Читать книгу "Лучшие годы Риты"

Глава 7

Подойдя к двери квартиры, Рита услышала плач. Маша не заходилась криком, а хныкала – жалобно, расстроенно.

Шесть утра, почему так рано проснулась? Страх, впившийся в сердце, зашевелил коготочками. Когда Рита вставляла ключ к замок, руки у нее дрожали.

Эльмира вышла ей навстречу в прихожую. Как раз в эту минуту плач в детской утих.

– Что случилось? – шепотом воскликнула Рита.

– Заболела, – шепотом же ответила Эльмира. – Вечером температура поднялась. Я тебе звонила, но ты трубку не брала.

– Телефон потеряла. Поздно было, когда нашла, – поспешно снимая плащ, объяснила Рита.

Айфон оказался именно там, где она и предполагала, – в кафе, и официант ее узнал. Она увидела пропущенный звонок от Эльмиры, но решила не перезванивать. В Москве к тому времени стояла уже глубокая ночь, а звонок был всего один, без тревожных повторов.

Она вошла в детскую. Митя сидел на диване, а Маша спала у него на руках.

– Только что успокоилась, – шепотом сказал он. – Эльмира побоялась в больницу отдавать. А по-моему, надо срочно ехать. Дышит тяжело. Круп может быть.

Вот оно! Тысячу раз Рита говорила себе, что надо уезжать в Германию. Работа, привычка, еще какое-то не вполне ясное ощущение – что значит все это по сравнению с тем, что Маша заболеет вот так, ночью, и непонятно будет, что делать?..

Забрав Машу из роддома, Рита свозила ее в Бонн, обследовала, убедилась, что, несмотря на преждевременные роды, с ребенком все благополучно, по-том, в полгода, свозила еще раз, следующее обследование собиралась сделать, когда Маше исполнится год…

«Дура! – Страх теперь не просто впивался ей в сердце, а разрывал его на части. – Вот, дождалась!»

– Можем поехать в Морозовскую, – сказал Митя. – Моя теща там работает.

– Поедем! – воскликнула Рита. – Поскорее!

За неполный год ей не приходилось обращаться ни в одну московскую детскую больницу. Да что там в больницу – даже в поликлинику: Маша росла таким здоровым ребенком, что у нее и насморка-то ни разу не случилось. И прививки ей сделали в Германии…

Но как можно было за год не найти врачей в Москве? Самых лучших врачей, есть же они, точно же, есть!

Беспечность ее была чудовищной, только сейчас Рита это осознала.

– Одевай ее.

Митя положил ребенка на диван и вышел из детской. Рита услышала, как он что-то говорит Эльмире.

Пока Рита одевала Машу, та спала. А может, это не сон был, а забытье – дыхание вырывалось из ее груди с пугающим свистом.

Когда она вышла в прихожую, ребенок вздрагивал у нее на руках, но не потому, что дрожал, а потому, что руки у Риты дрожали.

– Да что ты, в самом деле? – сказал Митя. – Она не умирает. Рита!

Наверное, заметив, что призывы к здравому смыслу не оказывают воздействия, он взял у нее Машу и напомнил:

– Оденься. Такси сейчас придет.

– Зачем такси? – Зубы у Риты стучали, она даже сама это слышала. – У меня же машина.

Он поморщился.

– Думаешь, ты способна сейчас вести машину? Давай без экспериментов обойдемся.

«Давай», – согласно подумала она.

Странно, но его слова, произнесенные без тени сочувствия, едва ли не раздраженно, заставили ее почти что успокоиться. Она не поняла, почему. Покой не охватил ее, но коснулся краем. Будто пролетела мимо в темноте ночная птица, задела крылом висок.

В такси Рита села сзади, держа Машу на руках. Митя сел рядом, и она опустила локоть, чтобы Маша могла вытянуться на коленях у них обоих.

– Успокойся, правда, – сказал он. – Теща сто лет в Морозовской работает, ее все знают. Она дежурному врачу уже позвонила, и в приемный покой тоже. Да и больница сама по себе хорошая. Дочка моя два раза там лежала, и все было в порядке.

