общее слабоволие не забывает: «Самое обидное – вокруг все слабы. Все, кого знаю. Нету ни вождей, ни настоящих героев. Шулупонь».
Вот и получается, что и сам «чмо» и вокруг «шулупонь». Тотальный пессимизм, полное отсутствие смысла? Безнадега, чернуха?
Герой «Минуса» рассуждает о том, что на разных этапах жизни человек придумывает себе увлечения – своеобразную «защиту от растворения внешним миром». Через какое-то время прежние твои увлечения кажутся смешными, нелепыми и несущественными. То, что на самом деле может затянуть – это когда «из насущных проблем делают себе защиту». Причем так поступают многие. Так ты попадаешь в вечный «самозабвенный» круговорот, где всё подчинено одному – «добыванию пищи». Сам герой приходит к выводу, что именно в этом и состоит смысл жизни, а всё остальное – «привилегия несмышленых подростков и исправно кушающих». «Беситься» можно только по юности, после человек созревает и понимает всю правду жизни. Под задачи добывания пропитания человек и подверстывает свою жизнь. Поэтому и сложно соскочить, что-то изменить, когда ты худо-бедно что-то добыл. В конце концов голод не тетка. Все мы намертво зажаты в «крепком обруче». Из него «не выбраться, но можно с большим трудом, правда, делать одни и те же движения, можно видеть одно и то же, думать об одном и том же. Так мы и будем жить».
Эту идеологию, которую проповедует его герой-двойник, сам Сенчин позже обличил в своей статье «Не стать насекомым». Тут вспоминается герой романа Кнута Гамсуна «Голод», который целыми днями слонялся в полуобморочном голодном состоянии по городу. Из этого положения он не мог выбраться, пока на пристани не увидел барк под русским флагом и не устроился туда юнгой. Он разогнул спину, только когда корабль вошел во фьорд, и можно было взглядом проститься с городом.
В финале повести «Вперед и вверх» Сенчин прощается с тем этапом своей жизни, когда ему реально угрожала полная трансформация в «чужого» со всеми вытекающими. Рано утром он едет на такси в аэропорт, чтобы отправиться на книжную ярмарку во Франкфурт. Машина несется по пустому городу, минуя дорогие для героя места, «чтоб попрощаться», в том числе и окрестности общаги, где есть и «моя норка». Теперь он преодолел свое былое норное существование, поднялся над круговоротом однообразной жизни. Перешел на новую ступень, обрел новые возможности. Поэтому он и заключает: «Да, кажется, всё идет правильно. Постепенно, но всё же вперед и вверх. Как ступени пологой лестницы. Нужно просто не теряться, иногда прилагать усилия, чтобы шагнуть».
Периодически возникают периоды, когда создается ощущение, будто в тебя «вставили новую батарейку». Появляется чувство «всё смогу». Главное – его не упустить, не растратить. Не превратиться окончательно в сомнамбулу. Так у героя «Минуса» после возвращения от родителей появился энергетический всплеск, воля что-то сделать, он начинает действовать: «Вот я воскресал, поднимался из омута беспрерывного полусна-полубреда, я, казалось, победил свою гибель, вычистил гниль; я был уверен – дерьмо позади…» Но как всегда: чуть высунешься из норы, как внешний мир «тебе как следует надает по башке, чтоб не обольщался». И здесь всё зависит от тебя: перенесешь этот удар или впадешь в «состояние зимы», из которого уже не выбраться.
Герою повести «Зима», жителю приморского городка 36 лет, он нигде не работает, живет тем, что несколько месяцев в году сдает приезжим квартиру да протирает шезлонги на пляже. Сезон отпусков заканчивается, и начинается время пустоты, безделья – зима. Все и всё в этом городе впадают в спячку.
