Читать книгу "Наука о чужих. Как ученые объясняют возможность жизни на других планетах"

В более поздних работах – «Метафизика» (Metaphysiea, 1609–1623) и «Теология» (Theologia, 1613–1624) – Томмазо Кампанелла признал с оговорками, что космологическая система Коперника больше соответствует действительности, чем любая другая (то есть известные системы Птолемея и Тихо Браге). При этом утопист-революционер оказался куда менее сдержан в вопросе множественности миров, следуя принципу подобия: «Среди звёзд, состоят ли они из двух или из четырёх элементов, существует изменение и превращение, о чём благодаря телескопу свидетельствует и Луна, состоящая из моря и земли или как бы земли. И Венера имеет фазы подобно Луне. На Юпитере, как и на Луне, замечаются пятна. Вокруг Солнца вращаются испарения, почти затрагивающие солнечный диск, как показывают зрительные инструменты. Поэтому нет никакого сомнения, что и в небесных телах происходят те же изменения, что и на Земле… Из этого следует, что планеты не состоят из огня, а Солнце и звёзды огненны, и все звёзды суть как бы солнца, вокруг которых вращаются другие планеты, хотя и невидимые для нас… Если же кто с новым телескопом, лучшим, чем Галилеев, покажет, что небесные тела вращаются вокруг неподвижных звёзд, он даст аргумент величайшей важности в пользу того, что они являются солнцами».

Среди корреспондентов Пьера Гассенди был теолог-францисканец Марен Мерсенн, крупнейший теоретик музыки и основатель кружка парижских учёных, из которого в 1666 году была образована Парижская (Королевская) академия наук (L'Academie royale des sciences). В своей ранней работе «Известные вопросы Книги Бытия» (Quaestiones celeberrimae in Genesim, 1623) Мерсенн проанализировал все астрономические открытия, сделанные Браге, Кеплером и Галилеем, чтобы разобраться, насколько они способны опровергнуть геоцентрическую космологию. Он подтверждал, что гипотеза о множественности миров является очень сильным аргументом в пользу всемогущества Творца, однако Священное Писание не даёт чётких указаний на этот счет. В то же время и сама церковь не предоставляет серьёзных идеологических оснований для отрицания множественности миров и внеземных жителей, переводя проблему в область веры. Подытоживая, Мерсенн всё же занял нейтральную позицию, согласившись с мнением других теологов, что Бог, скорее всего, создал один мир из соображений рациональности, но никто не может запретить Ему создать в будущем любое количество миров с обитателями.

Химик, ботаник и королевский врач Пьер Борель, близкий друг Гассенди, тоже не остался равнодушным к теме: в 1657 году он выпустил трактат под длинным названием «Новое исследование, доказывающее многочисленность обитаемых миров: что звёзды суть обитаемые миры, а Земля есть звезда; что Земля находится в третьем небе, за пределами центра мира; что она вращается вокруг неподвижного Солнца, и много другого оригинального» (Discours Nouveau Prouvant la pluralite des Mondes, que les Astres font des terres habitees, et la terre une Estoile, qu'elle est hors du centre du monde dans le troisiesme Ciel, et se tourne devant le Soleil qui est fixe, et autres choses tres-curieuses). Содержание трактата полностью соответствует названию, то есть Борель в очередной раз попытался утвердить гелиоцентрическую космологию, доказывая при этом, что, по аналогии с Землей, все небесные тела должны быть населены. Обещанная «оригинальность» сводилась к тому, что учёный предлагал вступить в непосредственный контакт с инопланетянами путём организации межпланетных сообщений на воздухоплавательных аппаратах.