– Да когда ж это было? – Рита вздохнула и едва не всхлипнула. – Она у тебя ведь большая уже, дочка…

Митя не ответил. Но птица покоя опустилась ей теперь уже прямо на плечо, она физически это почувствовала. Как странно!.. Рита посмотрела на Митю. Он наклонил голову, быстро коснулся виском ее виска, отстранился и повторил:

– Успокойся. Приехали.

Ложный круп определился сразу же, как только врач, молодой, долговязый и ловкий, осмотрел ребенка в приемном покое. Пришедший через пять минут заведующий отделением подтвердил этот диагноз.

– Укол сделаем и несколько часов понаблюдаем, – сказал он. – Могли бы и сразу вам ее отдать, но береженого Бог бережет. Маленькая она еще.

Раньше Рита принялась бы расспрашивать, какой укол собираются делать ребенку, тут же полезла бы в Интернет выяснять, именно ли этот укол нужен или какой-нибудь другой, заметалась бы, может, повезла бы Машу в другую больницу… Сейчас она лишь согласно кивала и смотрела на обоих врачей так, словно это сам Господь со ангелом своим спустился с небес, чтобы помочь ее ребенку.

– Я с ней останусь! – только и воскликнула она, узнав, что Машу оставляют в больнице.

– Конечно, пожалуйста, – пожал плечами врач.

И после этого Рита не отходила от ребенка ни на шаг. От укола Маша проснулась, заплакала, потом успокоилась, потом заснула снова, уже без этого ужасного свиста в груди. Рита выполняла все, что ей говорили – положите сюда, подержите ручку, теперь ватку прижмите, попросите, чтобы открыла ротик… Странно, что она совсем не испытывала ни страха, ни хотя бы тревоги.

Но даже этому Рита уже не удивлялась. Перемена, начавшаяся в ней на пустом темном кладбище, была уже необратима. И стоило ли удивляться тому, что все происходящее вокруг она воспринимает теперь по-новому?

Глава 8

– Думаешь, она выздоровела?

– Во всяком случае, дышит легко. И температуры нет.

– А вдруг у нее воспаление легких? Вдруг температура опять поднимется?

– Когда поднимется, тогда и будем думать. – Митя улыбнулся. – А пока шла бы ты спать.

– Не хочу. – Рита вздохнула. – Сама удивляюсь. Хотя чему? Это в тысяче книжек описано. Материнские инстинкты и все такое.

– Не уверен, что это надо называть инстинктами.

Они сидели напротив друг друга за столом в гостиной. Эльмира уехала домой. Маша спала в детской, дверь к ней была приоткрыта. Митя уже выпил кофе, а Ритин остывал в чашке. Ей не хотелось взбодриться, просто не было в этом необходимости. Страх, пережитый сначала в сторожке на Сан-Микеле, потом в детской, наполненной больным, свистящим Машиным дыханием, – вышиб из нее все прежние чувства. Она будто только что вылупилась из яйца, новенькой и мокрой. Это было странное ощущение. Она не знала, как вести себя в новом своем состоянии.

– А ты как здесь оказался?

Только сейчас Рита сообразила, что стоило бы этим поинтересоваться.

– Няня позвонила. Сказала, что Маша больна, ты в отъезде, по телефону не отвечаешь, она вызывает «неотложку».

– И ты приехал из Меченосца из-за ее звонка?

– Я был здесь. На Чистых прудах.

– А… почему ты мне не говорил? – самым глупым образом спросила Рита.

– Ты не спрашивала. Да и какая разница?

«У него же теща здесь, – сообразила она наконец. – И жена, значит, тоже. Да мало ли какие обстоятельства. И что это я вдруг стала с вопросами приставать?»

– Тебе идти пора? – спросила Рита, заметив какое-то его движение, быстрое и непонятное.

Ей совсем не хотелось, чтобы он уходил. Как она останется одна? Да, всю жизнь одна, но ведь никогда прежде не была она такой, как сейчас, – не чувствовала новой мокрой кожей каждое дуновение ветра и не вздрагивала от каждого дуновения.

– Могу остаться.

«Можешь или хочешь?» – подумала Рита.

Но переспрашивать не стала. Да и не успела бы переспросить.