Чтобы как-то восполнить жизненный вакуум, герой повести каждый день совершает «традиционно бесплодный обход города», уныло бредет по городскому кругу в поисках неизвестно чего. Собственно, поисков никаких и нет, движение абсолютно бесцельно, каждый круг всё больше погружает в топь пустоты. Всё, что имеет признаки новизны, пугает: те же книги на полке давно перечитаны, а покупать новые «страшновато – неизвестно, что там найдешь, под обложкой». Нового, а значит, настоящего практически не существует.
В повести в наиболее законченном виде представлена дурная неизменяемая бесконечность «зимнего» жизненного круга. В замерзшем городе ничего не происходит, так же подморожена и человеческая жизнь в нем. В своих фантазиях герой думает: «Как провести этот день, чтобы не получился один в один как прошлый», но это лишь на минуту. Дни, месяцы сливаются и все становятся похожими на предыдущие, выстраивая «вереницу бесцветных дней», складывающихся в «пустой год», который тут же отправляется в топку небытия. Даже летняя курортная суета – обман; когда она проходит, моментально растворяются миражи девушек в купальниках, пляжные радости. Лето – иллюзорное время, особый стероид, который создает внешнее ощущение жизни.
Вслед за минутными фантазиями голова персонажа Сенчина заполняется «кислотой тоски». От тоски, которая «ледяной судорогой сводит грудь», он таращится в экран телевизора, давит в пепельнице окурок, «тащится в туалет», позевывает – постоянно пребывает в инерционной полудреме. Это сомнамбулическое состояние как раз и чередуется с накатывающими «приступами тоски».
Сам город и его обитатели представляются командой затонувшей подлодки. Люди «знают, что не спастись и убивать друг друга бессмысленно. Так вот бродят по кварталам-отсекам. Чего-то ищут, на что-то надеются. Очередное лето дает очередную надежду, пусть слабую, иллюзорную, а очередная зима добивает». «Зима» – типично сенчинское состояние, зарисовка, исполненная в его индивидуальной манере.
Герой бродит кругами по пустому городу, который представляется «застывшим, умершим миром», готовящимся к старению и смерти. В городской газете на передовице «пустая информация», интервью с замом мэра под заголовком «Работаем в штатном режиме», напоминающим название песни Егора Летова «Всё идет по плану»…
Если в этом городе мертвых и происходило что-то достойное внимания и памяти, то только в прошлом. Это славное прошлое сохранилось в преданиях, в экспонатах краеведческого музея да рассказах экскурсовода (недаром Роман после пенял «новым реалистам», что они уходят в историю – там легче спрятаться). Самые ценные экспонаты давно уже осели в столичных музеях. Раньше здесь был богатый город, были сражения, бунты, эпидемии. Жизнь уходила отсюда, чтобы вскипеть вновь. Настоящее же задыхается пустотой, от себя оно оставит разве что «обломки, осколки, мелочи». В советские времена рядом с городом были ракетные шахты – элемент «щита Родины», потом их забросили, оружие ржавеет, люди «глотают радиацию». Хотя и это всё, вполне возможно, – обман, с которым люди попросту свыклись. Ни во что доподлинно верить нельзя: тотальная пустота стерла границы реального и мнимого.
В рассказе появляется одноклассница героя Ирина, работающая официанткой в местном заведении, где даже меню отражает своей типичностью скуку и пустоту: салат «Столичный», солянка, котлеты, пельмени, водка. Ирина тоже иногда впадает в мечты, хочет что-то изменить, хотя бы работу, но остаются лишь призраки этих изменений, которые дразнят, намекают на надежду. Но «лучше бы уж полная безнадега, которая подобна кипящему маслу на лицо» – заключает автор. Этой «Ассоль» не дождаться капитана Грея, вместо него в ее заведение нахлынет гопота, а Ирина и ей будет рада…
Или директор краеведческого музея Ольга Борисовна. В девяностые годы она была «известнейшим искусствоведом нашего города» и довольно деятельным, но сейчас, «судя по всему, получила она то, что хотела, и успокоилась. Или устала». Наташа также работает в этом музее. Она «хрупкая, возвышенная девушка», а через некоторое время станет той же Ольгой Борисовной, превратится в карикатуру на себя настоящую – «весны для Наташи не наступит».