Ещё один мыслитель XVII века, считающийся учеником Пьера Гассенди и внёсший заметный вклад в начала ксенологии – поэт-философ Эркюль Савиньен Сирано де Бержерак, отличавшийся атеистическими взглядами. Его самым знаменитым сочинением стала сатирическая утопия под общим названием «Иной свет» (L'Autre Monde), которая состояла из двух частей, опубликованных, увы, после смерти автора: «Комическая история государств и империй Луны» (Histoire comique des Etats et Empires de la Lune, 1657) и «Комическая история государств и империй Солнца» (Histoire comique des Etats et Empires du Soleil, 1662).

Некий любознательный дворянин, от лица которого ведёт повествование Сирано де Бержерак, вступил в спор с друзьями по поводу природы Луны; при этом сам он полагал, что «Луна – такой же мир, как наш, причём наш служит для него луною». Он решил проверить теорию практикой и вознёсся в космос, используя склянки с утренней росой, однако до цели своей не добрался, а свалился на территорию Новой Франции (Канады). Через беседу дворянина с местным губернатором Сирано де Бержерак изложил свои взгляды на проблему множественности обитаемых миров: «Никак нельзя признать правдоподобным, что Солнце – огромное тело, которое в четыреста тридцать четыре раза больше Земли, – зажжено только для того, чтобы созревала его мушмула и кочанилась капуста. Я далёк от такой дерзости и полагаю, что планеты – это миры, вращающиеся вокруг Солнца, а неподвижные звёзды – тоже солнца, вокруг которых тоже есть планеты, то есть миры, которые мы не видим из-за их малой величины, а также потому, что их заимствованный свет не доходит до нас. Ибо можно ли представить себе, что эти огромные шаровидные тела всего лишь мёртвые пустыни, в то время как наги, только из-за того, что мы по нему ползаем, создан ради дюжины надменных плутов и предназначен господствовать над всеми остальными?»

Затем персонаж вновь пытается добраться до Луны, придумывая разнообразные способы, и самым эффективным оказывается связка пороховых ракет, загорающихся по очереди.

Рис. 8. Полёт Сирано на Луну при помощи пороховых ракет. Иллюстрация Лоренца Шерма из первого тома собрания сочинений Сирано де Бержерака, изданного в Амстердаме. 1710 год.

В результате он упал на лунную поверхность и оказался в Эдеме, что подтвердил местный житель – землянин Илия. Выяснилось, что Адам и Ева жили здесь в начале времен, однако сбежали на Землю, опасаясь гнева Бога за нарушение запрета. Впрочем, Луна обезлюдела ненадолго: до райского сада сумели добраться Енох и Ахав, от которых произошли «луниты» (lunaires). Вскоре любознательный путешественник получает возможность познакомиться и с «лунитами»: «Оказалось, что туловище и лицо у них как у нас. Это диво напомнило мне то, что некогда рассказывала мне кормилица о сиренах, фавнах и сатирах… Один из этих полулюдей-полузверей схватил меня за шиворот, подобно тому как волк хватает ягнёнка, вскинул себе на спину и понёс в их город, где я ещё более изумился, убедившись в том, что это действительно люди, хотя они все до одного ходили на четвереньках… Поразмыслив над этим впоследствии, я пришёл к заключению, что в таком положении тела нет ничего удивительного; особенно я убедился в этом, вспомнив, что пока у детей нет других наставников, кроме природы, они ходят на четвереньках и становятся на две ноги только по наущению кормилиц, которые приучают их к этому…»

Поскольку путешественник кажется «лунитам» забавным зверьком, они пристраивают его выступать перед зеваками на ярмарках, где он случайно встречается с «демоном Сократа», который родился на Солнце и бывал на Земле, просвещая философов и политиков, в частности, Кампанеллу и Гассенди. «Демон» вызволяет персонажа из рабства и представляет его местному двору, после чего преподает основы прогрессивной атомистической космологии и знакомит с тем, как функционируют местные монархии, которые во многих аспектах могли бы стать образцом для земных. Домой персонаж вернулся опять же благодаря случайности: беседуя с умирающим святотатцем, он становится свидетелем явления дьявола и, вцепившись в уносимую душу, переносится на Землю.

