Читать книгу "Неизвестный нацизм: идеология и пропаганда, зерна и плевелы"

Нацистские идеологи отчасти осознавали свое незнание России: «Неоспоримым фактом является то, что в Германии исторический взгляд всегда имел западную ориентацию, с очень слабым пониманием хода истории восточного региона нашего европейского континента. Лишь очень немногие осознавали, что только сопротивление германского человека против народов Востока, то есть защита Европы от славяно-монгольских племен». Незнание всегда порождает страх, который заставляет вспоминать с содроганием то, что давно перестало быть причиной какой-либо опасности: «Нашествия гуннов, аваров, венгров, татар, Иван IV, обративший свой взор на запад, европейская политика Петра Великого, угроза России Европе в 1914/18 годах в большой исторической аллюзии относятся к одному и тому же контексту наступления большевизма на Европу». Опасность кажется существовавшей всегда и требующей покончить с ней, наконец, в этот раз: «Начиная с VI века, для германизма стала очевидной новая опасность, которая существует и по сей день: проникновение бескультурных славянских племен на места в Восточной Европе, покинутые германскими племенами».

Немцы готовы были признавать высокую культуру древних народов Востока, но никак не культуры славянского пространства Европы. Они видели в нем только место, где осуществляли культурную колонизацию – вполне мнимую, поскольку в русском культурном пространстве немцы, служащие Империи, превращались в русских, даже если сохраняли немецкие родовые фамилии. Мощь русской культуры нацисты не замечали, не признавали и видели в славянстве только пассивную среду, которую им следовало завоевать: «Взяв за образец Германию, они частично вросли в европейское культурное сообщество, даже если сами не были способны на большие культурные достижения. Особенность коренных народов, укоренившихся в европейских и азиатских степях, состоит в том, что они не способны самостоятельно произвести какие-либо длительные политические, военные, экономические или культурные достижения, имеющие ценность»; «западные славяне, как и все другие племена вышеупомянутого культурного разрыва, никогда не были способны создать собственную культуру. Здесь культурные ценности всегда создавали чисто германские или преимущественно германские силы, влившиеся в славянство».

Антропологические фантазии, не имеющие никакой научной основы, воплощались в представления о славянах как о полуазиатах: «Через рабов и более поздние монгольские набеги в Польшу проникала азиатская кровь, и таким образом расовый облик восточного польского крестьянина становился все более монголоидным». То же сказано о Восточной Европе в целом, где фантазии немцев размещали никогда не существовавшую Варяжскую империю (между Днепром и Волгой), якобы разрушенную монголами: «Для Восточной Европы эта монгольская кампания имела огромное значение в ходе всего последующего развития вплоть до наших дней. Беспокойная монгольская кровь пропитала славянские племена и придала Российской империи характер, с которым нам сегодня снова приходится вести кровавую борьбу».

Опрокидывая исторические выдумки на современность, нацисты упрекали Англию и Францию в том, что они не хотели «увидеть врага в большевистской идее, рвущейся с Востока; их заботило лишь сохранение статус-кво, установленного Версальским диктатом». Более того, Англия и Франция соблазнили Польшу и Чехословакию своей поддержкой, чтобы они отказалась от помощи Германии в противодействии советскому давлению с востока. И вот итог: «Новый Чингисхан угрожал Центральной и Северной Европе, готовилось новое нашествие славяно-монгольских народов, перед ядром германизма вновь встала задача обеспечения своего жизненного пространства. Этой монгольской буре, однако, придали особое лицо стоявшие за ней международные силы еврейства, которые погнали массы русских народов против германского рейха, чтобы сохранить свое мировое господство». «Отныне Германия не выпустит защиту Европы из своих рук, ни кровью, ни политически, ни в военном, ни в экономическом отношении. Самые ценные человеческие расы европейского пространства никогда больше не будут развращены потоками крови и идеологиями чужих рас». Еще более определенно высказался Гиммлер: «Наша задача состоит не в том, чтобы германизировать Восток в старом смысле, то есть обучить живущих там людей немецкому языку и немецким законам, а в том, чтобы на Востоке жили только люди истинно германской немецкой крови». Это недвусмысленное объявление политики геноцида в отношении славян.