Всё идет по плану… Это и есть план жизни, из холодеющих объятий которого не вырваться.
Разговоры у людей здесь тоже не клеятся, говорить между собой не о чем. Любые изменения возможны только через ложь и в фантазиях: герой представил, что мог бы наговорить Ире, будто разбогател, мог признаться в любви, предложить увезти отсюда. Но всё это вслух он не в силах произнести. Воля парализована.
Единственная мысль, которой герой заставляет себя радоваться, – раньше было хуже: ГУЛАГ, война, тотальный дефицит… Это немного успокаивает, помогает хоть как-то свыкнуться с безнадегой.
После бесцельного, пустого городского круга, после всех этих мыслей, с которыми в душу лезет тоска, герой забивается в свою нору-квартиру, запирается в ней, чтобы «влипнуть в кресло. И отлипнуть, когда всё кончится».
Эстетика Сенчина, особенно на раннем этапе, может вызвать отторжение. Она и призвана к этому. К тому, чтобы внушить отвращение к определенной поведенческой модели жизни, превращающей человека в механическую сомнамбулу, в насекомое. Это было и своеобразной авторской терапией: избавиться от себя – чужого, примирившегося с жизнью, прохладного, у которого всё вошло в привычку. В этом его двойничество. Главное слово этого чужого – «напряг». Он всё воспринимает через это понятие. Всё что выбивается из привычного, предсказуемого: «Как ни крути – а напряг».
Застрельщик «нового реализма»
Сенчина всегда называли одним из главных застрельщиков так называемого «нового реализма» в русской литературе начала XXI века. Захар Прилепин аттестовал его единственным последовательным «новым реалистом». В интервью газете «Культура» (30 декабря 2005 года) Роман так выразил свое восприятие «нового реализма»: «На мой взгляд, новый реализм – это крайняя форма реализма, тяготеющая к документалистике, к очерку, в ней очень прочна связь автора и героя. Здесь очень важна достоверность, вплоть до мелочей, до незаметных вроде бы деталей, необходим жизненный опыт автора. После десятилетия, когда термин “реализм” был в нашей литературе чуть ли не ругательным, когда писатели, так сказать, “отрывались” после времен несвободы, новый реализм, мне кажется, был просто необходим».
В одном из своих интервью Сенчин отметил, что не пытается словом повлиять на ситуацию: «Главная задача литературы – не морализаторство, а честное отображение происходящего. Для меня литература – прежде всего документ. Художественность, талант автора делает этот документ бесценным. Если начинать специально выстраивать повесть с учетом нравственности, обязательно влить туда дозу духовности, то ничего хорошего не получится. Такие попытки бывали не раз, и все они (отсчет от героических од времен Ломоносова) терпели неудачу» (http://portal-kultura.ru/articles/books/95604-roman-senchin-rasputinskaya-proza-posledniy-vsplesk-bolshoy-literatury/). В какой-то мере он придерживается той же стратегии, что и Хемингуэй, который в «Празднике, который всегда с тобой» рассказал о своем решении написать «по рассказу обо всем, что знаю» и «старался придерживаться этого всегда, когда писал, и это очень дисциплинировало».
Но погружение в новореалистическую стихию грозит большой опасностью: «Выплеснув то, что его по-настоящему мучило, заставило сесть и написать, человек затем или замолкает, или пишет, как правило, хуже. Здесь очень легко начать повторяться, сбиться на журналистику или так называемый междусобойчик. И я сам всё сильнее чувствую, что мне трудно достоверно писать о сегодняшнем. Я остался в середине – конце 90-х годов, в типажах, ситуациях, сленге того времени. Но вспоминать о том, что было десять лет назад, уже не хочется. Написать о том, что сейчас происходит, какие сегодня люди, какая атмосфера, так, чтобы это меня удовлетворило самого, я считаю для себя теперь главной задачей». Таким образом, «новый реалист» рискует стать узким специалистом в литературе, к примеру, иллюстратором-историографом России девяностых годов. Совершенно закономерно в этой связи возникает вопрос, которым задается Сергей Беляков («Дракон в лабиринте: к тупику нового реализма», «Урал», № 10, 2003): будут ли Сенчина читать лет через двадцать – тридцать? И сам же на него отвечает: «Честно говоря, сомневаюсь. Разве что этнографы. Для них проза Сенчина станет отличным источником. Даже среди новых реалистов Сенчин выделяется вниманием к деталям, интересом к бытописательству».