Во второй части утопического сочинения, которую Сирано де Бержерак не успел завершить, история продолжается: любознательный дворянин, побывавший на Луне, публикует книгу о своих приключениях и становится очень известным, однако его обвиняют в колдовстве, и даже активное заступничество графа М. де Колиняка не устраняет угрозу. В результате персонаж попадает в тюремную башню, где строит герметичную машину с особым хрустальным шаром, который за счёт перепада давлений под действием солнечных лучей поднимает её в космос. Сама собой машина летит к Солнцу.

Рис. 9. Полёт Сирано на Солнце при помощи специальной машины. Иллюстрация Лоренца Шерма из второго тома собрания сочинений Сирано де Бержерака, изданного в Амстердаме. 1710 год.

Очутившись на его поверхности, персонаж продолжительное время блуждает в сюрреалистическом мире, не имеющем центра, пока не просыпается под сенью золотого дерева с серебряными ветвями, изумрудными листьями и алмазными цветами. Плод, выглядящий как большой гранат, падает к ногам дворянина и оборачивается королём, правящим деревом, которое представляет собой целый народ. Пока король-гранат излагает историю своего государства, дерево распадается на тысячи мелких существ, окруживших собеседников и устроивших дикую пляску. Выясняется, что они могут составить любое животное или любой необходимый предмет: например, часть подданных короля-граната способна превратиться в реку, а другая часть – в корабль, после чего король со свитой отправятся в плавание.

После беседы с полиморфными существами персонаж встречает феникса, который сопровождает его в королевство птиц, но те отказываются признать в нём разумное создание, поскольку внешний вид землянина не похож на их собственный: «У него нет ни перьев, ни клюва, ни когтей, так как же у него может быть душа?» Тем не менее персонажа судят и приговаривают к «печальной смерти»: он должен сидеть на кипарисовом дереве и слушать заунывное пение птиц, пока не скончается от меланхолии. Однако вскоре власть в королевстве сменилась, и землянин был помилован. В ходе дальнейших странствий он встретил Кампанеллу, который устроил ему экскурсию по чудесным местам Солнца, и Декарта, прибывшего сюда сразу после смерти.

В «Ином свете» соединены утопия, сатира, философия, эзотерика, оккультный символизм и передовые научные знания. Но главное, перед нами самый ранний образчик фантастики нового времени, которая в игровой форме и на литературном языке (не на латыни!) пытается рассуждать о проблемах, находящихся за гранью обыденности.

Сочинение оказалось очень своевременным. Если вспомнить исторический контекст, в котором идея множественности обитаемых миров развивалась вопреки ожесточённому сопротивлению церкви, то мы увидим расширяющуюся экспансию Европы, охватывающую практически весь земной шар: её культура, как губка, начинает впитывать непривычные географические и этнографические образы, которые немедленно получают своё отображение в литературе. В связи с этим сама собой возникла проблематика относительности европейской морали, условности традиционных норм поведения и канонов, которые казались незыблемыми, что подмывало и непреклонную позицию церкви. Описания экстравагантных путешествий в иные миры, которые отлично ложились на этнографические открытия и средневековую мифологию, стали мощным инструментом для переосмысления действительности.

Точнее других общие соображения по этому поводу выразил известный пуританский теолог Ричард Бакстер в трактате «Основания христианской религии» (The Reasons of the Christian Religion, 1667): «Я знаю, что вопрос об обитаемости миров остаётся под сомнением. Но если принять в расчёт, что на Земле нет того уголка в воздухе, в воде, на суше, который не был бы обитаем, что люди, четвероногие, птицы, рыбы, насекомые или земноводные занимают почти всё пространство, тогда становится вероятным, можно сказать, даже достоверным, предположение, что другие части Творения, более обширные и более важные, чем наша Земля, также обитаемы; несомненно, на них существуют обитатели, которые по своей величине и развитию соответствуют относительным размерам светила, служащего им местообитанием. Число существ, обитающих на Земле, относится к числу обитателей остальных миров приблизительно как единица – к ми л лиону».