Исторические аналогии, как видно из этих текстов, либо никого не вдохновляют, либо заводят в тупик – вплоть до оправдания массовых преступлений в отношении народов, которые объявляются угрозой, исходя из интерпретации событий очень отдаленных времен. Такие интерпретации для пропаганды становятся эффективными, только когда толпа уже возбуждена и заряжена ненавистью – в этом случае массе вполне достаточно символического определения «чужих» – неважно каким способом. Чем отдаленнее история, тем больше свободы фантазирования. Попытка таким образом присвоить древность оказывается самоубийственной – где не было врагов, они появляются просто по объявлению.

Русофобия немцев развивалась из незнания русской истории, а незнание порождало страх. История России выглядела примерно так. Российская Империя постоянно подвергалась нападениям монгольской Золотой Орды (о татарах немецкие историки, видимо, не имели представления). В Центральную Европу кочевники прорвались лишь в однажды XIII веке. Монголы почему-то не завоевали Империю, а помогали ей расшириться. Русские князья породнялись с монгольскими ханами и поддерживали монгольских ханов. Монголы широко привлекались к государственной службе в Москве, а великий князь Василий II любил монголов и их язык, а русских князей беспощадно преследовал. «Монголизм» имел крайне разрушительный расовый эффект: «Влияние монгольского владычества зашло так далеко, что Москва переняла монгольский образ жизни. Когда в XV веке могущественная Монгольская империя начала распадаться, Москва приняла это наследие».

Так выглядит русская история глазами нацистов. На самом деле, русская история совершенно другая.

Василий II (Темный), действительно, в 1432 получил в Орде ярлык на княжение. Но это уже не имело прежнего значения – Орда сотрясалась внутренними мятежами, и русские князья не раз громили находящих на их земле татар (уже не монгол, которых и след простыл). В 1437 году у Белева татары сначала были биты, но после неудачных переговоров сражение возобновилось, и русские полки потерпели поражение. Тем не менее, татары отступили из-под Белева. В 1439 татары подступил к Москве, но не смогли взять город и через 10 дней отступили. В 1443 году татарское войско было разбито на реке Листани. В 1444 татары овладели Нижним Новгородом, а затем Муромом. Но отступили, узнав о численности надвигающего войска Василия II. Под Муромом и Гороховцом татары были разбиты. В 1445 года в сражении у Суздаля Василий II потерпел тяжелое поражение от казанского войска и сам попал в плен. Он был освобожден за огромный выкуп и передачу нескольких городов татарам на кормление. В следующем году в результате предательства он был схвачен посланниками нижегородских и тверских князей и ослеплен (отсюда прозвище «Темный») – якобы за слишком тяжелый условия выкупа. Тем не менее, он смог вернуть себе московский трон, а в 1447 отказался посылать дань в Орду. Попытки ордынцев наказать Русь в последующие годы успеха не имели. В 1450 татары были разбиты на реке Битюг. В 1451 году татары снова осадили Москву, но смогли лишь сжечь её посад. В 1480 году Иван III, продолжив дело своего отца, окончательно избавился от зависимости от Орды – после так называемого «стояния на Угре».

Таким образом, мы видим, что немцы не имели никакого представления о том, насколько неоднозначными были отношения с Ордой, и вообще чем было Московское Царство, чем была Орда, кем они были населены и какие отношения имели между собой.

Что касается «любви к татарам», то многие рядовые воины и знатные татары служили русским князьям – чему способствовали междоусобицы в Орде. Принятие татарских воинов на службу Василием II было обусловлено предательством окружающей его русской знати, которая отдала его на пытки князьям-конкурентам. За помощь в возвращении московского трона сын казанского хана Касым получил в удел город Городец в Рязанской области (ныне – город Касимов), где образовалось зависимое от Москвы Касимовское ханство. Насколько «монголоидным» было татарское население Руси, сказать затруднительно. Татары не были монголоидами, постепенно складываясь в новую этническую группу во время их пребывания в Московском Царстве, а потом в Российской Империи. Лишь некоторые группы татар несут на себе заметные черты монголоидности. Разумеется, все это было неведомо немецким историкам, предпочитавшим миф о смешанности, по крайней мере, русской знати с татарами.