Митя поднялся, обошел стол и Ритин стул. Она почувствовала его руки у себя на плечах. И как он прижал ее спину к своему животу, тоже почувствовала. И поняла, что он хочет остаться, потому что хочет ее.

Узкая спинка стула отгораживала от Мити только Ритины лопатки. Но все равно ей стало жаль, что она не чувствует его всем телом. Губы у нее пересохли. Желание охватило ее так же мгновенно, как в тот вечер в саду, но природа его была совсем другая. Сама она теперь была другая – с этой своей вылупленной новизной, с тем, что стала будто мокрая и потому чувствовала остро и холодно даже воздух, окружающий ее. И уж тем более Митины руки.

Руки холодными не были. Рита вспомнила, какое странное чувство охватило ее в ту минуту, когда она сидела рядом с Митей на дачном крыльце: что от него исходит тепло, но не исходит уюта. Это не изменилось. И это вновь сделалось притягательным для нее, хотя совсем недавно она смотрела на него с полным равнодушием. Отчего эти перемены, отчего бросило ее в жар два года назад и из жара потом в холод, а теперь снова в жар? Кто же это знает!..

Да если бы и существовал какой-нибудь неведомый кто-то, Рита не стала бы его об этом расспрашивать. Зачем?

Она встала, боясь обернуться. Митя отодвинул стул в сторону и прижал ее к себе уже без преград.

То есть преграды все-таки оставались: свитер, джинсы. Но свитер был в ее излюбленном странном духе, с железной молнией наискосок через всю спину, и когда Митя расстегнул молнию, Рита просто стряхнула свитер с рук. Потом и вся одежда стекла с нее на пол, она и не поняла как, ей было не до того, чтобы понимать такую ерунду.

Митя целовал ее затылок, от его дыхания у нее туманилось в глазах, а во всем теле покалывало острыми жаркими искрами. Она хотела обернуться, обнять его, но не могла, всю ее словно судорогой свело, и длилось это до тех пор, пока он сам не развернул ее к себе, и в эту минуту ничто уже не отделяло их друг от друга – ни одежда, ни тревога, ни удивление…

Кажется, это не длилось долго. Хотя Рита не поняла, не осознала времени. Когда она опомнилась, то обнаружила себя уткнувшейся лбом в Митино плечо. Он сидел в кресле, а она у него на коленях, обвив его руками, ногами, вздрагивая, сдерживая вскрики и чувствуя его вскрики у себя на губах.

Наконец они оба замерли и затихли.

– Воздержание нелегко нам далось, не находишь? – спросил Митя.

Рита услышала его слова макушкой, которой он касался теперь губами.

– Мне – легко, – ему в плечо ответила она. – Я до вот этой самой минуты даже не подозревала, как тебя хочу.

– Я бы не сказал, что прошла минута.

Она подняла глаза. Домой они вернулись в поздней утренней темноте, а теперь солнце с необычной для ноября яркостью светило в разрез муаровой занавески. Это сколько же времени они провели… вот так?

– Ну и бежит, однако, время за этим занятием! – Рита засмеялась и почувствовала, как он улыбнулся. Как его плечо улыбнулось под ее губами. – А что это было? – недоуменно спросила она.

– С кем?

– С нами.

– Ты уверена, что с нами было одно и то же?

Митино лицо было совсем близко. Рита видела глубокую вертикальную линию у него на переносице, и тьму глаз, и непонятное что-то в этой тьме.

– Да, – ответила она. – С нами было одно и то же. Я бы почувствовала, если б не так. Я знаешь какая-то стала… Как будто из яйца вылупилась. Разбила скорлупу, и вот теперь мокрая и очень ко всему поэтому чувствительная.

– Тебе холодно?

В его голосе послышалось беспокойство.

– Ты все понимаешь буквально! – засмеялась Рита.

– Не все.

Она вспомнила, как пошли когда-то всем классом в поход, попали под ливень – не ливень, а водопад какой-то небесный – и, поняв, что все равно вымокнут до нитки, стали купаться в глубоком лесном озере. Вот такое оно и было, то озеро, как его глаза – ни поверхности, ни дна, только тьма живой воды. Рита долго стояла на берегу, глядя в нее как завороженная.