Таким образом, во второй половине XVII века французские и английские мыслители считали вопрос о существовании инопланетян решённым, расходясь лишь в отношении распространённости миров, то есть наличия других планетных систем, кроме нашей. При этом, заметим, все они приняли планетарный детерминизм как гипотезу о том, что инопланетяне, скорее всего, сильно отличаются от землян по анатомии, физиологии и образу жизни, поскольку на формирование облика живых существ оказывают влияние природные условия родных миров. Более того, отдельные авторы предприняли попытки вывести некий универсальный закон, согласуясь с которым можно было бы с некоторой долей уверенности сказать, как выглядят инопланетяне: больше они землян или меньше, массивнее или легче, человекоподобные они или нет.

Начала ксенологии были заложены, а своё развитие она получила в новорожденном направлении литературы – научно-популярной прозе.

1.4. Населённый космос

Основоположником научно-популярной литературы по праву считается Бернар Ле Бовье де Фонтенель, среди трудов которого особо выделяется сочинение «Беседы о множественности миров» (Entretiens sur la pluralité des mondes, 1686).

Рис. 10. Титульный лист одного из изданий книги Бернара де Фонтенеля «Беседы о множественности миров». 1701 год.

Хотя де Фонтенеля ждала юридическая карьера, он рано увлёкся литературой и полностью отдался ей: писал стихи и пьесы, работы по истории театра. Параллельно он интересовался философией, и ему пришла в голову счастливая мысль соединить вековую мудрость человечества с рассказом, доступным пониманию обычных людей. Метод оказался плодотворным, принёс ему известность и членство в трёх французских научных академиях.

Одним из источников вдохновения для де Фонтенеля стали работы французского математика Рене Декарта, прежде всего «Первоначала философии» (Principia Philosophiae, 1644), в которой тот изложил новую физическую систему мира, оказавшуюся ещё более революционной, чем предложенная Галилеем, и давшую толчок к появлению нового направления в осмыслении Вселенной, которое позднее получило название «картезианство» (от Cartesius – латинизированного имени Декарта). «Первоначала философии» были написаны в качестве развития идей Аристотеля, хотя и с критических позиций по отношению к античному предшественнику. Трактат довольно обширен по кругу затрагиваемых вопросов, но особое место в нём занимает космология, основанная на соображениях, которые ближе всего к классическому атомизму. Декарт, как мы помним, был очень впечатлен тем, сколь сурово церковь поступила с Галилеем, поэтому излагал свои умозаключения предельно осторожно: «Всё, о чём буду писать далее, предлагаю лишь как гипотезу, быть может и весьма отдалённую от истины». При этом он высказывал уверенность, что геоцентрическая космология имеет под собой больше убедительных доказательств, чем гелиоцентрическая, то есть заранее солидаризировался с позицией Рима. Однако в дальнейшем Декарт пошёл на уловку, доказывая, что, будучи центральным телом, Земля всё же находится в движении.

В начале Творения мир представлял собой хаос мельчайших частиц – «смешение всех частей вселенной». Однако со временем под действием физических законов, определённых, разумеется, Богом, частицы пришли к существующему порядку и продолжают оставаться в вихреобразном движении, из которого формируется всё сущее. В центре одного из вихрей находится Солнце, а Земля движется вокруг него внутри собственного вихря, относительно которого остаётся неподвижной. Таким образом гелиоцентрическая и геоцентрическая система согласуются друг с другом, а современные астрономические наблюдения перестают противоречить церковным догматам. Далее философ-математик распространял предложенный принцип на звёзды, показывая гипотетическую возможность существования других планетных систем, находящихся внутри своих вихрей, которые из-за удалённости мы различить не способны.