Здесь нет желания подробно останавливаться на «новом реализме», доказывать, был они или нет и с чем его едят. Уже много копий было сломано на этот счет, да и сам Сенчин кое-что сказал о нем в одноименном рассказе. В рассказе «Новый реализм» издатель пригласила Романа Валерьевича, у которого был «яркий дебют», на встречу с зарубежными читателями в московской квартире. Спрашивали о мрачности жизни в России, о его творческом методе, «новом реализме» – всё как обычно. Автор-герой заявил, что его внимание привлекает то, что обычно обходят стороной: «нереализованность идей, мечтаний», череда мелких неприятностей, из которых состоит жизнь. Героя он старается показать без утайки, в том числе тот его внутренний гной, неспособность подняться над собой, о чем много в свое время писал еще Чехов. Отсюда, по мнению Романа, «возникает ощущение мрачности» его произведений.
Можно вообще открыть статью отца Сергия Булгакова «Чехов как мыслитель», и все ее основные тезисы будут применимы к Сенчину. Это касается и вопросов «не о силе человека, а об его бессилии, не о подвигах героизма, а о могуществе пошлости, не о напряжениях и подъемах человеческого духа, а об его загнивающих низинах и болотах». И о «нравственной слабости, бессилии добра в душе среднего человека», который гнется без борьбы. Лень и пошлость вытравливают всё самое сокровенное, все надежды и мечты. Поэтому человеку остается лишь страдать о своей нереализованности.
В своей статье Булгаков приводит слова Иванова из одноименной пьесы Чехова: «Выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше». Жизнь, которая постепенно начинает укладываться в шаблон, детерминирует человека, вписывает его в галерею серых заурядных личностей, также интересует Сенчина.
Отсутствие героического, которое подмечает Сергий Булгаков у персонажей Чехова, также является характеризующим признаком героев Сенчина, который представляет современные инкарнации Ионычей – бескрылых, не способных воплотить в жизнь свои мечты и идеалы.
Критик Лев Данилкин со своей высоты дал вообще предельно простой диагноз: сенчинские рассказы (имелся в виду сборник «День без числа») – «просто бытовые эпизоды, будни люмпенов, в чьи двери постучался капитализм». Эти «люмпены»-отверженные, по мнению критика, на обочине жизни, они обречены, но при этом не понимают, что «правда никому не нужна, что их бросили всерьез».
«Капитализм порождает сюжет довольно мрачный и, наверное, даже беспросветный. Странный капитализм, в котором мы живем, без нормальных капиталистов», – говорит сам Роман в одном из интервью. (http://www.krsk.aif.ru/culture/na_zlobu_dna_pisatel_roman_senchin_o_zatoplennii_sel_o_vlasti_i_podvige). В рецензии на фильм Василия Сигарева «Страна ОЗ» он пишет: «Подобных Лен очень много нынче. Впрочем, их наверняка всегда было много, но раньше они были не так заметны. Лет тридцать назад их судьбы всё же более или менее устраивались – получали так называемые рабочие профессии, затем квартирки или комнаты в общежитиях, их принимали на фабрики, заводы, где не надо было думать за станком, выполняя однообразные операции; находили мужей из таких же “простых”… Теперь же они бродят по непонятному, сложному миру, пытаясь куда-нибудь приткнуться» (http://svpressa.ru/culture/article/139583). Люди, выброшенные из привычного строя жизни, блуждающие по ней в бессмысленном движении, особенно часто становятся объектами сенчинского внимания.