Нацисты не могли простить Петру Великому «прорубленное окно» в Европу, но вынуждены были признать, что после Полтавской битвы Российская империя стала европейской державой. Чтобы унизить этот несомненный статус (который Русь никогда не теряла, но с этим нацисты никак не могли согласиться), история Империи подается так, будто она отставала от остальной Европы на столетия. И потому заимствовала из Германии не только ученых и офицеров, но и крестьян. Якобы, именно это и составляло силу России.

Нет сомнений, что в области техники и изящных искусств Россия не была вровень с ведущими европейскими державами – Германией, Францией, Испанией и Великобританией. Но она была на голову выше в делах государственности – в сравнении с раздробленной Италией или не менее раздробленной Германией. Россия была на голову выше в военном деле. Все остальное было наверстано в течение XIX века, чему способствовало устранение последствий вмешательство в дела высшей власти немецких императриц и их немецких фаворитов. К концу века Российская империя во всех отношениях была самой выдающейся европейской державой – собственно Европой, а вовсе не ее восточной периферией.

Но и весь предшествующий период вовсе не был для Руси плачевным или «азиатским». Немецким историкам приходилось признавать, что «Петр I превратил Петербург в европейскую столицу». Правда, с оговоркой, что он не сумел «привлечь русскость к решению задач европейского государства. В XIX веке московская русскость более чем когда-либо олицетворяла собой оппозицию Петербургу и его европейскому образу мышления. По существу, старая москвофильская тенденция боролась против русского царя со времен Петра III из дома Шлезвиг-Гольштейн-Готтроп как иностранца, как немца. Немцы по-прежнему занимали важнейшие государственные должности, а офицеры с немецкими именами и германской кровью играли выдающуюся роль в петербургских гвардейских полках. Петербург все больше становился городом с типично международно-европейским характером».

Все эти домыслы не имеют под собой никаких оснований. Москва не была оппозицией, оставаясь «первопрестольной» хранительницей русского культурно-исторического начала, с которым сверял свои новации Петербург. Никаких признаков сепаратизма Московии от столицы не наблюдалось. Были, как и всюду в Европе, региональные особенности. Что касается немецкой «крови» и соответствующих фамилий, то многие немецкие аристократические фамилии ведут свое происхождение от славян, от славянских имен.

Поражение Пруссии от России в годы Семилетней войны и русские войска в Берлине (1763) в немецкой историографии не замечены, роль России в поражении Наполеона, захватившего Германию, упоминается скороговоркой, а второе вступление русских войск в Берлин (1813) не упоминается. Остается только сожаление от того, что Россия после этого сильно укрепилась, а после раздела Польши (1815) «вклинилась между немецкими землями на севере и юго-востоке». Русское влияние на европейские дела в германоцентричной истории остаются втуне. Зато обратное влияние считается решающим: «русские, вернувшиеся из Европы, сравнивали Россию с другими странами Европы, что их культура и цивилизация и, по российским меркам, чрезвычайно либеральное устройство произвели на них особое впечатление». Александра I немецкие историки упрекают за то, что он от либеральных реформ быстро вернулся к жесткому абсолютизму и расселил русских крестьян по западному пограничью в противовес полякам. Восстание декабристов расценивается как общее проявление восточно-европейского радикализма, самих декабристов немцы называют «честными и образованными людьми», хотя подавили их восстание не менее честные и образованные, но многократно более верные в своем служении Государю, Империи и русскому народу люди.

В духе большевистских выдумок, нацистские историки приписали произведение Пушкина, Гоголя и даже Тургенева революционному течению мысли. Что ни в малейшей степени не соответствует действительности.