Декарт построил схему, которая при всей правоверности давала его последователям основу для обобщений в духе концепции множественности обитаемых миров. Что касается его самого, то по проблеме инопланетного разума математик высказывался редко и исключительно в переписке. Вот, например, что он отвечал в 1647 году своей покровительнице, шведской королеве Кристине, на её вопрос о том, можно ли считать вероятным, «что у всех этих звёзд есть жители или, точнее, что у них есть земли, наполненные существами, которые более умны и совершенны, чем мы»: «Мне кажется, что акт творения и другие благости, которые Бог даровал человеку, не устраняют возможность, что он, вероятно, дал их и бесконечному количеству других существ. И даже если из этого соображения прямо не следует, что могут быть разумные существа на звёздах или в другом месте, я не вижу, что была бы какая-либо причина, согласуясь с которой можно доказать, что нет, не могут быть; однако я всегда оставляю эти вопросы без развития, предпочитая не отрицать и не подтверждать что-либо».

Гибкая позиция Декарта не стала защитой от нападок церкви: многие его труды были внесены в Индекс запрещённых книг, а картезианство не поощрялось. Однако именно его «вихревую» космологию взял за основу Бернар де Фонтенель, когда решил написать первую популярную книгу по астрономии, в которой для привлечения читателя особо освещалась тема существования инопланетян, давно вышедшая за узкие рамки философских дискуссий.

«Беседы о множественности миров» состоят из шести «вечеров», в первом из которых автор вместе с любознательной маркизой обсуждает основы гелиоцентрической системы мира, а в пяти остальных – все планеты Солнечной системы, известные на тот момент, и невидимые планеты у соседних звёзд.

Нужно отметить, что под «мирами» де Фонтенель понимал не только обитаемые планеты (Солнце и звёзды в его интерпретации были необитаемы, поэтому «мирами» не считались), но и любые населённые области Вселенной, что было явным откликом на открытие микроорганизмов, первое сообщение о котором нидерландский натуралист Антони ван Левенгук, изобретатель микроскопа, опубликовал в 1676 году. Например, де Фонтенель сообщал: «Листок дерева – это не что иное как маленький мир, населённый невидимыми червячками, которым этот листок кажется невероятно большим. Они различают на нём горы и пропасти, и между червячками с одного конца этого листка и другого сообщение ничуть не лучше, чем между нами и нашими антиподами».

Здесь мы видим квинтэссенцию идеи космологического подобия микромира и макромира (параллелизм), из которой вырос более поздний космизм и на основе которой французский популяризатор делает значительные обобщения, населяя жизнью всё обозримое пространство: «Даже в очень твёрдых видах камней были найдены бесчисленные маленькие черви, расположившиеся там повсюду в неосязаемых пустотах и питающиеся ничем иным, как твёрдой материей этих камней, которую они точат. Вообразите себе, сколько их там, этих крохотных червячков, и в течение скольких лет они могут существовать одной песчинкой. Пользуясь этим примером, замечу вам, что если бы Луна была всего-навсего каменистой массой, я предпочёл бы думать, что её истачивают луножители, чем считать, будто их там нет вовсе. Наконец, всё ведь живёт, всё одушевлено: допустите существование всех этих вновь открытых животных, а также всех тех, которые, как это легко понять, ещё могут быть открыты, добавьте сюда и тех, что мы всегда здесь видели, – и вы, конечно, поймёте, что Земля сильно заселена и что природа весьма щедро разбросала по ней живые существа – настолько щедро, что ничуть не страдает оттого, что половина их недоступна зрению. И неужели вы считаете, будто, доведя здесь свою плодовитость до крайности, она для всех остальных планет осталась настолько бесплодной, что не произвела там ничего живого?!»