Был ли Митя в том походе? Она и не помнила даже. Он всегда находился в слепом пятне ее жизни. Как могло так быть, почему? Как она не видела живой этой тьмы его глаз? Но ведь и не видела, и еще вчера думала о нем мимолетно, умом только, не прикасаясь сердцем.

– Страх – счастливое дело, оказывается, – сказала Рита.

Она сказала это вслух, но все-таки себе самой и подумала, что Митя переспросит, что она имеет в виду. Но он не переспросил. Наверное, ему это было понятно.

«А ему ведь все понятно, что я говорю, – вдруг подумала она. – И что делаю, и что собираюсь сделать. Может, потому я так долго и не понимала, что он для меня значит… Мне с ним так легко было, как будто его и нету. Нет, не так. А как будто он – это я сама, вот как!»

– Страх – счастливое дело? – переспросил он. – Потому что оживляет?

– Ага, – кивнула Рита. – Уныние, во всяком случае, страхом из меня вышибло начисто.

– А тут и я на чистое место подвернулся.

Она насторожилась. Что-то непонятное мелькнуло при этих словах в его голосе. Она встревожилась бы, но не успела.

– Мама! – донеслось из детской. – Мася!

Маша каждое утро сообщала таким образом о своем пробуждении.

– Видишь, а ты боялась, что воспаление легких, – сказал Митя. – Голос вон какой звонкий.

Рите стало так стыдно, что кровь ударила в глаза. С ней всегда так бывало: вместо того чтобы покраснеть, она бледнела, потому что стыд ударял ей не в щеки, а в глаза.

«Он ее отец, а мне даже в голову не пришло, что он ее любит, – с горячими от стыда глазами подумала она. – Ему выпрашивать пришлось, а я снисходительно согласилась, чтобы он с ней встречался. Повезло Маше с мамашей, что и говорить. Самовлюбленная идиотка!»

Но тут же, высвобождаясь из Митиных рук, она почувствовала, что он отпускает ее нехотя, и жар стыда у нее в глазах исчез, и единственным сильным чувством осталось желание. Простое желание – чтобы все повторилось, и немедленно.

– Я и не думала, что это может быть счастьем, – сказала Рита.

– Что – это? Маша?

– Маша не что, а кто. А я про тот нехитрый процесс, от которого она родилась!

С этими словами Рита вышла из комнаты. Митя засмеялся у нее за спиной. Это правда было счастье.

Пока Рита надевала халат в спальне, Маша громко высказывала свое возмущение: почему к ней не идут немедленно? Но когда Рита наконец вошла в детскую, она обрадовалась, сразу же перестала возмущаться и засмеялась.

Маша смеется и фыркает, пока Рита ее умывает, сквозь шум воды слышно, как Митя идет в кухню, запах горячего хлеба разносится по квартире, это он тостер включил…

Она в самом деле не предполагала, что все это может быть счастьем. По отдельности у нее все это бывало – правда, в разные периоды жизни, – и запах жареного хлеба в утренней тишине квартиры, и Машин смех, и шаги мужчины в кухне. И в общем-то, она могла представить все это вместе, достаточно у нее было воображения, чтобы соединить разные моменты, разные элементы своей жизни. Но вот чего она представить не могла – что соединение этих элементов является счастьем.

А сейчас – явилось. И это явление счастья поразило ее своей очевидностью даже больше, чем неожиданностью.

Как только Рита поставила Машу на пол, та сразу побежала в кухню. Пробежала, правда, недалеко – шлепнулась и поползла со скоростью радиоуправляемой собачки. Рита недавно обнаружила такую среди ее игрушек, и Эльмира сказала, что собачку принес Дмитрий Алексеевич.

Убирая Машину пижаму в стиральную машину, Рита слушала, как они с Митей в кухне говорят что-то друг другу. Может, каждый рассказывает, как прошла его ночь. Нет, Митя вряд ли рассказывает об этом ребенку, потому что… Понятно, почему. А Маша, наверное, и не помнит, что была в больнице, они ведь привезли ее оттуда спящей.

Когда Рита пришла в кухню, Маша уже сидела в своем стульчике и ела кашу. Одну ложку она старательно отправляла себе в рот и размазывала по щекам сама, две следующие ложки скармливал ей Митя.