Хотя немцами признавалась близость Александра II к прусскому королю и австрийскому императорскому дому и даже дружба с ними, позволившая объединить Германию, но эти отношения сводились к тому, что русский император «лично симпатизировал монархам Пруссии и Австрии, поскольку видел в их императорстве и королевстве воплощение традиционного правления par excellence». Не зная русской истории, немцы противопоставляли Александра II его отцу Николаю I, что есть нелепость – реформы первого были разработаны и подготовлены в период правления второго. Правда же в их оценках состояла в том, что «воля Александра II присоединить Российскую империю к Европе, превратить ее в европейское конституционное правовое государство потерпела неудачу. Освобождение крестьян в 1861 году стало внутриполитическим бременем, так как внешне освободило крестьян, но не дало им достаточно земли».

Если исходить из русской истории и интересов русского народа и других народов Империи, конституция была для России не только не ко времени, но и вообще не нужна, а освобождение крестьян было преждевременным. Вместе с тем, нельзя не признать значительных позитивных реформ – самоуправления, земства, создания народной школы, внедрения бесплатной и повсеместной медицины, массового строительства дорог.

Правление Александра III остается вообще неподдающимся осознанию немецким умом, перекошенным нацизмом – в нем видят только попытку «вернуться к абсолютистскому правлению всемогущего царя». Что русский царь начал индустриализацию России и провел реформы, разрушившие нарастающее под воздействием европейских фантазий революционное движение, как миротворец и стратег не допустил развязывания ни одной воны, немецкими историками не было замечено.

Столь же нелепы немецкие оценки личности и политики Николая II, которые конспективно повторяли большевистскую клевету. Все, что о нем смогли сказать немецкие историки времен нацизма: слишком слабый, молодой, неопытный. Они явно не знали, как будущий русский император готовился к принятию своего служения, сколько времени он правил Россией и каковы итоги его правления. Цесаревич Николай Александрович получил наилучшее военное и юридическое образование и до восшествия на престол – обширный управленческий опыт, прежде всего, в развитии Дальнего Востока. Почти четвертьвековое правление можно назвать «русским чудом» по всем экономическим, социальным и демографическим показателям.

Говоря «слишком слаб», немцы повторяли профанные оценки, основанные на финале правления: если не удержал престол, значит, не имел для этого сил. Но Николай II самым решительным образом подавил инспирированное зарубежными финансами революционное восстание 1905 года, не стесняясь применять к террористам «столыпинский галстук», но при этом сделав уступку обществу – дал ему многопартийный парламент, который потом воспитывал досрочными роспусками пересмотром избирательного законодательства. Говоря о том, что революция 1905 года была следствием «проигранной войны с Японией», немецкие историки показывают, что они ничего не понимали в событиях в России. В действительности, революция была частью войны с Японией, которую поддерживали, прежде всего, Великобритания и США, а немецкие инструкторы тренировали японских солдат. Русско-японская война была предвестником мировой войны, и на удаленном театре боевых действий Россия показала, что может быстро мобилизовать свои ресурсы и истощить ресурсы противника – к концу войны все средства ее продолжения со стороны Японии были исчерпаны. Но в войну готовы были вступить поддерживающие Японию западные державы. Именно поэтому, соглашаясь на Портсмутский мир, Николай II незначительными уступками сумел отложить начало мировой войны.

Совершенно другие источники побудили немцев написать в своей основополагающей пропагандистской брошюре о мирных инициативах Николая II на Гаагских конференциях 1899 и 1907 годов с предложением сокращения вооружений, а также о том, что в 1905 году Германия упустила шанс договориться с Россией и не допустить развязывания войны на востоке. Вместо претензий к своему правительству по этому поводу, немцы привычно списали развязывание войны проискам «масонских и еврейских сил», объявляя главным виновником Первой мировой войны Англию, пытавшуюся таким образом предотвратить рост германского флота и конкуренцию с немцами в морской торговле. Еще одним виновником войны они назвали панславизм, чем показали, что не понимали задач русской Империи – не могли мысленно перенести задачи собственного имперского строительства на русскую почву. Если Германия стремилась объединить в государстве всех немцев и стать лидером Европы, то Россия объединяла всех русских и стремилась быть лидером славянства и православного мира.