Таким образом, Бернар де Фонтенель сформулировал одну из центральных гипотез ксенологии, с которой мы встретимся ещё не раз: на Земле жизнь, в том числе микроскопическая, распространилась всюду и везде – можем ли мы отказать другим мирам в её наличии? Кроме того, популяризатор был сторонником теории непрерывного самозарождения жизни в гниющих жидкостях, которая в то время считалась практически доказанной, поэтому мог утверждать, что его соображения зиждутся не на умозрительной вере, а на строго научных данных.

Как и многие из предшественников, де Фонтенель исходил из того, что формы, которые приобретают инопланетяне, зависят от местных условий, причём при моделировании облика и особенностей поведения гипотетических существ он опирался на земные аналоги. Например, рассуждая о жителях Меркурия, который наиболее близок к Солнцу и, соответственно, имеет знойный климат подобно земной экваториальной зоне, он писал: «Должно быть, они обезумевают от бушующих в них жизненных сил. Я думаю, что у них совсем нет памяти – не более, чему большинства негров; что они никогда ни о чём не размышляют и действуют лишь по прихоти и внезапному побуждению; наконец, что именно на Меркурии находятся сумасшедшие дома Вселенной». Видно, что, несмотря на прогрессивные взгляды, французский популяризатор был заражён европейским шовинизмом, поэтому, кстати, отказывался признать за инопланетянами какие-то выдающиеся достоинства по сравнению с человеческими, что делали другие авторы, размышлявшие на сходные темы. К примеру, ему показался малоинтересным Марс, который, как он полагал, мало чем отличается от Земли, поэтому и ждать от местных обитателей чего-то особенного не приходится.

В то же время де Фонтенель выражал в «Беседах…» уверенность, что когда-нибудь известные проблемы преодоления пространства между мирами будут тем или иным способом решены, и земляне смогут вступить в контакт с жителями других планет, прежде всего с селенитами. И пожалуй, французский популяризатор был первым, кто задумался о том, что такой контакт окажется шокирующим для его участников: «Бьюсь об заклад, что я заставлю вас признать вопреки всякому разуму, что может наступить день, когда между Землёй и Луной установится связь. Представьте себе в уме, в каком состоянии была Америка до открытия её Христофором Колумбом: жители её пребывали в полной безвестности; им совершенно неведомы были науки и даже самые простые и насущно необходимые искусства. Они ходили нагими, и единственным их оружием был лук. Мм и в голову не приходило, что люди могут ездить на животных… Однако же в один прекрасный день… престранное зрелище, столь неожиданное, явилось их взору: огромные предметы, казалось, имевшие белые крылья, летевшие по морю и изрыгавшие со всех сторон огонь; предметы, собиравшиеся высадить на берег незнакомых людей, как чешуёй покрытых железным вооружением, легко справлявшихся с бросавшимися на них дикими животными и державших в деснице молнии, с помощью которых они сокрушали любое противодействие. Откуда явились они? Кто смог привести их сюда по морю? Кто дал в их распоряжение огонь? Не дети ли это Солнца? Ибо, конечно, это не люди».

Доступное изложение идеи множественности миров, дополненной «вихревым» атомизмом Декарта, оказалось необычайно востребованным среди образованных людей на излёте XVII века. Можно даже сказать, что Бернар де Фонтенель суммировал аргументы предшествующих споров, указав на дальнейшие пути развития космологии и ксенологии. Хотя «Беседы…» почти сразу после первого издания попали в Индекс запрещённых книг, они нашли читателя, многократно переиздавались и были переведены на все европейские языки, причём часто переводы снабжались приложениями, в которых учитывались новые астрономические наблюдения. Кстати, и сам автор выпустил в 1708, 1724 и 1742 годах расширенные версии своего труда, а в возрасте девяноста пяти лет подготовил ещё более фундаментальную (хотя и насквозь ошибочную) работу под названием «Картезианская теория вихрей» (Theorie des tourbillons Cartésiens, 1752).