– Когда ты успел кашу сварить? – удивилась Рита.

Он пожал плечами.

– Овсяные хлопья варятся три минуты.

Что-то ей не понравилось в его голосе. Как-то слишком холодно он это произнес.

«Я преувеличиваю, – подумала она. – Преувеличение собственных ожиданий. Из-за этого самый обыкновенный его тон кажется мне преуменьшенным».

Митя отправил Маше в рот последнюю ложку овсянки.

– Перемазалась, – сказал он. – Вымоешь ее?

– А ты? – спросила Рита.

– Мне надо идти.

Он произнес это тем самым обыкновенным тоном, о котором она только что подумала.

На нее словно ведро воды вылили.

Рита чуть не спросила, куда ему надо идти, но сумела удержать себя от этого вопроса.

– Да, я ее умою, – ответила она.

Митя встал из-за стола. Маша заулыбалась, схватила его за палец и что-то сказала с такими интонациями, что можно было разобрать смысл ее слов, хотя состояли они лишь из смешного набора букв. Последняя интонация была вопросительная. Рите показалось, что Митя понял Машин вопрос и сейчас ей ответит.

Он и ответил – улыбнулся и поцеловал Машу в макушку. Его улыбка не выглядела веселой.

Для Риты происходящее было тем болезненнее, чем неожиданнее. Но что все это для него? Она не понимала.

– Ты…

«Ты придешь?» – чуть не спросила она, пока он шел к кухонной двери.

Но опять удержалась от вопроса.

– Что? – спросил он, обернувшись.

– Ничего.

Он двадцать пять лет был ей чужим человеком, и это если еще считать учебу в одном классе хоть какой-то близостью. Он не стал ей родным после того, как она от него забеременела. Он почти год не становился ей родным после того, как она от него родила. И что значат какие-то минуты секса, даже очень долгие минуты, даже очень… захватывающие? Рита прекрасно знала цену подобным вещам. Вброс в кровь адреналина – нет, кажется, серотонина, но это не имеет значения, – а потом угасание удовольствия, которое у одного из партнеров происходит быстрее, у другого медленнее, но это не имеет значения тоже.

Как она могла принять эти адреналиновые минуты за счастье, вообще за что-то способное длиться?

Митя вышел из кухни. Открылась и, резко щелкнув замком, закрылась за ним входная дверь.

– Мама! – сказала Маша, указывая на дверь. – Папа!

Рита вздрогнула. Эльмира, что ли, научила ее, что он папа? Или он сам? Да какая, в сущности, разница? Если сам, то это не означает ничего такого, чего не было прежде. Он и не отказывался от Маши, он сам захотел с ней видеться.

«Непонятно почему, кстати. – Рита вспомнила, как бесстрастно он произнес, что ему надо идти. – Теперь еще более непонятно».

Глава 9

Лихорадочная больничная ночь не прошла для Риты бесследно. Она вообще не привыкла оставлять без последствий события, которые требовали действий.

А в том, что Машина болезнь требует именно действий, она не сомневалась. Пусть в этот раз тревога оказалась ложной, как и Машин круп, но предупреждение-то серьезное. Даже не предупреждение, а требование посмотреть правде в глаза.

То, что Рита по привычке называла своим делом, все явственнее приобретало черты упадка – сворачивалось, скукоживалось, ссыхалось. Скоро исчезнет совсем. Надо обладать особой наивностью и неопытностью, чтобы этого не понимать. Наивной она даже в детстве не была, и опыта у нее достаточно. И врать она не то что совсем не умеет, но совсем не хочет. Себе особенно. И жить в самой сердцевине неотвратимого упадка не хочет тоже. Что это значит? Что надо менять жизнь. Для того чтобы это понять, не нужна ни проницательность, ни интуиция, только самая обыкновенная логика.

Надо думать, чем она будет заниматься в Германии, и уже не только думать, а начинать этим заниматься. Это означает, что пора перебираться туда. Наверное, в Берлин: там жизнь кипит, и больше, чем в маленьком Бонне, возможностей затеять новое свое дело. И если надо ей в чем-то сейчас разбираться, то лишь в том, что за дело это будет.