Пожалуй, единственная оценка со стороны немецких историков, которая с некоторыми оговорками не вызывает существенных претензий – это оценка революционного движения в России: «Для восточнославянской мысли характерно, что этот европейский импорт был заострен и радикализирован в России. Русский марксизм никогда не был рабочим движением в том смысле, который он пропагандировал. Он всегда был движением „интеллигенции“ и, прежде всего, „угнетенной интеллигенции“. Поэтому с самого начала еврейство играло главную роль в этой новой партии»; «русского будут преследовать, изгонять и сажать в тюрьму как «революционного идеалиста»; но он будет действовать, страдать и умирать как «мученик» за созданное человеческое «идеальное государство», через которое Европа, да и весь мир, будут искуплены. Как ни безумны были эти мысли, большая часть всей молодой русской интеллигенции всё же впала в это заблуждение»; «мы видим, как русский анархизм становится вдохновителем истории, а убийство становится средством, используемым без ограничений, жертвами которого становятся русские цари, их родственники, члены правительства и знатные землевладельцы, а также ведущие деятели остальной Европы. За этим анархизмом, однако, стоит еврейство как правитель и кнут, не желающий, однако, жертвовать своей собственной личностью».

Оговорка, которая должна выправить этот пассаж, требует снятия характерного для нацизма понимания еврейства как некоей невидимой, но исключительно могучей силы, предопределяющей течение истории.

Также немцы верно подметили важность русских задач в Сибири и на Дальнем Востоке, но пропустили восточный разворот русской политики, начавшийся еще при Николае I и особенно ярко выразившийся в политике заселения восточных территорий Российской Империи при Николае II. Немцы писали об этом так: «Для русского мышления того времени, обращенного к Европе, характерно то, что оно почти полностью игнорировало великие задачи, стоявшие в Сибири, и подходило к мобилизации огромных источников силы этого региона практически только с людьми, которые в большинстве случаев были сосланы в этот регион царями как асоциальные элементы. Часто, однако, эти ссыльные были расово ценными элементами, носителями сильной германской крови».

Без внедрения в здравые тексты расовокровных глупостей и без раздувания сверх всякой меры «еврейского вопроса» нацистская пропаганда не могла обойтись.

Русофобия в нацистской пропаганде, пока она оставалась в рамках компиляций академических текстов историков, сводилась к тому, что русским не надо в Европу, что европейская культура для русских совершенно неприемлема: «Русские правители всегда совершали ошибку, навязывая европейскую культуру своей стране без учета духовной структуры народов. Всегда оставался непереваренный культурный осадок, который вносил раздор в русские души. Это также является основной причиной того, что Россия стала типичной страной революционеров и доброхотов. По этой причине еврейский элемент и еврейское мышление смогли здесь укорениться. В своем государственном устройстве и в своих культурных устремлениях Российская империя оставалась чуждой русской душе, которая жестоко мстила за непонимание. Трагедия русского народа в том, что он не осуществил эту месть сам, а, в конце концов, в отсутствии самостоятельности, снова стал жертвой течения, принесенного ему извне – еврейского большевизма». Самокритично было бы сказать здесь, что большевизм вырос среди русских эмигрантов, получивших убежище в Европе, в том числе и в Германии. И что немецкая революционная мысль свела с ума немало русских интеллигентов.

Можно частично согласиться с мыслью, что «Марксизм – еврейский продукт, и его доктрина международного объединения эксплуатируемых пролетариев против капиталистов-эксплуататоров с целью установления бесклассового, безлюдного и безгосударственного общественного строя всегда была близка по духу и характеру мышлению и чувствам всех евреев». Но в не меньшей степени марксизм порожден немецкой философской мыслью и фантазиями французских и британских социологов и экономистов. По-еврейски можно думать, но не существует такого явления, как «еврейское мышление». Марксизм был плодом европейского мышления – преимущественно немецкого, из которого «еврейский марксизм» проистекал совершенно естественно.