Разумеется, у «вихревой» модели были и ярые противники, которые тем не менее оставили заметный след в ксенологии. Среди них стоит упомянуть французского историка-иезуита Габриэля Даниэля, выпустившего остроумный памфлет «Путешествие в мир Декарта» (Voiage du monde de Descartes, 1690). В нём автор беседует с умудрённым жизнью картезианцем, который посвящает его в тайну астральных путешествий и приглашает в полёт к другим планетам. Прежде всего они отправляются к Луне и там встречают души великих античных философов: Сократа, Платона и Аристотеля. Из разговора с ними путешественники узнают, что Луна – материальный объект, подобный Земле, но, вопреки мнению упоминаемого в тексте Сирано де Бержерака, населена не существами во плоти, а разнообразными духами. Посетив лунные города, построенные согласно замыслам утопистов прошлого (например, там есть республика Платона), путешественники отправляются в «мир Декарта», преодолевая космические расстояния со скоростью «несколько миллионов лье в минуту», и достигают бесконечных пространств, которые наполнены частицами «первоначальных веществ», где восседает Рене Декарт собственной персоной. Здесь автор памфлета вступает с Декартом в спор, выдвигая многочисленные аргументы против «теории вихрей», однако чем дальше, тем больше его сознание меняется, и Даниэль осознаёт, что сам становится картезианцем. Затем он наблюдает образование вихря, из которого формируется звезда, подобная Солнцу, и планеты. Иезуит высмеивал модель Декарта и концепцию множественности обитаемых миров, однако его сатирический запал поняли не все, и памфлет переводили на английский, итальянский и голландский языки как трактат в поддержку картезианства.

Если «Беседы…» Бернара де Фонтенеля были одним из первых трудов молодого прозаика, то книга «Космотеорос» (ΚΟΣΜΟΘΕΩΡΟΣ, sive De Terris Coelestibus, earumque ornatu, conjecturae, 1698) Христиана Гюйгенса стала подведением итогов многолетних размышлений этого великого нидерландского астронома. Научную деятельность Гюйгенс начал как математик, затем занимался механикой, разрабатывал маятниковые часы, выпустил множество трактатов по физическим явлениям. Изучая оптику, Гюйгенс сумел усовершенствовать телескоп, благодаря чему в 1655 году открыл Титан, крупнейший спутник Сатурна, а в 1657 году разрешил загадку аномалии, наблюдавшейся у этой планеты-гиганта: оказалось, что Сатурн окружён огромным и тонким кольцом. В 1672 году он обнаружил снежную шапку на южном полюсе Марса, позднее описал туманность Ориона и наблюдал двойные звёзды. Основываясь на гелиоцентризме, учёный вывел величину солнечного параллакса и предпринял попытку оценить расстояние до Сириуса. Поэтому книга «Космотеорос» была во многом основана на личных исследованиях автора.

«Космотеорос» обращен к Константину Гюйгенсу, и в предисловии автор писал, излагая свое кредо: «Почти невозможно, мой дорогой брат, чтобы принимающие систему Коперника и действительно убеждённые в том, что обитаемая нами Земля есть одна из планет, обращающихся вокруг Солнца и от него получающих свет, не были убеждены вместе с тем, что шары эти украшены произрастаниями и даже обитаемы, как наш земной шар». Книга состоит из двух частей: в первой учёный излагал общие соображения об обитаемости планет, во второй обсуждал условия обитаемости для каждой из планет Солнечной системы. Астрономические данные Гюйгенс увязывал с теми знаниями, которые успели накопить натуралисты. Например, он пишет, что вода служит источником жизни на Земле, следовательно, её наличие в других мирах является одним из обязательных условий существования инопланетян. По аналогии, продолжает Гюйгенс, мы имеем все основания предположить, что жизненный цикл у них такой же, как у землян, то есть животные и растения на соседних планетах точно так же рождаются, размножаются и со временем умирают. Скорее всего, они похожи на нас и по устройству своего тела, и по присущему им разуму, пользуются органами чувств для тех же целей, что и мы. Соответственно, разумные обитатели, подобно людям, культивируют науку, хотя «искусство писать, вычислять, измерять», по всей вероятности, менее совершенно, чем на Земле. Инопланетяне должны быть снабжены руками, чтобы изготавливать орудия, ногами, чтобы преодолевать расстояния, и одеждой, чтобы укрываться от холода и дождей. Можно допустить, что они строят себе дома по правилам архитектуры, знают мореходное дело, умеют воевать и вести торговлю.