Да, именно в этом должна она разбираться сейчас. А не сидеть с остановившимся взглядом в кресле, держась правой рукой за большой палец, а левой за мизинец.

Два пальца, за которые Рита держалась, служили подлокотниками, еще три – спинкой. А само кресло было сделано в виде ладони. Рита купила его в галерее на Тверской-Ямской и каждый раз, садясь в него, улыбалась, глядя на эти пальцы, на один из которых было надето блестящее кольцо.

Кроме того единственного раза, когда они с Митей сидели в этом кресле голые, сами сплетясь как пальцы. Тогда ей было не до улыбок и не до дизайнерских затей. А ему? Неизвестно.

Рита встряхнула головой, быстро пересела из кресла к подоконнику. В этом старом доме он был такой широкий, что, делая ремонт, она лишь немного продлила его в комнату, заказала к нему ящики и превратила таким образом в письменный стол. Все на нем и в нем помещалось, и можно было, работая, время от времени поглядывать на улицу; это ей нравилось.

Рита включила компьютер. Полчаса в ее распоряжении точно: Эльмира только что сообщила, что Маша попросила пить, да и дождь пошел, поэтому они зашли в кафе в саду «Эрмитаж».

Вереница цифр поплыла по экрану, но найти нужную строку таблицы Рита не успела.

Во входную дверь позвонили – раз, другой, резким двойным звонком, тройным. Никогда в жизни никто не звонил так в Ритину дверь. Просто не существовало людей, которые могли быть такими настойчивыми с нею.

Она вскочила. Сердце взлетело вверх, перекрыло горло. Пока бежала в прихожую, мерещились невероятные вещи, и самой невероятной было бы…

Рита распахнула дверь. Мити на лестничной площадке не было. Глупо было даже в глазок не глянуть. Непростительная беспечность.

Впрочем, девушка, стоящая перед дверью, опасного впечатления не производила. Конечно, любая красавица может оказаться аферисткой, но ведь Рита не старушка, к которой таковые являются под видом сотрудниц социальных служб.

– Вам кого? – спросила Рита.

«Может, религиозную литературу распространяет», – подумала она.

Красавиц, увлеченных высокими идеями, ей видеть приходилось тоже.

– Я ищу папу, – сказала девушка. – Дмитрия Алексеевича Гриневицкого. Он мне срочно нужен, а телефон у него не отвечает. Я подумала, что он может быть у вас.

Вот такая, значит, у него дочка. Похожа, и еще как. Одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Таким был бы и Митин облик, образ, если бы тяжесть жизни его не коснулась. Так тонко, правильно были бы прорисованы скулы, и морщина не пересекала бы переносицу знаком какой-то непонятной заботы, и глаза казались бы серебряными, как у этой красивой девочки, не стояла бы в них кромешная тьма…

Если что и стояло в глазах у его дочери, то упрямство. Оно было в ней главным, это Рита сразу поняла. Не поняла только, похожа ли та в этом смысле на своего отца. Ничего она о нем не знала.

– У меня его нет, – сказала Рита.

– А где он?

– Понятия не имею. Тебе лучше знать.

– Он мне врет!

Девочка даже ногой притопнула, и так сердито, что Рите показалось, искры брызнули из-под ее каблучка. Юность, темперамент, нетерпение – все это было так естественно в ней, так поэтому красиво, что Рита не сдержала улыбку.

– Вам смешно! – воскликнула девочка. – А я в Голландию на Рождество не попаду!

– Почему? – поинтересовалась Рита.

– Потому что сегодня надо сдать завучу разрешение от родителей. А его нет!

– От отца теперь разрешение не требуют, – сказала Рита. – Возьми у мамы, и достаточно.

– Это не ваше дело! – фыркнула девочка.

– Тогда зачем ты ко мне пришла? – усмехнулась Рита.

И вдруг девочка расплакалась. Это было неожиданно, учитывая ее искрометный облик.

– Давай-ка зайди, – сказала Рита. – Не обязательно всему подъезду слушать, как ты рыдаешь.

Поколебавшись немного, девочка вошла, всхлипывая, в квартиру. И, не снимая щегольскую валяную куртку, прошла вслед за Ритой из прихожей в гостиную.