Немецкая политика подыграла большевикам и воспользовалась случайными событиями, чтобы возвысить большевистскую партию до статуса партнеров по переговорам в Брест-Литовске. Большевики были только мятежниками, захватившими власть в столице и провозгласившими себя правительством без всяких на то оснований. Германия дала им государственный статус. И затем жаловались, что при власти большевиков на немецких переселенцев, которые еще в начале XIX века начали массово переезжать в Российскую империю, начались жесточайшие гонения.

Предательство Германии в отношении России началось гораздо раньше – и об этих временах официальная история гитлеровского периода вроде бы помнила, и даже детали политики Бисмарка излагала правильно, но выводы из этого делались нелогичные.

У России и Германии был общий противник – Англия, которая опасалась возвышения континентальных империй в Европе, а Россию пыталась остановить также в зоне своих интересов в Азии, на Дальнем Востоке, в северных морях. Это было понятно немцам: «Англия рассматривала это продвижение российской сферы власти на юг как угрозу своему положению в Персии и Индии». Русским также была понятна выгода от союза с центрально-европейскими государствами. По этой причине был создан Священный союз России, Австрии и Пруссии. В том числе и для подавления революций, примером которых была Франция, очаровавшая русских декабристов. Именно поэтому Николай I помог австрийцам подавить венгерский мятеж 1848–1849 гг., понимая, что он может привести к рецидиву польского восстания 1830–1831 гг. Но немцы и австрийцы тяготились поддержкой России, имея собственные планы имперского расширения. По этой причине Австрия поддержала коалиционную войну против России в Крыму – не вступая в боевые действия, но вынуждая русских держать у австрийской границы значительные силы. Тем самым Австрия блокировала продвижение Российской Империи на Балканы и действия против турок в районе черноморских проливов.

Пруссия в этот период оставалась дружелюбной России, в дальнейшем на некоторое время сохранив эту позицию – в основном благодаря тому, что Бисмарк в период свой длительной работы в Санкт-Петербурге в качестве прусского посланника сблизился с Александром II и русским вице-канцлером Горчаковым. Поддержка Бисмарка со стороны русского царя в итоге привела к объединению Германии, что было на руку России – Германия при сохранении добрых отношений с Россией становилась противовесом неверной союзническим обязательствам Австрии, а также польскому движению. Бисмарк говорил, что «независимая Польша означала бы вторую французскую армию на Висле». Не говоря уже о том, что «прикрываясь Россией, Бисмарк мог противостоять французским претензиям на власть»; «благодаря благосклонному отношению русского царя, которое вызвала дипломатия Бисмарка, Бисмарк смог взяться за великое дело объединения в ходе франко-прусской войны 1870/71 годов и предотвратить интервенцию Австро-Венгрии в пользу Франции». Бисмарк на Лондонской конференции поддержал отмену положений Парижского мира, воспрещавшего России иметь флот на Черном море. Что, впрочем, «сосредоточившаяся Россия» (по выражению Горчакова) смогла бы сделать и без такой поддержки. В 1872 году был заключен Союз трех императоров, принудивший Австро-Венгрию к миру и добрососедству.

Казалось бы, союз России с центральноевропейскими странами был основой мира и общего сдерживания Запада. Но Германия недолго хранила верность союзническим отношениям. Когда Берлинский конгресс в 1878 определял права России на присутствие на Балканах, Бисмарк сделал всё, чтобы не допустить этого, а также оставить Константинополь в руках турок. В 1879 году Бисмарк заключил тайное соглашение с Австро-Венгрией против России. Хотя внешне контакты Александра II и Вильгельма I выглядели обнадеживающе. Но взаимные уверения в миролюбии были ложными. По мере прояснения негативного отношения со стороны прежних партнеров в отношении Российской империи, она готова была сближаться с Францией. Сами немцы назвали Бисмарка «честным маклером», но его стратегия обернулась таким переделом территорий на Балканах, что нестабильность в итоге привела к Первой мировой войне. Предательство России обернулось поражением Германии. Но немцы видели ситуацию совершенно иначе – они обвиняли в развязывании конфликтов балканских славян, а Россию обвиняли в том, что она им потакает в порядке продвижения панславянской идеи. Но именно славяне были под пятой австрийцев, а не наоборот.