Из «Космотеороса» прямо следует, что Христиан Гюйгенс был одним из сторонников антропоморфической ветви ксенологии, коих мы встретим немало. И в логичности его построениям отказать трудно. Вот как он, например, обосновывает необходимость наличия рук у разумного существа: «Как бы эти люди могли пользоваться математическими инструментами, телескопами, чертить карты и планы, не будь у них рук?.. Допустите, в самом деле, что вместо рук природа снабдила бы человека копытами лошади или быка; очевидно, людям невозможно было бы тогда построить ни одного дома, несмотря на то что они были бы одарены разумом; они могли бы говорить тогда только о еде, браке, защите. У них не было бы ни науки, ни истории прошедших веков; в общем, они напоминали бы животных. Что могло бы заменить им руки, при помощи которых изготавливается столько необходимых нам и полезных вещей?» Гюйгенс, конечно, знал, что в природе встречаются и другие «хватательные органы», поэтому, перечисляя их (хобот, клюв и тому подобные) и утверждая свою точку зрения, показывал, что именно рука – самый совершенный «инструмент» для преобразования мира.

О городах и жилищах инопланетян Христиан Гюйгенс писал следующее: «Есть основания думать, что они строят себе дома, так как там также бывают дожди, как и у нас; на Юпитере прямо видны переносимые ветром облака… Для защиты от атмосферных осадков, ветров, холода люди нуждаются в палатках, хижинах или домиках. Но почему же им довольствоваться хижинами, домиками? Нет причины, препятствующей им строить себе роскошные здания, подобные нашим».

Развивая тему обитаемости Юпитера и Сатурна, Гюйгенс сообщал, что на этих планетах должно быть хорошо развито мореплавание, потому что есть спутники, наблюдение за которыми облегчает навигацию и картографирование. Затем астроном переходил к обсуждению искусства и заявлял, что инопланетяне должны испытывать такой же трепет перед хорошей музыкой, как и мы. Словом, он считал обителей иных миров братьями и полагал, что Бог наделил их теми же благами и умениями, что и землян.

При этом Гюйгенс, населяя человекоподобными существами все известные планеты и невидимые миры у других звёзд, решительно отказывал в обитаемости Луне, Солнцу, спутникам Юпитера и Сатурна. В своей книге он утверждал, что в ходе многолетних наблюдений ему не удалось обнаружить на Луне каких-либо изменений, указывающих на наличие воды, рек или атмосферных явлений типа грозовых бурь, а так называемые моря, скорее всего, являются впадинами с тёмным грунтом. Продолжая использовать принцип подобия, Гюйгенс приходил к выводу, что такими же безжизненными должны быть и спутники планет-гигантов. Что касается Солнца, то он считал царящие там условия ещё менее подходящими для возникновения жизни, чем даже условия Луны.

«Беседы…» Бернара де Фонтенеля и «Космотеорос» Христиана Гюйгенса подводили промежуточный итог в развитии идеи множественности обитаемых миров, которая шаг за шагом вырастала в полноценную ксенологическую теорию со своими оригинальными внутренними направлениями, которые мы в дальнейшем будем называть антропоморфическим (утверждающим человекоподобие инопланетных разумных существ) и полиморфическим (утверждающим широчайшее разнообразие разумных форм).