– Ну? – сказала Рита. – Объясни толком, в чем дело, раз уж пришла. Как тебя зовут, кстати?

– Маша.

Рита вздрогнула – ничего себе! Но вслух изумляться не стала, а повторила:

– И что тебя так расстроило? Завтра разрешение принесешь. Не завучу, а прямо в турфирму.

– Деньги тоже надо сегодня, – вздохнула та. – Всю сумму за поездку. Он сказал, что вместе с разрешением даст. А теперь ни разрешения, ни его, ни денег!

То, что она перечисляет отца в списке неких досадных обстоятельств, кого-нибудь другого могло бы и покоробить. Но Рита не придавала значения подобным вещам. Может, такой перечень как-то характеризует эту Машу. А может, свидетельствует лишь о ее сиюминутном смятении. Или вовсе ни о чем не свидетельствует.

Рита посмотрела на стену. Эльмира вот-вот вернется.

– Какие у вас часы интересные! – проследив ее взгляд, сказала Маша. – Только стрелки, а время понятно. – И поинтересовалась: – А вы давно его любовница?

Слезы высохли у нее на щеках, в голосе слышался вызов. Но не принимать же его. Еще не хватало выяснять отношения со вздорной девчонкой! Пусть ее отец сам этим занимается.

– Сколько тебе нужно? – спросила Рита.

– Чего – сколько? – не поняла та.

– Денег. Ты сказала, тебе сегодня нужно сдать завучу доверенность и деньги. Доверенности достаточно от матери. Деньги я тебе займу. Потом возьмешь у отца, раз он обещал, и мне вернешь.

Девчонка смотрела исподлобья. Понятно было, что ей хочется сказать что-нибудь дерзкое и выйти с гордым видом. Но так же понятно было и то, что в Голландию на Рождество ей хочется поехать больше, чем показать свой независимый характер.

– Тысячу евро, – нехотя проговорила она.

– Ладно, – кивнула Рита.

И тут же вспомнила, что наличные деньги у нее как раз закончились. То есть евро закончились, да и рублей, пожалуй, в кошельке недостаточно, чтобы их купить.

После того как Рита поняла, что любой банк или все они разом могут рухнуть в любую минуту и предупреждать об этом никого не станут, она закрыла все свои депозиты и стала держать московский запас евро в банковской ячейке, а на карте только рубли для повседневных расходов.

Но эти подробности девчонке знать, конечно, не обязательно.

– Придется тебе пойти со мной, – сказала Рита.

– Зачем? – Та отвлеклась от разглядывания кресла-ладони. – Куда?

– В банк.

С каждой минутой ей все более неприятна становилась эта Маша. И глаза ее цвета темного серебра, и тонкие линии, из которых состояло все ее лицо – само совершенство. Даже то, как она наклоняет голову – точно царевна на портрете Серова, – тоже вызывало у Риты неприязнь.

Что-то в ней чужое, чуждое, в этой девочке.

«А ты ожидала, она вестник счастья? – подумала Рита. – Их не бывает».

– Ладно, пойдемте, – пожала плечами Маша.

Благодарить за готовность ей помочь она не стала. Впрочем, Рита этого от нее и не ожидала. Деньги решила ведь дать не из любви к ней, а только для того, чтобы поскорее от нее избавиться. А за это – какая благодарность?

– Тебе папа сказал, где я живу? – спросила Рита, когда они вышли из подъезда.

– Он мне ничего не говорит. Живет, как… Ладно, неважно. А вас я вычислила. Его айфон запеленговала. Бр-р! – поморщилась Маша. – Еще зима не началась, а уже снег! И к тому же мокрый. Далеко нам идти?

Она свернула волосы кольцом, заколола на затылке и набросила на голову капюшон куртки, свалянной так, что красный цвет постепенно переходил в розовый.

Все это было проделано одним жестом, необыкновенно красивым.

«Мне так никогда не научиться», – почти с завистью подумала Рита.

И тут же вспомнила, как мгновенно, легко Митя снял с нее всю одежду, и поняла, откуда у девочки способность к таким пленительным движениям. Эта мысль не прибавила ей радости.

Ей больно его вспоминать. А еще больнее сознавать, что его нет.

– Тебе идти в банк незачем, – сказала Рита. – Подожди меня вон в том ресторане.