Но вернемся к рассказу. Словосочетание «новый реализм», которое стало термином, было услышано Романом Валерьевичем на скромной литтусовке. Он уловил фразу, которая его поразила: что именно «новый реализм способен спасти русскую литературу». Так получилось, что через эту подловленную фразу он стал «основателем нового литературного течения». Вернувшись домой с фуршета, на боевом раздражении написал статью «Новый реализм – литература нового века» (настоящее название статьи: «Новый реализм – направление нового века» http://www.ijp.ru/razd/pr.php?failp=00104600067). Вскоре в «Новом мире» появился манифест Сергея Шаргунова «Отрицание траура», о котором еще пойдет речь.
В рассказе герой Сенчина так растолковывал собравшимся дамам смысл течения: «Это не какая-то группа писателей. У нас нет правил, четкой программы. Но нельзя не согласиться, что на стыке девяностых и нулевых годов, то есть на стыке столетий, даже тысячелетий, в литературу пришло новое поколение писателей со своим языком, своим миропониманием. Это вообще оказалось первое по-настоящему свободное поколение. Его почти не затронул советский тоталитаризм, оно не знало идеологических рамок. И это поколение бесспорно оживило русскую литературу». Высказался он и относительно упреков «нового реализма» в мрачности: «Проза новых реалистов не мрачная, не чернушная, а предельно объективная. Мы показываем реальность во всем ее многообразии. Среди новых реалистов есть писатели бодрые, жизнеутверждающие, как, например, Сергей Шаргунов…»
«Будет правда жизни, будет и художественная правда», – воодушевленно заключил Роман Валерьевич. После его рассуждений в рассказе произошло два происшествия, которые заставили «очнуться от полусна однообразности»: у одной из слушательниц, румынки, случился обморок, а затем выкидыш и в завершение всех злоключений в гостиной с потолка хлынула вода. Вот такая гротескная объективация «нового реализма», после которой хозяйка квартиры изгнала мрачного героя с его «новым реализмом», сочтя его виновником всех бед. В завершение рассказа автор-герой заключает: «Описать – не поверят, скажут: сгустил». Схожее суждение высказала и соседка-почтальонша в рассказе «Чужой»: «Вот какие, Роман Валерьевич, сюжеты жизнь-то выдает»…
«Какая бы ни была литература жесткая и жестокая, в жизни бывает куда страшнее», – отметил Сенчин в интервью (http://vppress.ru/stories/Roman-Sechin-V-zhizni-kuda-strashnee-chem-v-literature-23774). Аналогичным образом и со сгущением. В качестве примера он обычно приводит свой роман «Елтышевы» и отмечает, что в реальности всё было намного трагичнее…
Сенчин не прост
Ныне маститый критик Валерия Пустовая в начале нулевых заявила о себе статьей «Новое “я” современной прозы: об очищении писательской личности», напечатанной в «Новом мире». В ней она буквально выпорола Сенчина так, что в предисловии к статье Ирина Роднянская заступалась за него и писала, что Сенчин «раздражает далеко не только одну Пустовую» и «он как заразы боится литературной лжи». Сенчин на самом деле выбрал такой путь – раздражать, отторгать. Поэтому все и опасаются, что от него то ли выкидыш произойдет, то ли вода с потолка потечет.
Тогда, в 2004 году, Пустовая считала, что «Сенчин получил признание благодаря современным ноткам и основательному охаиванию окружающей действительности», при этом «доля новизны, свежести в мироощущении Сенчина очень невелика». Далее, по мере разговора, критик всё больше распалялась. Возмущенная Сенчиным, она начала обвинять его в карьеризме: «Сенчин может стать поучительным экспонатом в музее истории литературы. К нему будут подводить юных писателей и говорить: смотрите, дети, что бывает с теми, кто выбирает литературу не как духовный путь, а как карьерную тропку. Он агрессивно сопротивляется всему оригинальному, безумному, дерзающему, восставая, по сути, против самого творческого начала».