При Александре III все же был снова заключен Союз трех императоров и утвержден нейтральный статус трех держав. Но уже в 1885 Австрия вышла из союза. Чему способствовала Англия, интриговавшая против России. Германия в условиях нарастания напряженности на Балканах пошла в 1887 на подписание с Россией секретного перестраховочного договора о взаимном нейтралитете при войне с третьей великой державой. При этом Германия образовала Средиземноморскую актанту – заключила договор с Австро-Венгрией и Англией против Франции. «Германия оказалась зажата между двумя идеологиями, которые хотели только уничтожения этого государства: восточным панславизмом и французским реваншизмом. На стороне Германии была только Австрия». При этом в 1890 году (уже после Бисмарка) Германия отказывается продлевать договор о перестраховании. Что сразу же привело к военному союзу между Россией и Францией. Англия добилась разрыва русско-немецкой коалиции. «Трагическая вина кайзера Вильгельма II заключается в том, что он переоценил силу Германии».

Весь этот очерк предыстории Первой мировой войны кратко изложен официальными историками в брошюре для членов СС. И в нем есть признаки понимания грубейших ошибок германских политиков – в том числе и Бисмарка. Но в 1941 году, когда брошюра вышла в свет, не было и речи о том, что аналогичные ошибки совершает и Гитлер – победа казалась совсем близкой. Итог оказался тем же – Германия перестала быть суверенным государством.

Страх перед потенциальным «противником на востоке, который властвовал над территорией, превышающей всю Европу, противником, население которого также постоянно росло» поражает воображение, и склонный к философствованиям немец пишет: «И здесь мы также сталкиваемся с русским человеком в его мышлении и чувствах одновременно. Эти русские завоевательные планы обретают мистическую оболочку: европейский прогресс должен стать полезным для русского народа, но в то же время русский должен искупить народы Европы от их «испорченности»». Ответная миссия без зазрения совести – оккупация русских земель и заселение их немцами. Без всяких фантазий о какой-либо миссии, которые заменены детски-примитивным оправданием о защите Европы.

Относительно событий Первой мировой войны, разумеется, немецкая мысль не признавала своих поражений на восточном фронте. Общая картина, рисуемая германоцентричной фантазией: русских оттеснили далеко на территорию России. «Центрально-европейский регион оставался свободным от вторжения славянских и монгольских войск Российской империи, враг был оттеснен от всех границ вглубь страны». В то же время провалы на восточном фронте оправдывались отсутствием какой-либо стратегии и самого смысла войны: «ни в Германии, ни в Австрии, ни тем более между этими двумя державами не было никакой общей линии, даже отдаленной». Последствия Брест-Литовского мира по этой причине считались неудовлетворительными, поскольку «отсутствовало последнее следствие, отсутствовала идея, что делать с этими вновь завоеванными территориями».

Революция в России, позволившая немцам считать себя победителями в войне, рассматривалась как результат подстрекательства евреев и совершенно фантазийным видением социальной ситуации: «Невыносимые условия жизни общества, высокий культурный статус немногих и полуобразованность ведущих классов, с одной стороны, и наличие примитивных народов, сильно отстающих в культурном и экономическом отношении, с другой стороны, работали вместе». В этом, как и во всем остальном, немецкая историческая мысль следовала концепции большевиков, добавляя в нее лишь свой догмат о расах и евреях. Понять, что переворот в немецком доме в ноябре 1918 был прямым следствием переворота в русском доме, историки не могли – это затрагивало бы национальную гордость в момент, когда она должна была распухнуть до надменной гордыни. Тому способствовало и различие между русской армией Империи и интернациональной Красной армией СССР: «Тот, кто наблюдал за типами русских военнопленных в первой и второй мировых войнах, наверняка заметил, насколько более выражено монголоидное влияние у военнопленных нынешней войны».