Она показала на вывеску «Тютчевъ» на стене бело-желтого особняка. Называть рестораны именами писателей – неподалеку был еще «Чехов» – казалось ей пошловатым. Но Тютчев ведь действительно бывал в этом доме… И пусть лучше на стене будет написано его имя, чем «Мир еды» или еще какая-нибудь глупость.

– В рестора-ане?.. – с некоторой оторопью протянула Маша.

Понятно было, что в ресторан ей ходить непривычно.

– Закажи себе мороженое или что хочешь, – сказала Рита. – Я приду через полчаса.

Ближайший банк, в котором можно купить евро, находится на Тверской. Там еще и очередь, наверное. Зачем проводить время рядом с человеком, который тебя тяготит? Лучше заплатить за его мороженое.

Девочка скрылась за дверью «Тютчева». Рита позвонила Эльмире, предупредила, что вернется домой через час.

Снегопад длился недолго, и лишь прозрачная дождевая взвесь стояла теперь в воздухе, переливалась в свете фонарей. Сгущались сумерки, сияли, как будущие елочные игрушки, окна домов в Старопименовском, в витрине магазина «Английские интерьеры» на углу была устроена старинная гостиная – столы из орехового дерева, стулья, какие искал Киса Воробьянинов… Ничего не было во всем этом такого, что невозможно было бы не любить. А уж английскую мебель увидишь в любой витрине мира. Но при мысли о том, что всего этого – да чего, чего же?! – в ее жизни может не быть, Рите стало так горько и горестно, что мысль эту она тут же постаралась от себя отогнать.

Очереди в банке не было, и в «Тютчевъ» она вошла минут через пятнадцать.

– Вас ожидают, – сообщил, едва ее увидев, метрдотель.

Вид у него при этом был слегка испуганный. Войдя в зал, Рита поняла, почему.

Горели дрова в камине, отсветы огня скользили по стенам и по бледно-розовой обивке кресел, музыкант тихо наигрывал на рояле. Зал был пуст. И тем заметнее был в этом пустом зале стол, за которым сидела Маша. Он весь был уставлен тарелочками и вазочками – мороженое, пирожные, тирамису, фрукты, какой-то крем, что-то шоколадное…

– Ваша подруга сказала, вы любите сладкое… – пробормотал официант.

В его глазах тоже сквозила опаска: а вдруг девчонка обманула и за все это не заплатят?

– Обожаю, – подтвердила Рита, садясь к столу. – Это все, или ты еще что-нибудь заказала? – поинтересовалась она у Маши.

– Больше ничего. – Та улыбнулась, вероятно со всей наглостью, на которую была способна. – Ну что, принесли деньги?

Бросать деньги на стол Рита не стала. Не обязательно посторонним знать, что девчонка вышла с ними на улицу. Она открыла сумку и переложила деньги оттуда прямо Маше в карман.

– А Тютчев сюда ходил к любовнице, – сообщила та. – Как мой папа к вам. Только у Тютчева она была молодая.

– На экзамене по литературе расскажешь. – Рита закрыла сумку и попросила наблюдающего за ними официанта: – Посчитайте, пожалуйста.

Счет появился мгновенно. Маша молча смотрела, как Рита расплачивается. Девчонка тяготила так, что выдержать с ней еще пять минут было бы просто невыносимо. Всем тяготила: и красотой, и подростковым эпатажем, который взрослому человеку и эпатажем-то не кажется, потому что слишком предсказуем…

«Если придет деньги возвращать, попрошу, чтобы Эльмира у нее их взяла, даже из комнаты не выгляну», – подумала Рита, выходя на улицу.

Никогда с ней не бывало, чтобы чувства, возникающие одновременно, были так противоположны друг другу. Как соотнести печаль от неизбежной разлуки с Москвой, и раздражение, вызванное нахальной девчонкой, и горе, мучительное горе оттого, что приняла за любовь что-то непонятное, мгновенно ускользнувшее?.. Никак все это не соединишь в себе, слишком мучительно такое соединение.

Но что же? Не для того дана тебе жизнь, чтобы провести ее в тоске об утраченных иллюзиях. А для чего? Рита не знала.