Вслед за карьеристом Пустовая тогда разглядела в Романе еще и бюрократа: «По своей литературной стратегии Сенчин – реалист-бюрократ, следующий правдоподобию, как букве закона. Тупая сверка сюжета с ходом реальности ставит его как писателя в зависимость от деталей. Ни мысль, ни образность, ни идея, ни красота, ни, в конце концов, необходимость произведения его не беспокоят». Сенчин, по мнению критика, лишь с маниакальной настойчивостью собирает детальки, в силу чего от его текстов отдает магазином секонд-хенд или лавкой старьевщика, с соответствующим ароматом: «Детальки для сборки текста Сенчин достает не из бездонного колодца жизни, а из коробки вторсырья, как из набора юнписа». В итоге критик вообще отказывает ему в эстетическом чутье: «У Сенчина очень натянутые отношения с эстетикой. Художественное в литературе остается вне его понимания».
Однако позже, в рецензии на роман «Елтышевы» («Иск маленькому человеку»), Валерия Пустовая признала, что «автор научился делать из рефлексии литературу». Если раньше он только изучал, то теперь стал изображать и «маленького человека» увидел целиком, а не односторонне. Как считает критик, автор не прирос мастерством, а совершил «духовный прорыв, до которого Сенчин, в силу особенности своего дара, додумался». Получается, что собирание «коробки вторсырья» все-таки принесло свои плоды. В первой своей статье критик сосредоточилась на Сенчине-чужом, на том авторском двойнике, которого он сам старался изгнать. Поэтому критическая реакция была вполне объяснима и полностью вписывалась в его стратегию – значит, он добился желаемого результата.
Позже Пустовая поняла, что Сенчина, работающего на отторжении, от противного, следует воспринимать не внешне. Главное он всегда старательно прячет: «Отрицательное, от противного высказанное христианство – вот что меня поражает в прозе Сенчина. Религиозное жизнеощущение, действующее в литературе не как культурный след, ни тем паче как осознанная позиция – а своего рода духовный инстинкт. Откуда-то закрадывается в его произведения конфликт между внутренним и внешним зрениями. Автор видит только вещное и любит подчеркивать эту суженность взгляда, нарываясь на обвинения в цинизме, дурном глазе. Но динамика этого вещного в его прозе может быть понята только при опоре на законы незримой жизни: души. Эффект двойного зрения в романе “Елтышевы” выразился с новой силой».
Валерия пишет о «вывернутом религиозном инстинкте» Сенчина, «который наделен истовым отторжением от тленного, видимого, скоромимоходящего – и при этом лишен веры в его вечную незримую альтернативу. Отсюда зависшая между небом и землей, беспочвенная, отрицательная духовность его прозы, преодолевшей вещь, но не взыскавшей Бога».
С верой всё не так просто. Сенчин изучает ее, как бы проверяет крепость со всех сторон, действует от противного. Он боится обольщения миражом, а потому ведет своеобразную разведку боем. По сути, следуя известному рецепту Федора Достоевского, «вера моя через горнило сомнений прошла».
О личной вере Сенчин вкратце говорит в повести «Вперед и вверх». В ноябре 1984 года в родном Кызыле он крестился. Ему было 13 лет, обряд произошел втайне от родителей. Что подтолкнуло к этому? Размышления о смысле жизни (это позже герой «Минуса» приходит к выводу, что смысл один – борьба за пропитание): «Я тогда много думал о смысле жизни и вот додумался до того, что необходимо верить, а веру начать с крещения (чтоб всё как положено)». Пишет, что после обряда почувствовал легкость. Когда церковь вошла в моду – «я превратился в воинствующего атеиста», выбросил крестик, стал выводить героев нигилистов и богоборцев, но вскоре стал завидовать верующим, так как у них была опора в жизни, стержень. По нему выходило, что верующий отличается от неверующего тем, что у первого был “календарь жизни”, а у второго вместо него – набор одинаковых дней».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?